Жанр: Триллер
Аспекты власти 1-4.
...перь сила молитвенного обращения Хлои шла на убыль, основная цель была
достигнута, но оставалось еще кое-что,
требовавшее работы ее воли. В какой-то момент руки Хлои шевельнулись, в этом
движении был намек на то, чтобы взять
камень, но воля призвала руки к порядку, и камень все так же продолжал покоиться
на раскрытых ладонях. Голову Хлоя
откинула назад, но глаза по-прежнему не отрывались от камня. Она ни на миг не
ослабляла контроль, смиряя свою волю перед
волей камня. Если раньше ей еще нужна была формула "Поступай как хочешь, или не
поступай", то теперь нужда в ней отпала,
теперь она даже не молилась. Сознание покинули все мысли, все ощущения. Она была
только путь, в ней происходило нечто, и
этого было достаточно.
Ни Хлоя, и никто другой не видели, как свершилось таинство Единения. Хаджи
уткнулся головой в пол, мэр, кажется,
вообще ничего не заметил, он все еще размышлял о своих обездоленных согражданах,
а Оливер Донкастер смотрел больше на
Хлою, чем на камень. Только взгляд судьи различил в вершащем суд камне словно бы
вздох удовлетворения.
Он видел, как едва ли материальные камни возникали из пространства и
пролагали пути сквозь тело девушки, окатывая ее
световыми волнами разных оттенков и впечатываясь в камень у нее в руках. Но едва
последнее сплетение света и тьмы влилось
в Единственный оставшийся камень, едва судья подумал о том, что миссия Хлои
завершена, как таинственный процесс
обратился вспять. Только что сквозь тело Хлои к камню текли мировые волны, и вот
они уже изливаются из камня, перетекая в
руки, держащие его, поднимаясь к плечам, к лицу, к груди... Сквозь покровы одежд
судья отчетливо видел, как тело девушки
обретает подобие камня. Сначала свет озарил изнутри ее облик, потом в него вошли
темные знаки Тетраграмматона. На глазах
судьи тайна в ладонях Хлои начала таять, растекаться, умаляться в размерах. Чем
меньше становился камень, тем совершеннее
становилась плоть девушки, она сама наполнялась тем, чем раньше полон был
камень. Неизъяснимая Протоматерия
устремилась по единственному пути, проложенному единственной душой,
единственной, но не одинокой. Ибо пока
происходили все эти дивные перемены, глаза Хлои сияли навстречу ее земному
повелителю неизреченной любовью, в них
горел отблеск славы Господней, явленной зримо им двоим, и ничто не омрачало
радости, объявшей их обоих. Камень перед
ними был един с камнем, заключавшим весь их мир. И там, и здесь одна и та же
сила властно заявляла о себе. Наконец
величественное превращение свершилось.
Хлоя все еще стояла перед судьей с протянутыми руками, но теперь руки ее
опустели. Зато в ней и вокруг нее словно
нарождался свет нового ясного дня. В нем не было ни грозных световых вспышек, ни
мелькания цветовых пятен, нет, просто
из ее тела изливалось совершенное бытие, омывая и фигуру судьи, наблюдавшего за
происходящим глазами обычного
смертного существа. Этими глазами он видел, как на челе девушки, словно ночь ее
нового дня, проступают черные знаки
Тетраграмматона. Хлоя стояла, полностью уйдя в себя, а камень неторопливо
шествовал сквозь ее природу, чтобы занять свое
место в мировом порядке. Его таинственная зримость возвращалась в изначальную
невидимость, из которой была вызвана
когда-то для жизни в короне царя Иерусалима, Наместника Единого Сущего, властно
повелевающего духами и людьми.
Камень уходил, уходил от алчущих рук, тянущихся схватить его, от темных
сознаний, вынашивающих планы его
использования, от армий и тайных союзов, от корысти и грабежа, уходил открытой
дорогой сердца.
Померк свет, истаяла тьма. На миг облик Хлои озарился красотой обретенного
Предела Стремлений, и все кончилось. Все
еще с протянутыми, словно для объятия, руками, с глазами, расширенными великой
грустью расставания, Хлоя вскрикнула,
покачнулась, и лорд Эргли едва успел подхватить падающее бесчувственное тело.
