Жанр: Боевик
Бешеный 1-16 (весь). Биография отца Бешеного
...пособны на такую гнусность. За пару недель, что мы прожили вместе,
каждый из них делился с остальными, хотя и делиться-то особенно было нечем:
ребята попались примерно моего социального положения, и никому из троих не
присылали из дому больше пятнадцати - двадцати рублей в месяц. Получив
стипендию, большую ее часть приходилось раздавать за прошлые долги, потом
опять занимать до "стипухи". Многие из нас попадали в этот замкнутый
финансовый круг...
Так что утрата моей "стипухи" ощутимо ударила не только по мне, но и по
ребятам, которые чуть-чуть подкармливали меня, надеясь, что и я отплачу тем
же.
Этот месяц прошел для меня несколько легче, чем тот голодный, что я
провел во ВГИКе, но его тоже навеки запомнил мой желудок. К счастью, в
столовых МГУ был не только бесплатный чай, как во ВГИКе, но и хлеб, и
капуста как добавка к гарниру. Наверное, это оплачивалось профкомом
университета, чтобы подкормить малоимущих студентов. Во всяком случае, меня
это здорово выручило в тот месяц и в буквальном смысле спасло от голода. Я
набирал две неглубокие тарелки квашеной капусты, несколько кусков хлеба, два
стакана сладкого чая и набивал этим свой желудок.
Понимая, что Вадим Константинович и так сделал для меня немало, да еще
из гордости я скрыл от него свою потерю, но однажды на занятиях по
физкультуре глядя на мое осунувшееся лицо, он стал допытываться, что
случилось и не болен ли я. Стыдясь, я увиливал от точных ответов, но кто-то
из ребят не выдержал и сказал, что у меня увели стипендию. Вадим
Константинович очень рассердился и впервые накричал на меня, обозвав
"неблагодарным мальчишкой".
На следующий день он принес мне путевку профкома в профилакторий,
находящийся на втором этаже главного здания на Ленинских горах. Калорийное
трехразовое питание, медицинское наблюдение и обследование, тренажеры,
бассейн. Целый месяц я поправлял здоровье, до отвала набивая брюхо вкусной
пищей.
А когда путевка закончилась, Вадим Константинович вручил мне талоны "на
дополнительное питание". По этим талонам я мог питаться или отовариваться
продуктами в любой студенческой столовой МГУ на два рубля в день!!!
Представляете, целых шестьдесят рублей в месяц! Чуть ли не две
дополнительные стипендии!
Эти талоны Вадим Константинович выбил для меня в профкоме МГУ как
лучшему спортсмену университета из малоимущей семьи, нуждающемуся в
улучшенном питании, и я их получал по пять-шесть месяцев в году. Учиться
стало гораздо веселее...
Учеба на химическом факультете запомнилась еще одной интересной
историей...
Как-то я познакомился со студенткой психологического факультета из
Восточной Германии. Звали ее Хильтрауд Мертен. У нас очень быстро завязались
близкие отношения, и мы встречались несколько месяцев. Она увлекалась
фотографией, и у меня сохранилось множество ее снимков, на которых
запечатлена почти вся история нашего романа. В том же шестьдесят пятом году
она пригласила меня к себе в Германию на два летних месяца.
Оформляя поездку, я очень боялся, что Органы меня не выпустят из
страны. К тому времени мои спортивные достижения уже привели меня в сборную
команду студенческого спортивного общества "Буревестник". То ли сыграла роль
хвалебная характеристика университетского "треугольника": парткома, профкома
и комитета ВЛКСМ, поддержанная ходатайством Ректората; то ли тот сотрудник в
Органах, у которого находились нелестные сведения обо мне, был в отпуске; то
ли там посчитали, что в Восточную Германию меня можно выпустить, но мне
выдали заграничный паспорт и туристическую визу.
Семья Хильтрауд проживала в небольшом городке Нойштадт-Глеве,
затерявшимся недалеко от Шверина и Ростока. Нойштадт-Глеве расположен у
живописнейшего озера, на берегу которого находился и санаторий для больных
туберкулезом. Но прежде, чем приехать туда, мне пришлось несколько дней
дожидаться Хильтрауд в Восточном Берлине: вышло так не по моей вине.
Я впервые оказался за границей и был просто поражен. Я столкнулся с
совершенно другой, очень богатой, по мнению простого советского парня,
жизнью. Я видел переполненные дешевыми товарами магазины, со вкусом одетых
людей. Мягкое и очень внимательное отношение ко мне абсолютно незнакомых
людей.
