Жанр: Боевик
Бешеный 1-16 (весь). Биография отца Бешеного
...ем: ботинки мои сильно
прохудились, и мама отдала их в починку. Я канючил, пытаясь упросить маму
сходить за моими башмаками, но она отнекивалась, а когда ей надоело, в шутку
бросила:
- Если так приспичило, надевай отцовы сапоги и иди!
Потом мама говорила, что ей и в голову не могло прийти, что я возьму и
надену отцовы резиновые болотники. Они были такие огромные, что доходили до
паха взрослому человеку, а если верх отогнуть, то получались настоящие
ботфорты. Мама очнулась, только когда заметила, что в доме тихо. Обнаружив,
что нет сапог, она забеспокоилась:
- Вот постреленок, действительно ушел в отцовых сапогах! Что делать?
Иван же сегодня на охоту собирался!
Отец вернулся с работы и сел ужинать. Тут мама и призналась, что я ушел
в его сапогах в клуб. Отец разъярился настолько, что бросился туда, за
шкирку вытащил меня прямо в середине сеанса, подхватил свои сапоги, из
которых я моментально выскочил, и пинками погнал меня домой. Это было первое
и последнее насилие с его стороны по отношению ко мне: более ничего
подобного он никогда себе не позволял. Сашку, своего родного сына, иногда
хлестал ремнем, а меня нет.
Ясно, что в школе кинофильмов не показывали, а моими самыми любимым
предметами были: рисование, оно же черчение, литература, химия и английский
язык. О физкультуре и пении не говорю, само собой разумеется, они мне
нравились. Любовь к рисованию и химии помогла мне позднее, когда я учился на
первом курсе Бауманского училища. Любовь к литературе я развил
самостоятельно. Мама научила меня читать за год-полтора до школы. И все:
любовь к книгам сопровождает меня всю жизнь. Моя первая книга - не помню,
чей подарок ко дню рождения, - "Русские народные сказки. Детям", запечатлена
на "исторической" фотографии, подписанной мной: "А когда я стану
писателем..." Второй книгой, на долгое время ставшей моей настольной, была
книга о честном, благородном и бесстрашном рыцаре Айвенго, который казался
мне тогда образцовым героем.
Я рос и воспитывался на таких авторах, как Марк Твен, Чарлз Диккенс,
Теодор Драйзер, Джек Лондон, Майн Рид, Конан Дойл, Эдгар По, позднее - Агата
Кристи. Я был равнодушен к русским авторам, и только Пушкин и Достоевский
всерьез затронули мое сердце. Я настолько полюбил книги, что мог читать их
днями и ночами, скрываясь от мамы под одеялом и читая при свете карманного
фонарика. Я мысленно участвовал с героями в их приключениях, сражался рядом
с ними, пытался расследовать преступления и найти виновника раньше, чем
автор раскроет тайну.
Это было своеобразным тренингом, который помог развиться моей памяти,
научил фантазировать, существенно увеличил мой словарный запас. В школе я не
любил русский язык и почти всегда, за исключением последнего года изучения
русского языка, когда я получил "четверку", мне с огромной натяжкой выводили
в каждой четверти хлипкую "троечку", учитывая отличные успехи в литературе и
мои увлекательно написанные сочинения.
Вероятно, первые прочитанные мною книги и определили мои нравственные
позиции. Именно эти авторы и развивали во мне будущего писателя и режиссера.
Мир приключений властно тянул меня к себе, как самый сильнодействующий
наркотик. Именно эти авторы еще больше закрепили во мне заложенное
зодиакальным созвездием Овна обостренное чувство справедливости.
Кстати, где-то в девятом классе меня потянуло написать приключенческий
роман. Мать всегда скрывала правду о моем родном отце, а в детстве вообще
говорила, что он погиб на фронте, точно рассчитав, что у меня не хватит ума
сравнить даты окончания войны и моего рождения. Я окружал гибель отца
героическими выдумками, которые постепенно становились столь реальными, что
я решил выплеснуть свои фантазии на бумагу. Слишком будничной казалась
профессия мамы. И в моих мечтах мама стала доктором, а отец героически
погибшим летчиком. Моя фантазия не воплотилась в жизнь, но долгие годы я
мечтал стать военным летчиком, "как папа". Летчики для меня были людьми
особой породы, небожителями, так продолжалось до тех пор, пока я не
познакомился с одним капитаном, военным летчиком, с которым встречалась моя
двоюродная сестра. Я признался ему в своей заветной мечте и с удивлением
услышал от него:
- Если у меня родится сын, я ему куплю кепку с огромным козырьком!