Глава 18
Природа закона
Все говорили, что Сесилия Шилдрейк прекрасно относилась к своему мужу,
возможно поэтому он и покончил с собой лет
через десять после исчезновения камня. Вряд ли кто понимал, на что намекала она
в разговорах с близкими и не очень
близкими друзьями, рассказывая о волшебном талисмане, бывшем некогда их
собственностью. Кажется, она имела в виду, что
с его помощью можно было попадать куда угодно и практически сразу. Но однажды
муж едва не потерял эту чудесную вещь,
когда они ехали в машине, а спустя некоторое время все-таки потерял окончательно
в собственной гостиной. Нет, конечно, ей
никогда и в голову не приходило укорять его за это, разве что первые год-два. Ну
а сначала она очень переживала. Из ее
рассказов выходило, что они с мужем сидели рядышком и смотрели на эту штуку -
никто не помнил, да и не старался
вспомнить, на что именно, - а потом Энгус положил ее на место. Первые два года
считалось, что он положил ее не на то место,
на которое следовало, а после уже никто не мог понять, что же произошло на самом
деле. То ли он сел на нее, то ли съел, то ли
продал, то ли спрятал - варианты зависели от того, чем слушатель считал
таинственный предмет - яйцом, леденцом, какойнибудь
экзотической диковинкой или драгоценным камнем. Короче, каким-то образом
он от нее избавился, и в результате
разбил жизнь своей ненаглядной Сесилии. Наверное, так оно и было в
действительности, если учесть ее вечное недовольство
всем на свете и радикальные финансовые проблемы, последовавшие за самоубийством
Энгуса.
Мистер Гатер Браун, холостяк, в деле охраны своего экземпляра камня мог
рассчитывать только на себя. Поэтому в потере
камня винить ему оставалось только себя. Его положение оказалось похуже, чем у
Шилдрейка, и с каждым месяцем
продолжало ухудшаться. Гатер Браун не смирился с потерей. Он поднял на ноги
множество ученых и требовал, чтобы они
продолжали исследования того злосчастного куска кварца, которым он предлагал
заменить камень. Ученые взялись за дело с
похвальным рвением (правда, не совсем бескорыстным) и засыпали министра
отчетами. Многие действительно
заинтересовались случаями замечательных исцелений в Риче и требовали от Гатера
Брауна подробностей. Запросы приходили
со всего света.
Со времени достопамятных событий между министрами иностранных и внутренних
дел словно пробежала черная кошка. Ни
в одном вопросе они не могли прийти к согласию. Причины такого расхождения
мнений не понимал никто, в том числе и
премьер-министр, но в результате его правительство потерпело полное крушение.
Оба политика, Шилдрейк с женой, Карнеги и Френк Линдсей ни на минуту не
переставали подозревать и ненавидеть друг
друга. Их нечистые помыслы камень обернул против них самих, с ними они и жили
теперь, не в силах избавиться от
воспоминаний.
О камне нельзя было забыть, это противоречило его вечной природе. Даже
миссис Фергюсон у себя в деревне угощала всех
знакомых историей своего таинственного исцеления не от природной болтливости, а
потому, что не могла забыть, и, не
признаваясь сама себе, любила камень.
В иранском посольстве наступила тишина. Профессор Пеллишер тоже помалкивал.
Только одно событие было встречено
всеми участниками каменной мистерии с единодушным одобрением - внезапная
отставка Верховного судьи.
В доме у Ланкастерских ворот, в дальней комнате, в удобной постели уже
девять месяцев лежала наполовину
парализованная, бесчувственная ко всему происходящему Хлоя Барнет. Она
поселилась здесь в тот самый день, когда в
Вендсвортской тюрьме наконец испустил дух несчастный заключенный, а в Риче
поднялся с постели сын мэра. Их
спасительница, молчаливая, с пустыми, погасшими глазами целыми днями лежала
неподвижно, и только изредка половину ее
тела, еще не обретшую вечный покой, сотрясала долгая дрожь.