Особенно поразила повышенная любезность продавцов в магазинах. Я с
удивлением наблюдал, как неутомимо носится продавец, готовый терпеливо
выкладывать и выкладывать передо мной товары, пока я не выбирал то, что мне
понравилось. Если же я так и не выбирал ничего, перед мной вежливо
извинялись за то, что не сумели удовлетворить мои потребности, и просили
заходить еще. Честно говоря, было приятно.
Когда я приехал в Берлин, Хильтрауд меня не встретила потому, что мое
письмо к ней с точной датой моего прибытия, где-то задержалось. Я дозвонился
в Нойштадт-Глеве с вокзала, и Хильтрауд пообещала приехать за мной через
несколько дней.
По ее совету я обратился в Красный Крест, куда позвонил ее отец, и в
связи с малым количеством наличности меня определили в бесплатный пансионат
Красного Креста. Этот пансионат представлял собой небольшой домик, похожий
на Дом колхозника в СССР. Огромное помещение было сплошь заставлено
кроватями. Из жизни в этом пансионате запомнилось только одна шокирующая
деталь: ровно в шесть утра, когда, как говорится, самый хрупкий сон,
раздавался мерзкий пронзительный женский голос, способный, наверное,
разбудить и мертвеца:
- Штейт ауф!
Догадаться, что от нас хотят, было нетрудно: подъем!
Все вскакивали словно ошпаренные, быстро выпивали бесплатную чашку кофе
с булочкой и уматывали оттуда до восьми вечера. Я выдержал эту
"благотворительность" только два дня. Помог случай: бесцельно бродя по
городу, я случайно познакомился с группой американских студентов, которые
приехали в Германию как туристы. Вот когда я понял, что мои познания в
английском языке настолько невелики, что было стыдно. Правда, нам все-таки
удавалось понимать друг друга.
Мы легко сблизились, особенно с парнем по имени Мартин. Может, потому,
что он тоже занимался спортом: играл за университетскую команду в бейсбол,
тоже любил волочиться за слабым полом и тоже был далек от образа
пай-мальчика. Когда они услышали от меня "душещипательную" историю, как я
оказался в чужом, да еще заграничном городе, то единодушно приняли меня под
свое покровительство. С момента нашей встречи и до самого расставания
американцы кормили меня, поили, водили по всем достопримечательным местам и
везде за меня платили.
Так продолжалось три дня, и вдруг Мартин оповещает меня о том, что они
собираются на пару-тройку дней на экскурсию в Западную Германию. Увидев мое
искреннее огорчение, он хлопнул меня по плечу и предложил поехать с ними. С
большим трудом мне удалось объяснить, что для меня, советского студента, это
совершенно невозможно.
- Кэй Джи Би? - догадливо предложил он.
Я молча кивнул в знак согласия. Тут он обещает мне реальный шанс
оставить КГБ с носом.
Сейчас, вспоминая ту авантюру, понимаю, какой опасности подвергал не
только свою судьбу, но, возможно, и жизнь. Я уж не говорю о какой-либо
случайности, к примеру, если бы кто-то из них был связан со спецслужбами? Не
хочу и думать, что бы меня ожидало...
Но тогда придуманный Мартином план выглядел настолько безупречным, что
я раздумывал не очень долго.
План был прост до тошноты. Дело в том, что у американцев была
коллективная виза: обыкновенный лист с водяными знаками и печатями, на
котором были написаны их фамилии. Случилось так, что один из группы приболел
и не мог поехать. Конечно, они могли обойтись и без него, но тогда пришлось
бы идти в посольство, получать там дополнительный документ и прочее. Так что
в каком-то смысле я тоже оказался им нужен. Мое беспокойство по поводу
познаний в английском Мартин снял еще проще: на границе я должен изображать
немого, а все остальное он брал на себя.
Не знаю, как только я выдержал и не выдал себя, когда мы подошли к
контрольно-пропускному пункту. Казалось, все вокруг, особенно
офицер-пограничник, слышат, как громко бьется мое сердце. Но все мои страхи
оказались напрасными. Все произошло столь просто, что мне стало даже обидно.
Выяснив, что перед ним американская группа, офицер заглянул в их общий
документ, в буквальном смысле пересчитал нас по головам и безразлично
кивнул: все в порядке.
