Жанр: Боевик
Бешеный 1-16 (весь). Биография отца Бешеного
...ступали сводки о преступлениях, совершенных в районе и
в городе. Однажды я прочитал, что в нашем районе был ограблен частный гараж.
Среди похищенных вещей указывалось и охотничье ружье с таким-то номером.
Вернувшись поздно вечером домой, я хотел пожарить картошку, но в ведре ее не
оказалось. В подвале нашего дома у каждой квартиры был свой отсек, где
хранились не очень нужные вещи и картошка.
Мама спала, отца дома не было. Я взял ведро и пошел в подвал за
картошкой. Сгребая ее в ведро, я неожиданно наткнулся на укрытое в ней
охотничье ружье. В первый момент мне и в голову не могло прийти, что это
ружье из списка украденных вещей. Но, взглянув на серийный номер, я все
понял: у меня отличная память на цифры. Поднявшись в квартиру, я разбудил
маму и прямо спросил о ружье.
Она ничего не знала, и тогда я ультимативно заявил:
- Скажи отцу, чтобы взял ружье, пошел в милицию и сам во всем
признался!
- Сыночек, не мог отец пойти на такое! Слышишь, не мог! - со слезами на
глазах запричитала мама.
Но я был непреклонен:
- Пусть пойдет и все расскажет! Если не виновен, то пусть объяснит,
откуда у него это ружье! Даю два дня! Если откажется, я пойду и все сам
расскажу!
- Господи, как ты можешь? - всхлипнула мама, но я ничего не желал
слушать, и когда пришел отец, а был он в изрядном подпитии, я поставил ему
ультиматум.
Отец полез драться, а когда я дал ему отпор, выгнал меня из дому.
Хотя я разозлился на него, но обещанные двое суток выдержал честно, а
потом пошел и все рассказал начальнику отделения милиции. Отца в тот же день
арестовали, и вскоре, как самому старшему в группе взломщиков, суд дал ему
четыре года общего режима.
Позднее выяснилось, что отец, мамин восемнадцатилетний брат Анатолий,
по которому тюрьма давно плакала, и его несовершеннолетний приятель сидели у
нас дома и пили водку. Когда водка закончилась, отец с трудом ворочал языком
и почти не держался на ногах. Он вряд ли вообще что-нибудь соображал.
Анатолию хотелось выпить еще, но денег ни у кого не было. Тут Анатолий и
сообщил, что сумеет найти деньги.
Они подхватили под руки отца и вышли из дому. Добрались до другого
двора, подошли к гаражу, прислонили отца к стенке, вскрыли гараж, забрали
то, что, по их мнению, можно было продать, и вернулись с добычей к нам.
Часть вещей спрятали в подвале, а часть Анатолий продал и купил водки...
Он с приятелем, как слишком молодые, получили по два года, а отец пошел
"паровозом"... Причем отец просил его все взять на себя и он тоже отделался
бы тем же сроком. Анатолий пообещал, но на суде сдал отца. А позднее, когда
я жил в Москве, он еще и обокрал свою родную сестру, мою маму.
Несмотря на то что отец давно простил меня, я до сих пор испытываю
жгучий стыд за тот свой поступок. Я никогда не прощу себе, что предал
близкого мне человека и он, совершенно невиновный, отсидел два года: за
хорошее поведение его освободили досрочно...
Особенно остро вину я ощутил тогда, когда сам был невинно лишен
свободы, но об этом речь впереди...
Получив аттестат зрелости, я поехал поступать в Москов-ский
государственный университет.
В этой книге мне впервые захотелось признаться, что послужило толчком к
этому решению.
В нашей команде многоборцев был парень на три года старше меня, Аркадий
Амбросик. Он был из интеллигентной семьи: и отец, и мать были инженерами.
Получилось так, что постепенно он стал моим основным соперником по
юношескому легкоатлетическому многоборью.
В отличие от Аркадия, выступающего довольно ровно во всех дисциплинах
многоборья, у меня были "коронные" дисциплины, в которых я выступал на
высоком уровне, что было очень важно для всей команды. Одно дело, когда
человек хорошо выступает в одной дисциплине, и совсем другое - когда может
закрыть еще пару. А я, кроме многоборья как такового, имел приличные
результаты в стометровке, а значит, и в эстафете четыре по сто, и был
лидером по метанию диска. Потому меня почти всегда включали в состав
команды, а Аркадия иногда оставляли дома.