Консилиум врачей постановил считать приключившуюся болезнь апоплексическим
ударом, на что лорд Эргли позволил себе
заметить тогда же: "Возможно, это и удар, но к апоплексии он не имеет никакого
отношения". Обычно же Верховный судья
молчал. Когда выяснилось, что у его секретаря нет близких родственников, он
просто перевез Хлою из больницы к себе домой.
В конце концов, заболела она на службе, возможно, из-за чрезмерной нагрузки. Так
говорили, во всяком случае лорд Эргли
позволил утвердиться именно этой версии.
Хаджи возвращался в Иран. Перед отъездом лорд Эргли сказал ему:
- Если попытаться объяснить людям, как выглядит Предел Стремлений, боюсь,
немногие из них рискнут достичь его.
- Дух ее освобожден от рутинной работы, - сдержанно сказал Хаджи.
- Вот именно, - усмехнулся судья. - И мой тоже. Вы, наверное, видели
сообщение в утренних газетах?
- А вам не кажется, что и ваша служба тоже имела отношение к камню? -
неожиданно спросил Хаджи.
- Я верил в это, - спокойно ответил лорд Эргли. - Но мне не хотелось
пользоваться своим служебным положением в той
личной сваре, которую готовы были затеять со мной все эти министры и деляги.
Хотя правительству пришлось бы изрядно
потрудиться, чтобы снять меня с поста. Я всегда считал Закон выше служителей
Закона, и мне, естественно, не хотелось
превращать его в сад, где будет произрастать моя гордыня. Теперь, когда этот
ребенок моими стараниями обрел столь
страшный конец, я никого к ней не подпущу и сам буду служить ей все оставшееся
время.
- Я так и не смог понять ход ваших мыслей, - покачал головой Хаджи. - Я до
сих пор не понимаю, как можно, зная и видя
все эти вещи, так и не поверить в камень?
- А кто говорит, что я не верю? - удивился лорд Эргли. - Я верю в то, что
некоторые нездешние сущности неожиданно
возникли здесь, на земле; от одной я отказался, чтобы обезопасить ее, а за
другой буду теперь присматривать ради ее покоя.
- Вы - странный человек, - проговорил Хаджи. - Однако прощайте, вы ведь
вряд ли приедете на Восток.
- Не надо слишком презирать нас, - сказал лорд Эргли. - Так уж устроены мы.
Иронизируем над тем, что любим, и
презираем то, к чему стремимся. Это наша культура, и она дала нам великих
поэтов, учителей Закона и святых.
До свидания, Хаджи.
- Милость Сострадающего да пребудет с вами, - пробормотал Хаджи.
- Ну что ж, я и в это буду верить. У меня на то свои причины, - отозвался
лорд Эргли.
На том они и расстались.
Лорд Эргли послал короткую записку Френку Линд сею.
В ней ни слова не говорилось о камне, только о болезни мисс Барнет (на этом
месте лорд Эргли помедлил и все-таки
написал с улыбкой "вследствие апоплексического удара") и о том, что он рад будет
видеть мистера Линдсея в любое время.
Френк не явился. Примерно с неделю он размышлял над ответом, но так и не
смог отыскать подобающего. Рассуждая
привычным образом, он пришел к выводу, что если бы Хлоя хотела видеть его, она и
сама могла бы написать, а так - не его дело
соваться туда. Оградив себя от этих беспокойств, он примерно так же отгородился
и от всех прочих, поэтому завершение
истории камня Соломона осталось ему неведомым. Френк Линдсей прожил довольно
обычную жизнь, не лишенную
определенных успехов на профессиональном поприще, и единственной заботой, от
которой он не сумел отгородиться, стала
смерть.
Зато на протяжении долгих месяцев раз в несколько дней обязательно звонил
Донкастер. Он и заходил довольно часто,
взглянуть на Хлою, поговорить с лордом Эргли, и только ему одному, когда пришло
время, бывший Верховный судья прислал
записку следующего содержания: "Мой дорогой Оливер, Хлоя умерла вчера вечером.