Если я был удивлен Восточным Берлином, то, попав в Западный Берлин, а
заодно побывав и в Ганновере, думаю, что как открыл рот, зайдя за берлинскую
стену, так и не закрывал его до возвращения назад. Глупо сегодня
перечислять, что я видел в магазинах, как там питался, какими сувенирами и
подарками снабдили меня эти симпатичные и щедрые американцы: сейчас этим
вряд ли кого-то удивишь. Но я-то пишу о 1965 годе...
Самым острым моим впечатлением было посещение ночного клуба, где я
впервые увидел настоящий стриптиз. Почему-то и тогда и сейчас я уверен, что
стриптизерша вряд ли была немкой: скорее всего француженка.
Еще проще было вернуться в Восточный Берлин: нас даже не считали.
Скользнув по документу безразличным взглядом, офицер с восточной стороны
устало махнул рукой: проходите.
Сердечно поблагодарив за все своих американских приятелей, я отправился
в пансионат Красного Креста: по моим подсчетам, Хильтрауд должна была
приехать на следующий день, но меня вновь ожидал сюрприз. Оказывается, она
приехала накануне вечером и подняла на ноги всю полицию Восточного Берлина,
испугавшись, что я пропал.
Придумав историю про то, как заблудился, я успокоил Хильтрауд, и мы
решили отправиться в путь на следующий день: Хильтрауд желала показать мне
город и купить какие-то подарки. Однако нам не удалось уехать и на следующий
день.
В одном из кафетериев, куда мы зашли пообедать, нас обокрали. Хильтрауд
пошла в туалет помыть руки, а я остался за столом. Свою сумочку она повесила
на стул. А по возвращении сразу заметила, что ее сумочка раскрыта и кошелька
нет, а в нем были все деньги - около трех тысяч марок. Она не стала плакать,
а тут же вызвала полицию и принялась расспрашивать, помню ли я, кто подходил
к столику или проходил мимо.
К счастью, я действительно запомнил пару, которая подходила к столику,
и девушка что-то у меня спрашивала, а когда ответил, что не понимаю
по-немецки - в то время это была единственная фраза, которую я выучил, они
почему-то сразу направились к выходу. У меня отличная зрительная память, и я
очень подробно описал обоих. Потом нас отвезли в участок, где мне пришлось
просмотреть большое количество фотоальбомов.
Мой труд оказался не напрасным: я узнал мужчину, который неоднократно
был судим за подобные преступления. Через два дня его задержали, и Хильтруде
возвратили не только все деньги, которые были заявлены Хильтрауд, но и в
знак поощрения за точное описание преступников меня наградил сам комиссар
полиции одной тысячей марок. Потом Хильтрауд писала мне, что случайно
наткнулась на газетную заметку, где сообщалось о той краже и о
"феноменальной" памяти русского студента из Москвы, который помог
обезвредить "группу преступников"...
Во время моих хождений по берлинским магазинам я познакомился с
симпатичной продавщицей, которую звали Соней. Она довольно сносно говорила
по-русски, и мы очень мило провели один вечер. Собственно, ничего особенного
не было - танцы-шманцы-обжиманцы и страстные поцелуи. Мы так друг другу
понравились, что обменялись координатами. Совершись что-то большее, мы вряд
ли продолжили бы общение, но, к нашему обоюдному в то время сожалению, Соня
уезжала на следующий день к родителям. В Берлине она училась в университете
на филологическом факультете, и вторым языком у нее был русский. А в
магазине она подрабатывала на карманные расходы.
Мы расстались безо всякой надежды, по крайней мере с моей стороны, что
наши дороги когда-нибудь пересекутся. Кто мог тогда подумать, что это
знакомство принесет нам не только приятные мгновения, но даже и некоторые
неприятности. Я, конечно же, был очень удивлен, когда, вернувшись в Москву,
обнаружил четыре письма от Сони: она принялась писать мне едва ли не на
следующий день после нашего расставания. Завязалась переписка: на три ее
письма я отвечал одним. Не потому, что не хотел, а потому, что не было
свободного времени.
Примерно года через три Соня приезжает в Москву на целый месяц на
стажировку в МГУ. И Соня и я были очень заняты учебой, но несколько ночей мы
вместе все-таки провели вместе. Это были очень страстные и жаркие ночи,
которые мне вспоминались с нежностью до тех пор, пока однажды я не получил
от нее письмо, в котором Соня сообщала, что беременна от меня и делать аборт
не собирается. Завершалось послание прямым вопросом: что я намерен
предпринять?