- Зачем? - удивился я.
- А чтобы он никогда не видел неба и не хотел пойти по моим стопам...
Мне стало почему-то грустно, после этого откровения я утратил трепетное
отношение к профессии летчика...
Но встреча с летчиком случилась существенно позже, чем я начал писать
роман, и его герой, мой отец, остался военным летчиком и погиб как герой.
Так рождался мой первый роман, который я назвал "Жизнь продолжается...".
Писался он мучительно долго: последний раз я вернулся к нему где-то в
семидесятых годах - но он все-таки вышел в свет, правда, в виде повести в
моем сборнике "Дороги в ад". Любопытная деталь: обратившись к нему всерьез в
девяносто седьмом году, после более чем двадцатилетнего перерыва, я поймал
себя на мысли, что и сейчас складывал бы предложения точно так, как и в те
далекие годы...
Тогда фантазия настолько меня захлестывала, что мне нужен был какой-то
более конкретный путь, нежели слова, выплеснутые на бумагу. Я принимал
активное участие в школьной самодеятельности и коронным моим номером,
который всегда принимали "на ура" и в студенческой самодеятельности, был
любимый поэт Маяковский и его стихи о советском паспорте.
Когда я с пафосом, громким, звенящим голосом произносил:
- Читайте!
Завидуйте!
Я - гражданин
Советского Союза! -
раздавались такие бурные аплодисменты, каким могла бы позавидовать не
одна эстрадная звезда.
Как-то меня услышал со школьной сцены старший брат моего приятеля Гены
Царенко, Анатолий, и предложил прийти в Дом пионеров, в драмкружок, в
котором он занимался.
Руководила кружком удивительная женщина, которая в прошлом была
актрисой одного известного столичного театра. Но ее мужа сослали в Сибирь, и
она поехала вместе с ним. Он, не выдержав невзгод, умер, а она перебралась в
Омск, где ей предложили вести драмкружок в Доме пионеров городка нефтяников.
Несмотря на свой преклонный возраст, Зинаида Осиповна была удивительно
красивой женщиной. Она была истинной интеллигенткой в самом высоком смысле
этого слова и так была похожа на мою первую учительницу, что я влюбился в
нее буквально с первой встречи.
Зинаиде Осиповне так понравилось моя декламация, что она с ходу
предложила мне роль Кая в "Снежной королеве". Это был мой актерский дебют,
который, как ни странно, я провалил, но об этом расскажу чуть позднее...
Кого только мне не пришлось потом играть на сцене Дома пионеров!
Медведя и Волка, Емелю и Лешего в русских народных сказках, Чацкого в "Горе
от ума", Раскольникова в "Преступлении и наказании", читать за разных
персонажей рассказов Антона Павловича Чехова. Я настолько увлекся
драмкружком, что иногда даже опаздывал на тренировки, чего никогда не
позволял себе прежде. Эти занятия мне столько дали, что я буду вечно
благодарен судьбе за то, что она подарила мне встречу с Зинаидой Осиповной.
Кстати, именно она первая обратила внимание на мои руки. Со мной и
правда случались странные вещи. Плачет, к примеру, Санька, и мать чего
только не выдумывает, но никак не может его успокоить. Вдруг, не знаю
почему, словно меня кто-то подталкивает: я подхожу, кладу руку ему на
голову, и в считанные секунды он умолкает. Точно так же происходило,
естественно существенно позже, и с моим сыном Сергеем, когда тот был еще
грудным. Среди ночи он начинал плакать, капризничать, Аня вставала и то
пыталась кормить его, то качать кроватку, то брала на руки и ходила по
комнате, напевая и убаюкивая его, но ничего не помогало. Тогда я вставал,
просил положить Сережку в кроватку, а ее - выйти. Потом клал руку ему на
головку, и через несколько секунд он уже спокойно спал...
Как-то Зинаида Осиповна сказала:
- Виктор, твои руки излучают очень доброе тепло... - потом загадочно и
тихо добавила: - Кому-то сильно повезет...
Тогда я ничего не понял, а потому и не обратил на ее слова никакого
внимания, но позднее, пообщавшись с великой болгарской предсказательницей
Вангой и индийским целителем Сингхом, я наконец осознал силу, заключенную в
моих руках...
Низкий вам поклон, дорогая Зинаида Осиповна!