Кремация состоится во вторник. Если
позвоните мне часов в одиннадцать, сможем поехать вместе. Ваш Эргли".
Казалось, ничто не предвещало конца. Какие бы процессы ни происходили в
теле девушки с того дня, как ее сущность
слилась с камнем в одно целое, завершились они тихо и незаметно. Плоть обрела
очищение. Лорд Эргли оказался рядом по
чистой случайности. Он просто задержался у кровати больной перед тем, как
отправиться спать к себе, в соседнюю комнату. Он
заметил, как левую половину тела Хлои охватил один из приступов судорожной
дрожи, время от времени возникавших по
непонятной причине Но в этот раз дрожь охватила все тело От головы к ногам
девушки прокатилась волна вибрации, Хлоя
глубоко вздохнула, что-то неразборчиво проговорила и умерла.
Лорд Эргли понял, что это конец. Он долго стоял у постели, потом коснулся
пальцами мертвого лба, на котором еще
отчетливее проступили знаки Тетраграмматона.
- Земное - земле, - тихо сказал он. - И справедливость - справедливости, а
камень - Камню. - Его рука накрыла лоб Хлои. -
По воле Божьей! - пробормотал судья. - До свидания, дитя, - с этими словами,
исполнив свою работу, он вышел из комнаты.
В машине, когда они возвращались с кремации, Донкастер с горечью сказал
судье:
- Мудро ли было посылать ее на этот подвиг?
- Кто может знать? - ответил Эргли. - Она искала мудрости. Что еще может
сделать на земле такой дух?
- Но она могла бы обрести любовь и счастье. И другие тоже. Вокруг нее
всегда был свет.
- Да, именно так это выглядело, - ответил лорд Эргли, помолчал, глядя в
окно, и продолжил:
- Но кто скажет, откуда шел этот свет? С месяц назад я вынес приговор по
делу человеку, из ревности убившему свою
невесту. Я спросил, как обычно, не скажет ли он что-нибудь в свое оправдание? И
тогда он крикнул, что я могу повесить его, и
это будет, наверное, справедливо, ведь он совершил преступление. Но есть высшая
справедливость, и перед ней он уже чист. У
меня никогда не было привычки навязывать другим свои собственные моральные
нормы, тем более подменять ими Закон, и я
ответил ему, что это вполне возможно. И вот теперь я думаю: если высшая
справедливость действительно существует, не
допускаете ли вы, что это дитя обрело больше, чем были в состоянии дать ей вы, я
или все прочие? Сейчас она улыбается
текущей мимо воде. Могла бы она достичь большего, пробираясь по шатким камням?
- А что, вода всегда должна течь мимо? - спросил Оливер.
- Ну, такова природа воды, - ответил лорд Эргли. - А природе Хлои
свойственно было идти над ней. Может быть, она обрела
свет, уже сиявший над ней однажды. Может быть, она уже пришла к Богу, в которого
мы с ней решили верить.
Возле Ланкастерских ворот судья распрощался с Донкастером, отпустил машину,
поднялся к себе в кабинет и остановился,
задумчиво озираясь. Его служба закончилась. Судя по всему, впереди его ожидали
еще долгие годы жизни. Надо было чем-то
занять ее. Случайно взгляд его упал на рукопись "Природы Закона", он давно не
касался ее. Подойдя к столу, судья взял
несколько листов. На отпечатанных страницах кое-где виднелись пометки, сделанные
рукой Хлои: перечень цитат, номера
страниц, содержащих ссылки . Лорд Эргли присмотрелся. На миг ему показалось
кощунственным допустить на эти поля чьюнибудь
другую руку. Но он тут же улыбнулся.
Вот уж это точно против всей природы камня, да и против той работы, которую
проделали они вместе. Какая ни на есть, но
если она стоит того, чтобы ее доделать - а это вполне возможно - и если без
посторонней помощи доделать ее не удастся, то не
сама ли природа Закона, не сама ли природа камня подсказывают ему решение?
- С другой стороны, - вслух произнес лорд Эргли, - примерно на год я найду
оправдание собственному существованию. А
может, и не найду. Путь к камню лежит в самом камне. Лучше доделать эту работу
сейчас, чем потом возвращаться к ней, устав
от бесцельно проходящего времени.