К письму Сони было приложено письмо ее отца, директора школы. Тон его
был довольно сдержанным, но в нем явно прочитывалась надежда, что я, как
истинный джентльмен, приеду в Германию, женюсь на его дочери и постараюсь
обеспечить ее и будущего ребенка всем необходимым...
Как вы понимаете, в том возрасте и при том моем "благосостоянии"
заводить детей я был совсем не готов. Как мне поступить? Я не знал, а потому
решил обратиться к юристу. Но в моем деле нужен был юрист-международник, но
откуда я знал, что почти все они тесно связаны с КГБ? "Юрист" провел со мной
очень тонкую психологическую игру: сначала запугал, потом погладил по
головке, а потом заставил меня делать то, что он скажет.
Короче говоря, он задумал "потянуть время", рассчитывая, вероятно, на
то, что немецкое законодательство похоже на советское и рано или поздно дело
постепенно утонет в вечной волоките. Не тут-то было! Сначала он заставил
меня подвергнуть сомнению свое отцовство, и действительно, прошло несколько
месяцев, а никакой реакции из Германии не последовало. Но вдруг меня
вызывают в Московский город-ской суд, где судья по поручению Верховного суда
ГДР задает мне вопросы, ответы на которые заносятся в специальную анкету.
Меня сопровождал тот самый "юрист", и с его помощью я ответил на
вопросы анкеты.
С судьей очень повезло: во-первых, она с юмором отнеслась к этому делу,
во-вторых, вовремя подсказала одну важную деталь. В анкете был вопрос: если
я не признаю отцовство, то согласен ли предоставить немецким медикам свою
кровь на анализ? "Юрист" сказал: пиши, мол, "согласен" мол, анализ крови
дает только косвенное свидетельство, а оно не может быть доказательством. Но
судья вовремя заметила, что если бы анализ проводился в СССР, то он был бы
прав, но германский суд настаивает на анализе у себя, а по ее сведениям, в
ГДР есть новые научные разработки, которые дают почти стопроцентную гарантию
установления отцовства. Недолго думая, "юрист" предложил мне написать, что я
отказываюсь предоставлять кровь на анализ.
Этот трепач - "юрист-международник" - не знал даже, что в ГДР в случае
отказа предоставить кровь на анализ закон на слово верит матери ребенка и
отцом признают того, на кого она укажет. Потом на несколько лет я
"потерялся" для немецких органов: был за границей, стажировался на
"Ленфильме", затем отбывал свой первый срок...
Именно в Ленинграде судьба вновь столкнула нас с Соней. В качестве гида
она привезла группу немецких туристов и случайно увидела меня на съемках
фильма.
Я был искренне рад встрече: вернувшись из-за границы, я послал ей
письмо, в котором просил прощения и намеками давал понять, что СССР и ГДР
очень сильно отличаются, а потому не все так просто. Однако письмо вернулось
назад с пометкой: "адресат выбыл". Оказывается, отец Сони умер через год
после рождения Петера, так она назвала нашего сына (который, кстати, родился
в шестьдесят девятом году в день рождения Гитлера), что сын носит мою
фамилию, и что она переехала в другой город.
К тому времени я уже знал, что такое драгоценности и драгоценные
металлы. И подарил ей платиновый браслет, украшенный изумрудами (по оценке
специалистов, этот браслет стоил по тем временам порядка десяти тысяч
долларов). Этот браслет был из коллекции моей рижской бабушки Лаймы. Соня
поблагодарила и заверила, что простила меня, совсем не держит зла и,
естественно, не имеет ко мне никаких претензий.
Можете себе представить мое состояние, когда в восемьдесят третьем году
- Петеру исполнилось уже четырнадцать лет - меня вновь вызвали в суд, где
судья зачитала мне постановление суда ГДР, гласившее, что на день вынесения
этого постановления я должен Соне алименты на какую-то совершенно немыслимую
сумму.
Скрупулезные немцы подсчитали все: и когда я должен был закончить вуз,
и какую зарплату я должен был, по их мнению, получать в первый год, во
второй, третий и так далее, и все проценты тщательно суммировались.
Представляете мое состояние? Хоть стой, хоть падай! Мне такую сумму вчинили,
а я в то время сидел без работы и перебивался с хлеба на воду только за счет
небольших гонораров от публикаций в газетах и журналах, о чем и доложил
советскому судье. Судья сочувственно покачала головой и пообещала сама
составить ответ и впоследствии держать меня в курсе.
