Жанр: Триллер
Рассказы
...ее воспоминание, и я
дорого бы дал, чтобы расстаться с ним.
Дела, по которым я приехал в Яссы, задержали меня там дольше, чем я
предполагал. Я завершил их лишь через
полгода. И что же? Печально сознавать, и все же нельзя не признать ту истину,
что нет на свете долговечных чувств. Успех
моих переговоров, одобрения, которые я получал от версального кабинета, словом,
политика, та противная политика, что так
надоела нам за последнее время, в конце концов приглушила для меня воспоминание
о Зденке. К тому же и супруга
молдавского господаря, женщина очень красивая и в совершенстве владевшая нашим
языком, с первых же дней моего
приезда удостоила меня чести, оказывая мне особое предпочтение перед другими
молодыми иностранцами, находившимися
тогда в Яссах. Меня, воспитанного в правилах французской галантности, с
галльской кровью в жилах, просто возмутила бы
самая мысль о том, чтобы ответить неблагодарностью на выражаемую мне
благосклонность. И я со всей учтивостью
принимал знаки внимания, проявляемого ко мне, а чтобы получить возможность лучше
защищать права и интересы
Франции, я и на все права, и на все интересы господаря начал смотреть как на
свои собственные.
Когда меня отозвали в Париж, я избрал ту же дорогу, какой и прибыл в
Яссы.
Я не думал уже ни о Зденке, ни о ее семье, как вдруг однажды вечером,
проезжая полями, услыхал звук колокола,
ударившего восемь раз. Этот звон мне был как будто знаком, и проводник сообщил
мне, что звонили неподалеку в
монастыре. Я спросил, как он называется, и узнал, что это - монастырь "божьей
матери дубравной". Я пришпорил коня, и
немного спустя мы уже стучали в монастырские ворота. Монах впустил нас и повел в
помещение, отведенное для
путешественников. В нем оказалось столько паломников, что у меня пропала всякая
охота ночевать здесь, и я спросил,
удастся ль мне найти пристанище в деревне.
- Пристанище-то найдется, - ответил с глубоким вздохом отшельник, -
пустых домов там вдоволь - а все проклятый
Горча!
- Как это понимать? - спросил я. - Старик Горча все еще жив?
- Да нет, он-то похоронен взаправду, и в сердце - кол! Но он у Георгиева
сына высосал кровь. Мальчик и вернулся
ночью, плакал под дверью, ему, мол, холодно и домой хочется. У дуры-матери, хоть
она сама его и хоронила, не хватило
духа прогнать мальчика на кладбище, - она и впустила его. Тут он набросился на
нее и высосал у нее всю кровь. Когда ее
тоже похоронили, она вернулась и высосала кровь у меньшого мальчика, потом - у
мужа, а потом у деверя. Всем - один
конец.
- А Зденка? - спросил я.
- Ах, она от горя с ума сошла, бедняжка, - уж лучше и не говорить!
В этом ответе была какая-то неопределенность, но переспросить я не
решился.
- Вурдалаки - это как зараза, - продолжал отшельник и перекрестился, -
сколько уж семей в деревне пострадало,
сколько их вымерло до последнего человека, и вы меня послушайтесь и переночуйте
в монастыре, а не то, даже коли вас в
деревне не съедят вурдалаки, вы от них вес равно такого страху натерпитесь, что
поседеете прежде, чем я прозвоню к
заутрене. Я, - продолжал он, - всего лишь бедный монах, но путешественники сами
от щедрот своих дают столько, что и я
могу позаботиться о них. Есть у меня отменный сыр, изюм такой, что посмотреть на
него - слюнки потекут, да несколько
бутылок токайского - не хуже того, что изволит пить сам святейший патриарх
В эту минуту на моих глазах отшельник словно превращался в трактирщика.
Он, как мне подумалось, нарочно
порассказал мне небылиц, чтобы дать мне случай сделать нечто угодное небесам и
уподобиться щедротами тем
путешественникам, которые святому мужу столько дают, что и он может позаботиться
о них.