Как я уже сказал, с самого раннего детства наиболее страшным проступком
является для меня ложь. И не только по отношению ко мне, но и по отношению к
другим. Конечно, с возрастом я стал более гибким и стараюсь различать ложь -
и ложь, но в детстве чувство правды управляло мной настолько, что я не мог
соврать даже тогда, когда правда грозила мне бедой.
Обостренное чувство правды нелегко было сохранить в семейных коллизиях.
Хотя отец с самого первого дня нашей с ним встречи просто замечательно
относился ко мне, он всегда ревновал маму к ее прошлому, как раз я и служил
прямым доказательством его наличия, живым примером того, что мама еще
кого-то любила, а не только его. Увы, отец не всегда справлялся с тупым
чувством ревности к этому прошлому, перенося иногда вину мамы на меня как на
прямой результат тех неизвестных, но ненавистных ему дней. Бывало, отец
уходил в запой, начинались скандалы и ругань; бывало, погуливал на стороне,
а иногда он позволял себе распускать руки и в отношении мамы. На мои просьбы
уйти от него мама отвечала:
- Не могу, Витя! Люблю я его, подлеца...
Но однажды он так сильно избил ее, что я наконец уговорил маму
развестись с ним.
- Как-нибудь проживем, мама! - твердо заверил я.
Я смотрел на ее посиневшее от побоев лицо, и от бессилия, что не могу
защитить ее от побоев отца, у меня навернулись слезы. И я мысленно дал
клятву, что, как только вырасту и накоплю сил, я никому не позволю тронуть
мою маму пальцем.
В те дни я поклялся не только защитить маму, но и никогда не поднимать
руку на женщину. Хотя один раз я не сдержался и отвесил девушке пощечину и
мне до сих пор стыдно за ту несдержанность.
Самое глупое, что случилось все это с девушкой, которая мне нравилась и
которая, по ее словам, была в меня влюблена. Было мне тогда лет шестнадцать,
и я еще не обладал большими познаниями в психологии слабого пола. В тот день
мы ехали в поезде на какие-то соревнования. Уединившись в тамбуре, мы с ней
со всей юношеской страстью предавались безобидным ласкам и жарким поцелуям.
В какой-то момент, когда чувства переполняли меня, я со всей отроческой
непосредственностью спросил ее:
- Скажи, за что ты меня полюбила?
Наверное, мне хотелось услышать нечто возвышенное, романтическое, а
получил вовсе приземленное, даже беспощадное:
- Я полюбила тебя за твою красивую фигуру!
Тогда мне показалось, что передо мной разверзлась земля. Может, я
переживал период юношеского гипертрофированного максимализма, но чувство
было такое, будто меня окатили помоями. Я не сдержался, дал ей пощечину,
развернулся и ушел прочь. В этот же день, улучив момент, она умоляла меня
простить ее глупость, но я остался непреклонен и никогда больше не
разговаривал с ней. Вполне возможно, моя жесткая реакция объяснялась тем,
что я нарушил свою клятву, а это, поверьте, очень неприятное ощущение,
которое остается надолго ноющей болью. В моем случае - на всю жизнь...
Когда мама, убежденная мною, сказала отцу о разводе, он, никогда
всерьез не задумывавшийся о своих поступках, неожиданно понял, ч т о теряет,
и едва ли не со слезами стал просить маму простить его и, конечно же,
уговорил в конце концов. Однако мать оставила для себя возможность
довериться судьбе и сказала отцу:
- Хорошо, если Виктор простит тебя, ты останешься с нами!
Несмотря на нежную душу и доброту, мама может быть твердой и
последовательной.
Отец понял, что это ее окончательное решение, которое она не изменит ни
в коем случае. И он поступил верно: пришел ко мне в комнату, опустился
передо мной на колени и со слезами на глазах сказал, как будто перед ним
стоял не десятилетний пацан, а вполне зрелый мужчина:
- Послушай, сын, я знаю, что причинил много горя нашей маме, но я прошу
простить меня... Поверь, это было в последний раз!
Не подумайте, что мне было лестно видеть отца на коленях. Нет, скорее
мне было неловко... Может, именно тогда я усвоил одно очень важное жизненное
правило: никогда не стесняйся попросить прощения, если допустил ошибку.
Признать свою вину не зазорно ни для кого и никак не может быть
унизительным.
Когда отец преклонил передо мной колени, поверьте, мне было очень
трудно принять решение.
- А мама что? - как за спасательный круг ухватился я.