Делать этого судье не пришлось: вскоре меня посадили во второй раз, но
и на этот раз германская Фемида нашла меня и за колючей проволокой: с моей
скудной зарплаты в зоне регулярно удерживали тридцать три процента и
отсылали в ГДР. Ползоны потешалось надо мною...
Однако вернемся к моей первой поездке за границу...
Родители Хильтрауд встретили меня очень радушно и дружелюбно. Отец
Хильтрауд был директором школы, мать работала врачом в местом санатории.
Стояла прекрасная солнечная погода, и мы отдыхали на полную катушку. В ГДР
меня поразили не только магазины, полные разнообразных товаров. Удивили
отношения с моей девушкой.
Мы с Хильтрауд жили в одной комнате, что было как бы само собой
разумеющимся и нисколько не шокировало ее родителей. Более того, когда
Хильтрауд посещали "нелетные" дни, она спокойно отводила меня к своей
подруге, заверяя, что я не должен стесняться и без проблем могу общаться с
Хеленой, пока сама она не "выздоровеет".
Еще одна любопытная история связана с симпатичной девушкой по имени
Роз-Мари: на мой взгляд, ей было лет восемнадцать, не меньше. Крутые бедра,
округлые колени, внушительный бюст, красивые глаза и очень изящные руки. Все
это и так притягивало мое внимание, а тут еще и Роз-Мари начала строить мне
глазки и в первый же подходящий момент попросила покатать ее на лодке.
Ничего не подозревая, я согласился, и когда мы достаточно далеко
отплыли от берега, она сама села за весла. У берега озера были заросли
камыша: она разогнала лодку, и мы глубоко въехали в эти заросли.
Разговаривать нам было трудно: к тому времени мой словарный запас
немецкого языка хоть и увеличился, но не настолько, чтобы поддерживать
беседу с юной барышней. Тем не менее мы каким-то образом "беседовали", а
потом она села рядом и стала откровенно клеиться ко мне. Какой бы мужчина
удержался в подобной ситуации? Лично я - не смог! Но, приступив к более
тщательному обследованию ее прелестей, я, к своему изумлению, понял, что
Роз-Мари девственница. Это так меня поразило, что я на секунду замешкался,
но Роз-Мари резко дернулась мне навстречу, так что изменить что-либо было
уже поздно.
"Господи! - подумал я. - Мне только этого не хватало! Сейчас начнутся
слезы, упреки, а то и еще что посерьезнее..."
Ко всему прочему выясняется, что ей всего четырнадцать лет!!! Господи!
Я похолодел. Все кончено: дадут столько, сколько Роз-Мари лет от роду, никак
не меньше. А девушка смотрит на меня, счастливо улыбается, о чем-то радостно
тараторит.
"Ага, - думаю, - злорадствует, издевается, месть для меня готовит!"
Постепенно мы добрались до пристани, и она, что-то сказав моей
Хильтрауд, устремилась к дому...
Настороженно я подошел к Хильтрауд, нежащейся на надувном матрасе под
солнцем, и опустился рядом на горячий песок.
- Хорошо покатался? - улыбнулась она.
- Нормально... А что Роз-Мари сказала? - стараясь выглядеть
безразличным, спросил я.
- Она сказала, что мне очень повезло с парнем. - Хильтрауд подмигнула и
принялась натирать мне спину каким-то средством для загара...
Я с детства люблю, когда мою спину массажируют. Бывало, когда я
возвращался с тренировки, смертельно уставший, с трудом раздеваясь, валился
на кровать лицом вниз, подходил мой братишка Саша и умолял:
- Витюша, можно я на тебе поиграю?
- Я устал...
- Ну можно? Я тихонечко... Можно?
Он упрашивал, пока я не сдавался. Санька тут же садился рядом со мной и
начинал елозить по моей спине своими машинками, что-то строить из кубиков.
Как ни странно, но мне это доставляло удовольствие и я засыпал...
Но в тот момент ласки Хильтрауд не вызвали никаких эмоций: мои мысли
были поглощены случившимся. В какой-то момент я даже решил: если дело дойдет
до суда, предложу "руку и сердце".
Тут вернулась Роз-Мари. Она переоделась в кофточку с очень откровенным
декольте и коротенькую юбчонку, открывавшей ее стройные ножки. Вид девушки
был столь сексуальным, что у меня снова возникло желание. Роз-Мари радостно
улыбалась, словно выиграла в лотерею главный приз. Глядя на меня, она что-то
быстро сказала, продолжая улыбаться.