Правда, был случай, когда Владимир Семенович, мой тренер, так на меня
рассердился, что едва не отлучил на полгода от команды. А все по моей
глупости...
В то время я серьезно увлекся химией и как-то решил сделать, как мы
называли, "бумажные хлопушки". В школе мы проходили тогда бертолетову соль.
Как не попробовать смешать ее с "красным фосфором" и не попугать девчонок,
бросая им под ноги? Но "бертолетова соль" тщательно пряталась нашей
химичкой, и достать ее никак не удавалось. Но разве такие мелочи могут
остановить "пытливый ум"?
Я уселся за специальную литературу и вскоре выяснил, что свойствами
"бертолетовой соли" обладает также "соль стронция", баночка которой стояла
совершенно открыто.
Несколько дней ушло на то, чтобы потихонечку "натырить" необходимое
количество "соли стронция" и "красного фосфора". И когда эти два элемента
оказались у меня дома, я вдруг решил, что "хлопушки" - совсем детская
забава, нужно придумать что-нибудь поэффективнее. Случайно я наткнулся на
фарфоровые конденсаторы, которые лежали среди инструментов отца.
Конденсаторы представляли собой двухсантиметровые цилиндрики с алюминиевыми
клеммами с обоих концов.
"То, что нужно!" - промелькнуло у меня в голове, и я принялся за
изготовление своеобразных мини-гранат.
Процесс происходил на кухонном столе. Прямо на клеенку я высыпал из
кулечка "бертолетову соль", туда же - кулечек "красного фосфора" и тщательно
смешал. Взрывная смесь для начинки мини-гранаты была готова, и дело
оставалось только за оболочкой. Пассатижами я оторвал с одной стороны
клемму-крышку конденсатора, вытащил из фарфорового цилиндрика рулончик
промасленной фольги, проложенной полоской вощеной бумаги, после чего засыпал
внутрь приготовленную "гремучую смесь" и, не подумав, что крупинки смеси
могут прилипнуть к промасленным фарфоровым краям конденсатора, принялся
закрывать его снятой клеммой-крышкой.
Вдруг прогремел взрыв. И первая мысль, посетившая мою бедную головушку,
была такая: "Почему перестало играть радио?"
У нас в коридоре висел радиотранслятор, который работал с шести часов
утра до двенадцати часов ночи, то есть с того момента, когда раздавался Гимн
Советского Союза, открывая новый день для всей страны, и до того момента,
когда гимн оповещал, что день закончился.
Я подумал, что взрывом повреждены провода радиотранслятора: мне и в
голову не могло прийти, что взрывом меня просто оглушило. Тут я взглянул на
свои руки, залитые кровью. Когда раздался взрыв, я инстинктивно закрыл лицо
руками, и это спасло глаза, в основном пострадали руки, частично задело
лицо...
Разорвавшись, фарфор конденсатора разлетелся на мелкие осколки, и
многие впились мне руки. Взорвалась и кучка смеси на столе: этим взрывом мне
сильно опалило лицо. А одна из клемм-крышек, к счастью не задев меня, словно
пуля, продырявила стекло окна в ванной. Скорость полета была такой сильной,
что отверстие получилось идеально круглым.
Пока я смотрел на руки, меня посетила вторая мысль: "Господи! Через две
недели первенство района!"
Нужно что-то делать... Вспомнив про пузырек с йодом, я бросился в
ванную комнату и полил йодом прямо на раны. Я не знал, что на открытую рану
йод лить нельзя, и кровь, естественно, пошла еще обильнее. Я вспомнил, что
прямо над нашей квартирой проживает докторша, и бросился к ней за помощью.
Когда она открыла дверь, то едва не бухнулась в обморок:
- Боже мой! Что случилось, Виктор?
- Реактивы в руках взорвались, - не вдаваясь в подробности, ответил я,
и она принялась обрабатывать мои раны перекисью водорода, потом вызвала
"скорую помощь"...
Когда мама вернулась с работы, я лежал в своей комнате на спине. Мои
руки были по локоть в бинтах, а лицом, обработанным йодом, я смахивал на
настоящего негра. Войдя в комнату, мама тоже едва не лишилась чувств и
принялась причитать, благодаря Бога, что я не лишился зрения...
Выслушав мои объяснения о причине пропуска тренировок, Владимир
Семенович так рассвирепел, что собирался на полгода исключить меня из
секции, но потом смягчился и выработал систему моих индивидуальных
тренировок.