Он неприязненно покосился на телефон, но все же подошел к нему, полистал
справочник и, уже положив руку на трубку,
сказал самому себе:
- И еще. Хотя царь и писал "Экклезиаст", но суд-то в Иерусалиме продолжал
разбирать дела. Я полагаю, "Экклезиаст"...
Алло? Паддингтон, 814... Это агентство машинописи?
1
Чарльз ВИЛЬЯМС
СТАРШИЕ АРКАНЫ
Сюжет романа построен на основе великой загадки - колоды карт Таро. Чарльз
Вильямс, посвященный розенкрейцер, дает
свое, неожиданное толкование загадочным образам Старших Арканов.
НАСЛЕДСТВО
- ..Законченный Вавилон, - проворчал м-р Кенинсби и потянулся к вечерней
газете.
- А мне казалось, что Вавилон-то как раз и не закончили, - сообщила Нэнси
брату и взглянула на отца - слышит ли он.
Отец промолчал. Только через минуту ему пришла на ум подходящая фраза, чтонибудь
вроде:
"Зато теперь он достиг полного завершения", но что с нее было толку? Нэнси
опять прицепится, да и сынок не упустит
случая вставить словечко. Дети, одно слово. Он перевел взгляд на сестру. Сидит
себе у камина, читает, видите ли. Всем
довольна. И что уж она там такого интересного нашла?
- Ну, а ты, Сибил, что поделывала сегодня? - спросил он с фальшивым
участием, а когда сестра подняла голову, сердито
отметил про себя, что кожа у нее словно молодеет с каждым днем.
- Так, кое-что, - отозвалась Сибил Кенинсби. -Прошлась по магазинам, пирог
испекла, погуляла, поменяла книги в
библиотеке. А после чая решила почитать.
- Славный денек, - с непонятной интонацией бросил м-р Кенинсби. Ему очень
хотелось поколебать благодушное настроение
сестры, хотя, честно говоря, у нее другого просто не бывает. У Сибил, похоже,
все дни хороши. Он снова уткнулся в газету. -
Кажется, правительство готовит свежие пошлины на сухофрукты.
Сибил хотела ответить, но раздумала. "Глуповата становлюсь, - подумала она.
- Могла бы и пройтись насчет свежих пошлин
и сухих фруктов. Да нет, просто лень". Вместо нее заговорила Нэнси.
- Опаздываешь, тетя. Ты должна была ответить:
"Цены, наверное, опять вырастут!". А тебе скажут:
"Только они и растут при этом проклятом правительстве!".
- Может быть, ты позволишь мне самому за себя сказать? - проворчал отец.
- Тогда не тяни, пожалуйста. А то как будто похоронный марш из "Саула"
слушаешь ""Саул" трагедия итальянского
драматурга В. Альфьери (1749-1803). ". Никак не дождешься, пока кончится, - не
сдавалась Нэнси.
- Нэнси опять не ко времени, - тут же ввязался в перепалку Ральф. - Кто же
в наше время ставит такое старье?
- Иди ты к черту! - огрызнулась Нэнси. М-р Кенинсби немедленно поднялся.
- Нэнси, не смей выражаться подобным образом в этом доме, - заявил он.
- Ну и ладно, - Нэнси подошла к окну, открыла его, высунулась наружу и
заявила всему свету - правда, понизив голос и
досадуя за это сама на себя:
-Убирайтесь к черту.
Потом, аккуратно прикрыв окно, сообщила отцу:
- Это было не в доме.
- Нэнси, что-то ты сегодня не в духе, - спокойно произнесла Сибил Кенинсби.
- А хоть бы и так, - не сдавалась Нэнси. - Кто начал-то?
- Не груби тете, - сделал замечание отец. - Она тебе как мать, и она всетаки
хозяйка в этом доме.
- И прочая, и прочая... - Нэнси прорвало. -Она - святая. А я - презренная
тварь и дочь...