"Ага, - думаю, - сообщает, что вызвала полицию и за мной вот-вот
придут..."
- Что она хочет? - спросил я свою "переводчицу".
- Она пришла сказать, что ее родители приглашают тебя на ужин, в семь
часов.
- На ужин? Меня? Родители? - Мои подозрения еще больше укрепились:
наверное, приготовили мне ультиматум. - А как же ты? Кто переводить-то
будет?
- Как кто? - удивилась Хильтрауд. - Конечно же, я!
Не знаю, как я дожил до вечера, но когда мы отправились к дому
Роз-Мари, я молча плелся рядом с Хильтрауд с таким видом, словно меня вели
на эшафот. Даже Хильтрауд обеспокоенно поинтересовалась, не перегрелся ли я
на солнце...
Родители вместе с Роз-Мари встречали нас перед домом. Мне хотелось
провалиться сквозь землю, и я виновато отводил глаза в сторону. Когда я
обреченно подошел поближе, отец Роз-Мари неожиданно заключил меня в своих
объятия.
"Ну, вот, - промелькнуло в моей голове, - уже все решили и он обнимает
меня как будущего зятя! И зачем только я поехал с ней кататься на этой
треклятой лодке?"
Потом и ее мать пожала мне руку, назвав свое имя.
- Очень приятно, Виктор! - деревянно представился я.
В этот момент с какой-то радостной горячностью заговорил отец Роз-Мари,
изредка дружески похлопывая меня по плечу.
Когда Хильтрауд перевела его речь, я был в таком шоке, что не знал,
радоваться мне или плакать. Оказалось, отец Роз-Мари благодарил меня за то,
что я дал их дочери "путев-ку в жизнь". Я буквально оторопел: о какой
путевке говорит этот мужчина? Вначале я подумал, что либо Хильтрауд
неправильно перевела, либо я что-то не понимаю. Но когда она вновь повторила
сказанное, я был настолько смущен, что окончательно растерялся и не знал,
как себя вести.
Наконец обильный ужин с пивом и вином закончился, вся семья Роз-Мари
проводила нас до самого дома Хильтрауд, где мы сердечно пожелали друг другу
спокойной ночи. Когда они удалились, Хильтрауд, весь вечер ощущавшая мое
состояние, все мне и объяснила. Оказывается, в Германии и к девственности, и
к браку отношение несколько отличное, нежели в нашей стране. К примеру,
существует негласный закон, по которому жених, обнаруживший, что его невеста
еще девственна, может так разозлиться, что потребует немедленного развода.
Почему? Все очень просто: "до сих пор она никому не была нужна, а он, олух
царя небесного, оказался единственным, кто на нее польстился".
Ничего себе обычаи, неправда ли? Вот умора!
Совсем потрясающая история произошла за несколько часов до моего
отъезда. Я уезжал на следующий день, и Хильтрауд организовала прощальный
ужин в ресторанчике, расположенном на другом берегу озера. Этот ресторанчик
стоял на сваях прямо в воде, не помню, как он назывался, но я прозвал его
"Поплавок". Кроме нас с Хильтрауд, на прощальной вечеринке были ее подруга,
приходившая нам на помощь в "критические" дни, с ней был парень из
Чехословакии, а также младший брат Хильтрауд со своей подругой.
Была пятница, и ни одного свободного столика не осталось. Играла
молодежная бит-группа, было весело и шумно. Наш столик стоял почти в центре
зала.
Нойштадт-Глеве - городок небольшой, около двадцати тысяч жителей, и,
конечно же, за два месяца обо мне узнали почти все его обитатели. Относились
ко мне в целом дружелюбно, хотя и не без опаски. Видимо, еще помнили, кто
победил их в последней войне.
Вечер был в самом разгаре, когда какой-то хлыщ, проходя мимо, задел мой
стул. Подумав, что мешаю проходу, я чуть придвинулся к столу и машинально
оглянулся на того, кому мог помешать.
- Русе швайнэ! - злобно.
Думаю, нет необходимости переводить эту фразу, известную по многим
фильмам о войне, но для тех, кто впервые слышит, перевожу: "Русская свинья!"
Услышать такое человеку, с детства пересмотревшему огромное количество
фильмов про фашизм, воспитанного на патриотизме, было не
...Поділитися у соцмережах