Да и самое слово "страх" производило на меня то же действие, что звуки
трубы на боевого коня. Мне себя было бы
стыдно, если бы я не отправился немедленно Проводник мой, весь дрожа, просил
позволения остаться здесь - это я охотно
разрешил.
Мне потребовалось с полчаса, чтобы доехать до деревни Она, как
выяснилось, была безлюдна. Ни в одном окошке
не блестел огонь, нигде не слышалась песня. В тишине проехал я мимо всех этих
домов, по большей части знакомых мне и
остановился перед домом Георгия. То ли поддавшись чувствительным воспоминаниям,
то ли движимый своей молодой
смелостью, но я решил переночевать тут.
Я соскочил с лошади и постучал в ворота. Никто не отзывался. Я толкнул
ворота, они под визг петель открылись, и
я вошел во двор.
Не расседлывая лошадь, я привязал ее под навесом, где оказался
достаточный для ночи запас овса, и направился
прямо в дом.
Ни одна дверь не была затворена, а между тем все комнаты казались
нежилыми. Только комната Зденки имела
такой вид, как будто ушли из нее лишь вчера. На постели были брошены платья. На
столе в лунном свете блестело
несколько драгоценных вещиц, подаренных мною, и среди них я заметил эмалевый
крестик, который я купил в Пеште.
Сердце у меня невольно сжалось, хотя любовь уже и прошла. Как бы то ни было, я
закутался в плащ и улегся на постель.
Скоро меня одолел сон. Того, что мне снилось, я не помню в подробностях, но
знаю, что видел Зденку, прелестную,
простодушную, любящую, как прежде. Глядя на нее, я упрекал себя в черствости и в
непостоянстве. Как я мог, спрашивал я
себя, как я мог бросить это милое дитя, которое меня любило, как мог я ее
забыть? Вскоре мысль о ней слилась с мыслью о
герцогине де Грамон, и в этих двух образах мне уже представлялась одна и та же
женщина. Я пал к ногам Зденки и молил ее
о прощении. Все мое существо, всю мою душу охватило невыразимое чувство грусти и
любви.
Вот это мне и снилось, как вдруг меня наполовину пробудил некий
гармоничный звук, подобный шелесту нивы, по
которой пробегает ветерок. Мне будто слышался мелодичный звон колеблемых
колосьев, и пение птиц сливалось с рокотом
водопада и с шепотом листвы. Потом все эти неясные звуки мне представились не
чем иным, как шорохом женского
платья, и на этой догадке я остановился. Открыв глаза, я увидел Зденку около
своего ложа. Луна сверкала так ярко, что
теперь я до мельчайших подробностей мог во всей их прелести различить дорогие
мне когда-то черты, а что они значили
для меня - это впервые мне дал почувствовать мой сон. Зденка, оказывается, и
похорошела и развилась. Она точно так же
была полуодета, как и в прошлый раз, когда я видел ее одну, - в простой сорочке,
вышитой золотом и шелком, и в юбке, туго
стянутой у талии.
- Зденка! - сказал я, подымаясь с постели. - Зденка, ты ли это?
- Да, это я, - отвечала она голосом тихим и печальным, - это я, твоя
Зденка, которую ты забыл. Ах, зачем ты не
вернулся раньше? Теперь всему конец, тебе надо скорее уезжать; еще минута и ты
пропал! Прощай, милый, прощай
навсегда!
- Зденка, - сказал я, - у тебя, мне говорили, много было горя. Иди ко
мне, побеседуем - так тебе станет легче!
- Ах, милый, - промолвила она, - не всему надо верить, что про нас
говорят, но только поезжай, поезжай скорей, а
коли останешься - гибели не миновать.
- Да что это за беда мне угрожает, Зденка? И неужели нельзя мне пробыть и
часа, одного только часа, чтобы
поговорить с тобой?
Зденка вздрогнула, и какая-то странная перемена совершилась в ней.