В день соревнований на первенство района бинты с рук еще не были сняты,
и меня с трудом допустили до старта. В тот день я первым пришел к финишу, и
для меня эта победа стала одной из важнейших в моей жизни.
Да, это был драматический опыт в моей жизни, но я успокаиваю себя тем,
что все могло закончиться еще трагичнее, если бы мне удалось создать эти
опасные игрушки. Любое их испытание могло привести к самым тяжелым
последствиям для тех, кто оказался бы рядом...
Однако продолжим...
Аркадий, мой соперник по спорту, лелеял мечту, которую поклялся
воплотить в жизнь. Во что бы то ни стало он жаждал поступить в Московский
государственный университет. После окончания школы он действительно
отправился в Москву, но вернулся ни с чем. Поработал год, снова поехал - и
снова неудача. Провалился Аркадий и на третий раз.
К моменту его третьей неудачи я окончил вечернюю школу, не дававшую
таких солидных знаний, как дневная, но меня это нисколько не остановило.
Глядя на его упорство, я твердо решил: Аркадий не поступил, а я поступлю! Не
знаю, что вселяло в меня такую уверенность, но я ни секунду не сомневался в
грядущем успехе.
Незадолго до окончания школы я вдруг серьезно влюбился - к тому времени
мои отношения с Наташей Завальниковой перешли в фазу несбывшихся надежд и
неосуществленных желаний, - и я считал себя свободным для серьезного
чувства.
Мое новое увлечение училось в восьмом классе в другой школе. Звали эту
девчонку Лариса Петрова.
Лариса была очень симпатичной и, несмотря на юность, имела женственную
и весьма сексуальную фигурку с красивыми ножками. У нее был самолюбивый нрав
и совершенно независимый характер. Очень начитанная, не по годам умная, она
оканчивала в то время музыкальную школу и отлично играла на пианино, напевая
красивым голосом популярные в то время песни. Любила при первом удобном
случае подколоть собеседника, если чувствовала фальшь или обман в отношении
к себе.
У нас с ней легко сложились очень нежные, романтические отношения.
Впервые я дарил девушке цветы, тайком сорванные с какой-нибудь клумбы. Мы с
ней много гуляли вечерами по пустынным улицам, разговаривали о литературе,
искусстве, ходили в кино, на танцы, на школьные вечеринки. Я жадно запоминал
ее мнение о просмотренных фильмах, прочитанных книгах. А когда был приглашен
в ее дом и дружелюбно принят ее мамой, с удовольствием слушал ее игру на
пианино.
Встреча с Ларисой помогла открыть в себе самом нежность, доброту,
возбудить интерес к классической и эстрадной музыке. Лариса помогла мне не
только развиться интеллектуально, но и возбудила во мне стремление стать
умнее, грамотнее, и я буду благодарен ей за это всю жизнь.
Мы с ней встречались уже несколько месяцев, а я все еще никак не
решался поцеловать ее, словно заранее боялся получить пощечину, но более
всего я боялся потерять ее уважение. И вот настал день, когда я ей сообщил,
что собираюсь ехать в Москву, чтобы там поступить в университет.
- Ну и уезжай! - неожиданно резко бросила она мне в лицо и отвернулась.
- Почему ты так, Ларчик? - с некоторой обидой проговорил я, не понимая
столь странной реакции.
- Почему? - воскликнула она и повернулась ко мне: в ее глазах были
слезы и даже отчаяние. - А как же я? Обо мне ты подумал? Я же люблю тебя!
- И я люблю! - подхватил я. - Ты тоже приедешь в Москву, когда окончишь
школу... Будем учиться вместе...
- Но это же целых два года?!
- Что, боишься, тебе не хватит силы воли отбиваться от поклонников? -
съехидничал я: за ней действительно многие пытались ухлестывать, и мне не
раз приходилось вызывать таких ухажеров "на дуэль", если словесные внушения
не давали результата.
- У меня? Силы воли? - взвилась Лариса.
Ее глаза мгновенно высохли и заблестели каким-то опасным огнем. Я уже
знал этот взгляд и понял, что сейчас Лариса готова на любой самый
сумасбродный поступок...
Спустя несколько лет, когда я приехал из Москвы в Омск на каникулы и мы
с ней пошли в ресторан, чтобы отметить мой приезд, у Ларисы в глазах снова
появился огонек, когда она приревновала меня к незнакомой девушке, бросившей
на меня неосторожный взгляд. Лариса набросилась на нее с кулаками, и мне с
трудом удалось оттащить ее, а затем пришлось улаживать инцидент с
администрацией, чтобы та не вызвала милицию. Казалось, она успокоилась, но
когда мы приехали к ее дому, она предложила зайти в квартиру и там ни с того
ни с сего принялась швырять об стенку чешский хрусталь, таким образом,
похоже, давая выход своему чувству ревности...