- Мама сказала, что простит, если ты меня простишь! - В его голосе было
столько печали, а в глазах столько грусти, что мне его стало жалко.
Жалко не от слова "жалкий", а от "жалеть" - значит, "любить".
Тем не менее, вовсе не гордясь тем, что мама возложила на хрупкие
детские плечи столь серьезное решение, я ответил совсем по-взрослому:
- Хорошо, папа, но если еще раз ударишь маму, я тебя убью!
В моем голосе было столько твердости, что отец, который мог спокойно
отбиться от трех-четырех совсем не слабых мужиков - что мне приходилось
наблюдать, и не раз, - чуть заметно вздрогнул, помолчал немного, потом
кивнул головой и протянул мне руку:
- Согласен, сынок! - серьезно сказал он, и мы вдруг обнялись и оба
заплакали, и я до сих пор не могу понять причину слез каждого из нас.
Однако час, когда я повзрослел и физически окреп достаточно, чтобы
защитить маму, в конце концов настал.
Долгое время отец держался и не распускал руки, но однажды, когда мне
уже было лет четырнадцать, он снова сорвался и замахнулся на маму как раз в
ту минуту, когда я вошел в комнату, где они сидели за накрытым столом:
наверное, что-то праздновали. Я перехватил его руку левой рукой, а правой
схватил со стола столовый нож и направил лезвие в его сторону.
Отец мгновенно протрезвел: в его глазах был явный испуг.
- Отец, ты помнишь, о чем я предупреждал тебя?
- Витя, не нужно! - испуганно закричала мама, чем как бы поддержала
его.
- Ты что, сынок, хочешь убить того, кто одевал тебя, кормил, поил? -
укоризненно произнес отец.
- Когда-нибудь я верну тебе все твои деньги, потраченные на меня! - с
вызовом бросил я.
- Да в них ли дело! - тяжело вздохнул он. - Никогда не думал, что ты
можешь поднять руку на отца...
- Но ты же поднимаешь руку на маму, которую любишь, - кинул я ему в
лицо железный довод. - Или не любишь?
- Люблю, сынок! - Он снова вздохнул, потом посмотрел мне в глаза и
вдруг сказал: - А ты действительно стал мужчиной... - после чего повернулся
к маме. - Все, мамуля! Больше тебя пальцем не трону! Гадом буду!
С тех пор отец действительно никогда больше не позволял себе распускать
руки. Это не означает, что они больше никогда не скандалили, но эти скандалы
дальше словесной перепалки никогда не заходили.
С личностью отца в моем детстве связаны два неприятных эпизода: о
первом я рассказал выше - когда он доставил меня из Дома культуры домой
пинками, а второй произошел гораздо позднее. Как-то под воздействием бациллы
щедрости отец уступил настойчивым просьбам матери и выделил деньги на
покупку баяна, о котором я много лет мечтал.
И вот моя мечта воплотилась в жизнь! Изделие тульских мастеров сверкало
перламутровыми пуговицами клавиш, а отделка буквально блестела на свету,
вызывая у меня чувство гордости. Без особых усилий мама устроила меня в
кружок баянистов, и я с увлечением ходил заниматься, разучивая всевозможные
гаммы и арпеджио. Примерно через полгода упорных занятий я проявил такие
способности, что педагог поручил мне разучивать то, что обычно предлагалось
на следующий учебный год: "Во саду ли, в огороде..." , "Во поле березка
стояла..."
Я с усердием наяривал эти мелодии, радуясь моментам, когда мелодия
начинала звучать "по-настоящему". Восхищалась моими успехами и мама. В
хорошие часы: когда был не очень пьян, а только-только "принял на грудь",
бросал добрые слова и отец. К сожалению, мое музыкальное образование так же
быстро и неожиданно закончилось, как и началось. Это случилось через
несколько недель после того, как безвинно была арестована мама. Отец ушел в
запой, и однажды, вернувшись после занятий в кружке домой с желанием
поработать над домашним заданием, я не обнаружил футляра с баяном. Перерыв
все укромные места в доме и так его и не обнаружив, я спросил отца, где
баян.
- Все, сынок, нет больше твоего баяна! - пьяным голосом сказал он и
добавил: - Я пропил его, сынок! - Отец всхлипнул и потянулся к бутылке...