Она осеклась, но было поздно. Отец взял газету, у самой двери обернулся и
сухо произнес:
- Сибил, если я буду нужен, то я у себя в кабинете, - и вышел из комнаты.
Ральф ухмыльнулся и подмигнул Нэнси; Сибил внимательно и чуть насмешливо
посмотрела на племянников.
- Какой порыв! - проговорила она, ни к кому не обращаясь, и Нэнси не
сообразила, злиться ей или восхищаться.
- Неужели отец никогда тебя не раздражает? осторожно поинтересовалась она.
- Нет, моя милая, - безмятежно откликнулась Сибил.
- Неужели ты и на нас никогда не злишься?
- Нет, моя милая.
- Неужели тебя вообще никогда никто не раздражает? - вступил Ральф.
- Конечно же, нет. Какие странные у нынешних детей представления! Почему я
должна раздражаться?
- А вот нас отец еще как раздражает, - подытожила Нэнси. - И я сама не
знаю, когда начну заводиться. Только все равно не
из-за нас с Ральфом весь этот сыр-бор разгорелся. И, между прочим, Вавилонскую
башню действительно так и не достроили.
Сибил Кенинсби снова открыла книгу.
- Нэнси, милая, ты ничего не начинаешь, ты просто встреваешь не к месту, -
проговорила она и опустила глаза на страницу с
таким решительным видом, что Нэнси не осмелилась переспросить, что тетя имела в
виду.
Дом затих как и до прихода м-ра Кенинсби, но вскоре тишину нарушил звон
колокольчика. Нэнси помчалась в прихожую.
- Не торопись, Агнес, - звонко окликнула она служанку, - я сама открою.
- Не иначе, как Генри пришел, - заметил Ральф после ее исчезновения. - Надо
полагать, его пригласили на ужин?
- Да, - проговорила Сибил, не отрываясь от книги. Эта манера отвечать
односложно и считать вопрос исчерпанным, словно
Сибил вознамерилась буквально следовать заповеди Христа о досужих разговорах,
многим не нравилась, и Ральф не был
исключением. При необходимости тетя умело поддерживала светскую беседу, а при
случае охотно общалась с друзьями, но
вместе с тем спокойно обходилась без множества общепринятых фраз и любезностей.
Это создавало вокруг нее некоторую
пустоту; знакомые вдруг начинали чувствовать, что привычный мир вот-вот рухнет,
и они окажутся в неприятном вакууме.
- Ваша тетушка, - заметил как-то раз м-р Кенинсби, - не любит болтать о
пустяках. А жаль.
Ральф тогда согласился с ним, Нэнси заспорила, и началось одно из тех
бесконечных препирательств, которые так
раздражали и одновременно привлекали отца. Раздражали потому, что задевали его
достоинство; привлекали потому, что по
крайней мере напоминали: достоинство у него все-таки есть, раз его можно задеть.
В эти минуты он острее ощущал свою
значимость. Еще бы! Он, как-никак, лицо официальное - попечитель психиатрической
лечебницы. Правда, в глубине души его
уже давно мучила мысль - ну и какой толк от его должности? Ему уже пятьдесят
восемь; скоро пятьдесят девять. Конечно,
Сибил старше; ей уже за шестьдесят, и она всем довольна. Наверное, через
несколько лет и он перестанет страдать от своей
никчемности. Да, конечно, со временем и в его душе воцарится мир.
Впрочем, сегодня, сидя в комнате, которая считалась его кабинетом, и
просматривая перед ужином вечернюю газету, он
думал не о собственном предназначении, а об отвратительном поведении Нэнси.
Никакой почтительности, никакой сдержанности, никакой благопристойности,
наконец. Все его старания.., несомненно, она
слишком увлеклась.., чересчур много общалась с этим молодым человеком, Генри
Ли.., вот и нахваталась от него. Последнее
время этот Генри что-то зачастил к ним. Но кто кем больше увлечен или к чему
приведет подобное общение этого м-р
Кенинсби сообразить не мог, а на помощь рассчитывать не приходилось. Оставалось
утешаться мыслью о том, что однажды
она еще пожалеет... Не станет тогда.., когда совсем запутается.., и всех
запутает.., путаница запутается.., да уж.