Да, импульсивности и эмоций ей было не занимать...
Когда я пошутил по поводу силы воли, Лариса вытащила из сумочки пачку
сигарет: чтобы казаться старше, она иногда принималась дымить, не
затягиваясь. Раскурила сигарету и вдруг приложила ее к ноге зажженным
концом. Могу себе представить, как ей было больно, тем более что на ней еще
были и капроновые чулки. Но на ее лице не дрогнул ни один мускул.
- Что ты теперь скажешь о моей силе воли? - с усмешкой спросила она и
отбросила сигарету в сторону.
- Ты - сумасшедшая! - со злостью воскликнул я, обхватил ее лицо руками
и впился в губы долгим, страстным поцелуем.
Она не оттолкнула меня и как будто ответила на поцелуй, но когда я
выпустил ее из своих объятий, Лариса взглянула на меня в упор, и я вновь
почувствовал себя виноватым. С ней в то время я довольно часто чувствовал
себя виноватым, и совершенно по разным поводам. Но теперь в ее глазах я
снова увидел слезы, однако глаза смотрели столь печально и укоризненно,
словно я только что лишил ее девственности...
Это потом, встретившись лет через тридцать и вспомнив давний эпизод, я
поинтересовался, что произошло, и Лариса рассказала, что она тоже довольно
часто вспоминает тот вечер, свою дурость с сигаретой, от которой на бедре
осталось пятно на всю жизнь, а по поводу поцелуя и последующих действий
пояснила следующее. Она, несмотря на свое не по годам раннее развитие, ум и
начитанность, по существу, была еще совсем девчонкой, а тут ее целует совсем
взрослый парень, а поцелуй этот, ко всему прочему, был ее первым опытом. У
нее даже голова закружилась от моего поцелуя, и она, вместо того чтобы
броситься мне на шею, поступила, вопреки своим ощущениям, импульсивно:
просто испугалась.
Потом жалела об этом и переживала до тех пор, пока не получила от меня
письмо. Мы начали переписываться, а позд-нее Лариса приехала ко мне в гости
во время летних каникул...
Но это случилось через год, а в тот момент...
- Дурак! - беззлобно, но мне тогда показалось как-то презрительно,
бросила Лариса, повернулась и решительно пошла прочь.
В такие моменты остающийся почти всегда чувствует, когда уходящий
хочет, чтобы его окликнули, остановили, попросили прощения, но я этого не
почувствовал и дал ей уйти...
В студенческие годы она приезжала ко мне в Москву, но потом мы
расстались...
Встретившись через три десятка лет, я узнал, что она была замужем за
американцем, от которого родила сына. Сейчас ее сын оканчивает Бостонский
университет, женился на американской девушке, и у него все тип-топ.
У Ларисы тоже более-менее все в порядке: она с головой ушла в бизнес,
открыла несколько торговых фирм, одна из которых находится в Софии...
Однако продолжим...
С небольшим коричневым фибровым чемоданчиком с железными углами,
забитым под завязку моими любимыми книгами, и восьмьюдесятью пятью рублями в
кармане, я вышел из вагона поезда "Омск - Москва" на Казанском вокзале...
Прямо с вокзала я отправился на Ленинские горы, чтобы подать документы
в приемную комиссию МГУ. Можете представить мое отчаяние, когда
обнаружилось, что я приехал на целых полтора месяца раньше и что сейчас у
меня не только не примут документы: их просто некому принимать, но и никто
не даст разрешение на проживание в студенческом общежитии.
Мне как-то и в голову не пришло узнать, когда подаются документы в
приемную комиссию и когда сдача экзаменов.
Возвращаться в Омск? С какими глазами? Тратить деньги на билеты? Этого
я вообще не мог себе позволить. Что оставалось делать?
В растрепанных чувствах я брел по московским улицам, пытаясь найти
выход. Знакомых - никого. Чтобы устроиться на работу, нужна прописка: в это
меня посвятил комендант студенческого общежития университета, к которому я
обратился с просьбой поселить меня хотя бы на одну ночь.
- Понимаю тебя, сынок, но не имею права... Вот если бы ты справочку
какую принес из деканата или приемной комиссии... но кто ж тебе даст такую?