Так в жизни меня еще никто не предавал. Я бросился бы за успокоением к
маме, но ее не было. Отняли мою мечту стать музыкантом, играть красивые
мелодии и песни, какие играл нам педагог. Я бросился в свою комнату, упал на
кровать и безутешно разрыдался. Вероятно, этот случай так сильно
подействовал на меня, что я никогда в жизни, даже когда появилась
возможность, не смог не только взять баян в руки, но не хотел даже взглянуть
на него, и уж конечно разлюбил его слушать. Мне казалось, что и сам
инструмент меня предал...
Как вы поняли, отношение отца ко мне было непростым. Маме приходилось
проявлять чудеса изобретательности, чтобы купить мне обнову или послать
тайком сэкономленную десятку в Москву, но стоило отцу в чем-то ее обвинить,
а я оказывался свидетелем ее правоты, то она, как самый последний аргумент,
бросала ему:
- Спроси у Вити!
И если я подтверждал ее слова, все споры мгновенно прекращались. Отец
твердо знал: Виктор никогда не поддержит ложь, всегда скажет правду...
Шестнадцатого мая тысяча девятьсот пятьдесят первого года родился мой
сводный брат Саша, а мне уже исполнилось пять лет, и вскоре мы стали
собираться назад в Омск. Перед отъездом я отдал все свои "сокровища" моему
другу Сережке, и мы с ним поклялись в верности на всю жизнь.
Интересно, где ты, Сергей? Может, откликнешься? Я намеренно не назвал
твою фамилию, чтобы не объявились "дети лейтенанта Шмидта"... Таковых прошу
не беспокоиться...
Глава 2
ОТРОЧЕСТВО
Детство моего сводного брата Саши было более благополучным, чем мое. Во
всяком случае, он никогда не испытывал то постоянное, ноющее чувство голода,
когда в рот хотелось сунуть любую зелень, растущую из земли, чтобы хоть
чем-то набить желудок. Саньке, конечно, было известно чувство голода, но в
этом виноват был он сам, а не объективные обстоятельства: заигрался и не
пришел вовремя домой или же был наказан за какую-то провинность, обиделся и
сам отказался есть.
...Вспоминается одна комическая история: Саньке чуть более трех лет, и
мы куда-то едем на поезде. Он сидит у окошка и наблюдает за мелькающим
пейзажем. И, увидев пасущихся на лугу свиней, Санька на полном серьезе
восклицает:
- А вон коровки побежали...
Случай смешной, но если подойти к нему диалектрически, то можно
установить отличие "поколения" моего младшего брата от нашего: мы были более
"приземленными", имели больше информации об окружающем нас мире, несмотря на
то, что были-то мы старше всего лишь на пять-шесть лет. И это вполне
закономерно: каждому поколению - свое. Мой девятилетний сын Сергей так
"рубит" на компьютере, что я от него отстал, кажется, "на всю жизнь"...
Прежде чем осесть в Омске, я был отправлен, как мне тогда было сказано,
к родственникам в Ригу. Это облегчило отцу с матерью устройство на новом
месте: им хватало хлопот с грудным Санькой.
Жизнь в Риге ничем особенным не отложилась в моем детском сознании.
Было общее ощущение тепла, заботы, а главное, сытости, которой я до той поры
не знал, да и после Риги надолго утратил.
Из реальных ощущений более всего запомнились добрые и нежные руки
"бабушки Лаймы" - именно так я называл ту, которая со мною нянчилась.
Запомнилось и то, что она меня называла: Витасик. Я и не подозревал тогда,
что это и была моя вторая родная бабушка по линии отца. Но известно об этом
мне стало слишком поздно: когда она отошла в мир иной.
Мир ее праху! Замечательная была женщина...
Потом мне удалось повидаться с ней, когда я уже учился в школе рабочей
молодежи, и было мне тогда лет пятнадцать. К тому времени бабушка Лайма
совсем постарела, и ее голова покрылась сединой. Но главное сохранилось!
Сохранились доброта ее рук, нежность по отношению ко мне, заботливое
участие. Иногда она говорила, что я ее самый любимый внук. Она продолжала
называть меня Витасиком, но нередко, когда я чем-нибудь особенно радовал ее,
называла меня странным прибалтийским именем Виталас.
Не сомневаясь, что бабушка заговаривается, и не желая ее огорчать, я
никогда не пытался разубеждать старую женщину, не подозревая, как много
упускаю. Тем не менее я сохранил некоторые "безделушки", подаренные ею.