Тут в комнату вошла Нэнси, небрежно бросила:
"Эй, старина, послушай-ка...". Да нет, он вовсе не спит; так что незачем
его будить. М-р Кенинсби терпеть не мог, когда его
заставали спящим перед ужином. Может быть, все-таки не заметила... "... Ну и
вообще. Может, поговоришь немного с Генри,
пока за стол не садились?".
Если бы он точно знал, насколько далеко зашли извинения дочери, то
сообразил бы, как лучше их принять. Но он прослушал
начало, а доказывать теперь, что не спал, не хотелось. Ничего не оставалось, как
не спеша прокашляться, подняться и
величественно молвить:
- И не смей грубить тете. Этого я не потерплю.
Нэнси, сияющая после короткого разговора с Генри и в радостном предвкушении
следующего, обвинений не приняла,
кротко заметив, что именно она назвала Сибил святой, и отец с дочерью мирно
вернулись в гостиную.
М-р Кенинсби уже несколько месяцев был знаком с предполагаемым женихом
дочери, но так и не привык к нему. Он знал,
конечно, что Генри Ли - молодой адвокат, пока без практики, но видел в будущем
зяте только цыгана, избравшего почтенную
профессию не иначе как с какой-то зловещей целью.
В гостиной ему навстречу поднялся высокий, стройный молодой человек,
темноволосый, смуглый, с яркими,
пронзительными глазами и длинными чуткими пальцами. Мягкий воротничок рубашки
походил на шейный платок.
"Курятник, - в который раз подумалось м-ру Кенинсби. - Как раз для Нэнси - лишь
бы по дорогам шляться. У нее самой имя
какое-то цыганское. Это мать виновата...". В именах он чувствовал жутковатую
значительность, отчасти потому, наверное, что
самого его назвали Лотэйром. Это отвратительное имя появилось заботами крестной
его отца, богатой старой дамы,
испытывавшей страстный восторг перед лордом Бэконсфилдом. В надежде польстить
старой грымзе крестник и назвал дочь
Сибил, а сына - Лотэйр. Хорошо еще, что не Танкредом или Элроем, или, не дай
Бог, Эндимионом. Даже м-р Кенинсбистарший
признавал, что сочетание Эндимион Кенинсби звучало чудовищно. Появлению
других персонажей помешали два
обстоятельства: во-первых, крестная оставила политику и ударилась в религию,
начав переводить большие суммы денег
англиканским женским общинам; во-вторых, детей у ее крестника больше не было.
Но, увы, он-то успел родиться до ее
внезапного обращения. Лотэйр всегда и всюду Лотэйр: в документах, на банковских
чеках, в письмах, анкетах, адресах,
справочниках. Во всех важных делах - Лотэйр Кенинсби. О, если бы его звали Генри
Ли!
Усаживаясь за стол, он снова подумал об этом. Он думал над этим, пока ел
суп. Что-то всегда было к нему несправедливо:
удача, судьба, рок... Бывают такие люди, на которых все шишки валятся, которые
получают раны еще до начала битвы; и не
всем, между прочим, удается держаться так хорошо, как ему. Но как же она дразнит
его - эта призрачная удача! Вот и в
прошлом месяце Дункан - как всем известно, человек был бедный - вместо простого,
полезного, честного наследства, оставил
своему старинному другу Лотэйру Кенинсби какую-то коллекцию игральных карт,
чтобы оный Лотэйр хранил чертову
коллекцию в целости и сохранности до самой смерти, после чего коллекция должна
перейти в собственность Британского
музея. О последнем условии наследнику и думать не хотелось. Он подозревал, что
несколько колод представляют ценность, и
немаленькую. Но пару лет - по крайней мере, год, - лучше ничего не
предпринимать. Слишком много людей об этом знают.
Даже статья была в какой-то газете. В ближайшее время он не сможет продать их, -
м-р Кенинсби вздрогнул, впервые
мысленно произнеся это слово.
- Папа, - сказала вдруг Нэнси, - ты вед
...Поділитися у соцмережах