- Он выразительно развел руками.
- Что же мне делать? - растерянно спросил я. - Может, где-то возьмут на
временную работу?
- Эх, милай, рабочие руки всюду нужны, но у тебя же нет московской
прописки, а без нее кто ж тебя возьмет? Разве только на разгрузку фруктов и
овощей... - Он задумчиво потер в затылке. - Но тебе ж жить где-то надо...
Да-а-а, - протянул он, - дела...
- А где происходят эти разгрузки? - на всякий случай поинтересовался я.
- Сейчас напишу... - Он быстро набросал два адреса на листке и протянул
мне.
Нужно сказать, что позднее эти адреса меня часто выручали во время моей
учебы в Москве...
Иду я, значит, по улицам Москвы, и вдруг меня словно осенило: Господи,
я же столько времени мечтал стать "великим артистом"! И зачем я ввязался в
это негласное состязание с Аркадием поступать в университет? И все дурацкий,
упрямый мой характер!
Сколько было разговоров о моем артистическом будущем в нашем
драмкружке! А наша руководительница, Зинаида Осиповна, настаивала на том,
чтобы я поступал во ВГИК: верила, что у меня есть талант... Более того, она
даже написала мне рекомендательное письмо с таким хвалебным отзывом, что,
прочитав его, мне просто сразу можно было вручать если не Оскара, то
присвоить звание "Народный артист СССР" - уж точно...
Смеха ради вспомню, что свою первую роль в драмкружке Дома пионеров я
сначала начисто провалил! Получив роль Кая в "Снежной королеве", я честно
разучил ее. Но, как оказалось, разучил чисто механически, совершенно не
вдумываясь в суть истории. И вот, когда я вышел на первую генеральную
репетицию, и неожиданно что-то в моей голове заклинило: мое собственное "я"
взбунтовалось против очевидной несправедливости. Впервые я видел перед собой
не выученный текст пьесы, а самого героя.
Для меня это стало таким потрясением, что, не выдержав слез девочки,
игравшей роль Герды и очень натурально плакавшей на сцене, я забыл, что мое
сердце "заледенело", и совсем не по тексту пьесы сказал:
- Милая Герда, неужели какой-то осколок зеркала, хоть и принадлежащего
Снежной королеве, заставит меня забыть тебя, мою сестру и нашу любимую
бабушку?
Раздались бурные аплодисменты присутствующих на репетиции зрителей и
даже участников спектакля, занавес закрылся и открылся лишь через час,
который потребовался Зинаиде Осиповне, чтобы убедить меня в том, что я не
имею права вмешиваться в авторский текст и что мое сердце именно по воле
автора должно растаять от любви Герды, а не по собственному разумению
Виктора Доценко. Именно тогда я, во-первых, не только понял, что такое
система Станислав-ского, но и безоговорочно принял ее, хотя и не читал тогда
ни одной его книги, во-вторых, и это главное, я понял, какой магической
силой обладает автор произведения!
Наверное, именно в тот день во мне и родилось еще не осознанное желание
стать писателем...
История моего сценического дебюта долгое время была притчей во языцех в
Доме пионеров городка нефтяников.
После неудачного визита в университет все сомнения развеялись. Узнав в
справочной адрес ВГИКа, я уверенно поехал до станции "ВДНХ"...
К счастью, на первый тур я успел: до него оставалось еще несколько
дней. Документы принимал молодой невысокий паренек, который впоследствии
стал не только преподавателем ВГИКа, но и долгие годы был правой рукой
Сергея Аполлинариевича Герасимова. Этим молодым пареньком был Георгий
Игоревич Склянский. Тогда он еще учился на четвертом курсе, в мастерской
Сергея Аполлинариевича и принимал документы у абитуриентов в порядке
общественной нагрузки.
В тот тысяча девятьсот шестьдесят третий год мастерскую набирал
признанный классик нашего кино - Михаил Ильич Ромм, что, конечно,
удесятеряло мое волнение.
Изучив мои документы, будущий педагог ВГИКа спросил, почему я не
представил сценарий или рассказ. Для меня это было новостью, но я не подал
виду и заверил, что подготовил одну небольшую историю, но она в чемодане,
который в камере хранения на вокзале. Склянский поверил мне, дал направление
в общежитие и расписание туров, но попросил принести в ближайшие день-два
мое сочинение.