Причем мысль о подарке мне возникала у бабушки Лаймы совершенно неожиданно,
словно она что-то вдруг вспоминала, внимательно смотрела в мои глаза, потом
с нежностью прижимала мою голову к своей груди, проводила по моим волосам
своей старческой, в морщинах рукой и с видом заговорщицы шептала мне на ухо:
- Сейчас я идти в мой комната, а ты приходить после пять минут! Ты все
понять, Витасик?
- Да, бабушка, я все понял, - принимая игру, подмигивал и я с видом
заговорщика. - Через пять минут я приду к тебе...
Когда я входил, бабушка Лайма царственно восседала в своем огромном
старинном кресле и величественной осанкой напоминала настоящую королеву.
Повелительным жестом она указывала на маленький пуховичок у своих ног:
- Прошу садиться, Витасик, кровинушка моя!
"Кровинушка" было единственным словом, которое она произносила без
всякого акцента.
Потом она вновь с каким-то особым значением смотрела мне в глаза,
доставала из кармана своего атласного халата какую-нибудь вещицу, например
часы, и говорила:
- Эта "безделучка", - нет я не описался: это бабушкино произношение,
как и дальнейшее название часов, - эта "безделучка", швейцарский хронограф с
женской парой, принадлежать мой сын, и теперь я хотеть ты иметь их у себя...
Зигард быть очень счастлив за это... (Бабушка назвала другое имя, но со
временем оно стерлось из моей памяти, а потому пусть он и будет Зигардом.)
- Зигард это был ваш сын? - догадливо спрашивал я.
- Не был - есть! - поправляла она, потом задумывалась, явно что-то
вспоминая. - Да, это мой сын и... - многозначительно начинала она, но тут же
замолкала, на ее глазах появлялись слезы, и она просила меня удалиться.
Бабушка Лайма не очень любила рассказывать о своем прошлом, и мне
буквально по крупицам приходилось вытаскивать из нее хоть какие-то скудные
сведения. Я делал это совсем не осознанно, однако меня словно кто-то
подталкивал: "спроси это, спроси то", хотя, как вы уже знаете, я не горел
большим желанием узнать о своих корнях, а здесь, как я полагал, почти
посторонние люди. Но что-то же меня подталкивало? Может быть, то, что по
линии мамы я знал многих родных, а с отцом оставалась единственная ниточка
связи: бабушка Лайма.
Если соединить воедино осколки выуженных из бабушки сведений, то
получится следующее...
Бабушка была из очень знатного дворянского рода: из семьи баронов. А ее
муж, то есть мой дедушка, был из высоких церковных служителей: его отец был
протоиереем, и церковное имя, присвоенное ему, - Зосим Сергеев. Бабушка
Лайма показывала мне написанный маслом на металле его портрет. Это был
импозантный, весьма привлекательный мужчина с седой бородой и очень умными
глазами, которые словно всматривались в глубь веков. Интересная деталь: свое
изображение мой прадед завизировал собственноручно. То ли это было
обязательно по церковным законам и потом художник должен был повторить его,
то ли мой прадед завизировал его машинально, но на его изображении
существует надпись:
"Утверждаю.
Протоиерей Зосим Сергеев".
Ниже стояла дата, но я ее, к моему большому огорчению, не запомнил...
В последнюю нашу встречу бабушка Лайма подарила мне этот портрет, и он
с любовью у меня хранился. Но когда меня арестовали в первый раз, кто-то из
ментов, производивших обыск, прихватил его: видимо, "на память обо мне".
Тогда у меня пропало очень много ценных вещей, но больше всего мне жалко
дедушкин портрет и прижизненное издание четырехтомника А. С. Пушкина,
каким-то чудом приобретенное мною по случаю...
Однажды в минуты хорошего настроения бабушка Лайма, долго вглядываясь в
портрет, спросила:
- А ты, Витасик, ничего не замечаешь?
- О чем ты, бабуля?
- Ты как две капли воды похож на деда!
- Правда? - беспечно переспросил я и на что-то отвлекся, а жаль до сих
пор...
Дедушка с бабушкой владели имением где-то в дюнах на побережье Балтики,
огромным особняком в Риге, несколькими домами, а бабушка, ко всему прочему,
была еще и совладелицей винного завода.
У них с бабушкой был единственный сын по имени Зигард. Когда пришли,
как шепотом, с явным презрением говорила бабушка, "красные", что меня,
откровенно говоря, почему-то задевало, сын эмигрировал. С тех пор она его ни
разу не видела, но однажды все-таки получила от него весточку, что он
проживает где-то в Америке.
Бабушка Лайма
...Поділитися у соцмережах