У меня было несколько дней на подготовку, и первым делом я уселся за
рассказ. Сначала я не знал, о чем писать, но потом решил написать лирическую
историю, где доминировали ощущения и настроения. Почему-то, чисто
интуитивно, я старался все описать наглядно - что и как мне виделось.
Писалось так легко, что я закончил свой труд за пару часов. Старательно
переписал его начисто, выводя каждую букву, а после стал лихорадочно
обновлять свой репертуар...
Помню, нисколько не волновался и был уверен в том, что не провалюсь...
Однако известие о том, что актерскую мастерскую набирает известнейший
кинорежиссер, несколько пошатнуло мою уверенность, и я, несмотря на мою
природную смелость, сильно мандражировал. Лихорадочно перебирал в памяти все
подготовленные стихи, басни, отрывки. В моей голове настолько все
перемешалось, что казалось, начни я читать - и сам себя не пойму, а уж
кто-то другой...
В какой-то момент хотел даже дать деру, но пересилил себя и явился во
ВГИК с дрожью в коленях. Но кто-то сказал, что Мастер не приедет и
прослушивать будет второй педагог: известная актриса советского кино. Я
несколько успокоился и решил пойти в первых рядах: почему-то встречаться с
актрисой мне было менее страшно, чем с самим Мастером. А к тому же я был
яростным ее поклонником и был очень рад встрече.
Перед аудиторией скопилась огромное количество девушек и парней. Чтобы
немного отвлечься от предстоящего прослушивания и успокоиться, я принялся
всматриваться в лица рискнувших поступать во ВГИК...
В этой взволнованной толпе мелькали юные лица тех, кто несколько лет
спустя появятся на экране. В тот год вместе со мной во ВГИК поступали
будущие звезды нашего кино: Валентина Теличкина, Екатерина Васильева,
Наталья Рычагова, Валерий Рыжаков, Галина Микеладзе, Александр Стефанович...
А с Екатериной Васильевой пришлось столкнуться на съемочной площадке, когда
снимался фильм "Экипаж".
Но до этого нужно было еще дожить...
А тогда...
Настроившись морально, я вошел в аудиторию и с огорчением увидел
молодого человека, принимавшего у меня документы: актриса, которую я мечтал
увидеть, отсутствовала. За столом сидел еще один человек восточного типа.
Этим человеком оказался Тавризян, который в будущем сыграл в моей
судьбе роль, не оставившую у меня приятных воспоминаний...
Я взял себя в руки и достаточно уныло прочитал басню Сергея Михалкова
"Лев и ярлык", затем стихотворение Горького "Легенда о Марко". До показа
сценок я не дошел: Тавризян поблагодарил меня и сказал, что я свободен...
Я чувствовал, что мне не удалось раскрыть в достаточной мере свои
возможности, и потому был уверен в провале. Можете представить мое
радостно-удивленное состояние, когда в списках, допущенных ко второму туру,
я обнаружил свою фамилию. Моей радости не было предела. Вприпрыжку я
добрался до общежития, бросил книги на кровать и пошел бродить по городу.
Хотелось петь и танцевать, кружиться от радости. Все люди вокруг казались
удивительно прекрасными и милыми...
С большим нетерпением я дождался второго тура, который так же легко
миновал, потом третьего. С каким-то особым внутренним подъемом и
воодушевлением я предстал пред взором Мастера.
Во мне все заходило ходуном, коленки подгибались, я не знал, куда деть
руки. Наверное, Мастер все это прочитал в моих глазах, а потому улыбнулся и
сказал:
- Да не волнуйтесь вы так, молодой человек! Вы представьте себе, что
находитесь в теплой компании, что вас окружают близкие люди: вам сразу же
станет легче и появится уверенность... Кстати, мне понравился ваш рассказ: у
вас хорошее видение материала...
Сначала я не заметил его похвалы: изо всех сил пытаясь мысленно
представить то, что советовал Мастер, но ничего не получалось. Мне казалось,
что время летит ужасно быстро и вот-вот у Мастера лопнет терпение и он
прикажет выйти вон, а может, и того хуже. Вдруг, не знаю почему, я
вообразил, что я нахожусь не в аудитории, а в римской бане. Почему-то именно
в римской, а не турецкой или русской, но я представил всех сидящих напротив
меня преподавателей в белоснежных тогах, с полуобнаженными торсами.
Мне стало так весело, что я улыбнулся и начал читать. Мастер не прервал
меня ни разу, а когда я закончил, по
...Поділитися у соцмережах