- Да, - произнесла она, - час, один только час - верно ведь? - как в тот
раз, когда я пела песню про старого короля, а
ты пришел вот в эту комнату? Ты про то говоришь? Хорошо же, пускай, пробудь со
мной час! Нет, нет, - опомнилась она
вдруг, - уходи, уходи! Уходи скорей, слышишь, беги!.. Да беги же, пока не
поздно!
Черты ее одушевляла какая-то дикая энергия.
Я не мог объяснить себе причину, которая заставляла ее так говорить, но
Зденка была так хороша, что я решил, не
слушаясь ее, остаться. Она же, уступив наконец моим просьбам, уселась рядом со
мной, заговорила о прошлом и, краснея,
призналась, что полюбила меня сразу, как увидела. Мне между тем становилась
постепенно заметной огромная перемена,
которая с ней произошла. Ее былая сдержанность сменилась какой-то странной
вольностью в обращении. Во взгляде ее,
когда-то таком застенчивом, появилось что-то дерзкое. И по тому, как она
держалась со мной, я с изумлением понял, что в
ней мало осталось от той скромности, которая отличала ее некогда.
"Неужели же, - думал я, - Зденка не была той чистой и невинной девушкой,
какой она казалась два года тому назад?
Неужели она только притворялась из страха перед братом? Неужели я так грубо был
обманут добродетельной внешностью?
Но тогда почему же она уговаривала меня уехать? Или это, чего доброго, какое-то
утонченное кокетство? А я еще думал, что
знаю ее! Но все равно! Если Зденка и не Диана, какою я воображал ее себе, то я
могу сравнить ее с другой богиней, не менее
очаровательной и, ей-богу же, роль Адониса я предпочту роли Актеона!"
Если эта классическая фраза, с которой я обратился к самому себе,
покажется вам старомодной, милостивые
государыни, то примите в соображение, что я рассказываю вам о делах, случившихся
в лето господне тысяча семьсот
пятьдесят девятое. Мифология занимала тогда все умы, а я не имел притязаний на
то, чтобы опередить свой век. Все с тех
пор изменилось, а в не столь давние времена революция, упразднив воспоминания
язычества, равно как и христианскую
веру, поставила на их место богиню Разума. Богиня эта, милостивые государыни,
никогда не покровительствовала мне, если
я находился в обществе, подобном вашему, а в то время, о котором я повествую, я
был менее чем когда-либо склонен
приносить ей жертвы. Я всецело отдался чувству, которое влекло меня к Зденке, а
она заигрывала со мной, и я весело
отвечал ей в том же духе. Прошло уже некоторое время, как мы находились в такой
упоительной близости друг к другу, но
вот, примерив Зденке забавы ради все ее драгоценности, я собрался надеть ей на
шею эмалевый крестик, который нашел на
столе. Зденка вздрогнула и отшатнулась.
- Милый, довольно ребячиться, - сказала она, - оставь эти побрякушки,
поговорим лучше о тебе, о твоих делах!
Ее замешательство навело меня на всякие мысли. Внимательней приглядываясь
к ней, я заметил, что на шее у нее
не было, как раньше, всех тех образков, ладанок, которые сербы в великом
множестве носят с детства до самой смерти.
- Зденка, - спросил я, - где образки, что ты носила на шее?
- Потеряла, - с раздражением в голосе ответила она и тотчас заговорила о
другом.
Во мне заговорило какое-то темное предчувствие, я не сразу его и осознал.
Я уже собрался уходить, но Зденка
удерживала меня.
- Как же это, - сказала она, - ты просил меня побыть с тобой час, а уж
хочешь ехать!
- Ты права была, Зденка, что уговаривала меня ехать, я как будто слышу
шум, боюсь, как бы нас не застали!
- Не бойся, милый, все кругом спит, лишь кузнечик в траве да жук на лету
могут услышать, что я скажу тебе!
- Нет, Зденка, нет, надо мне ехать!
- Погоди, погоди, -сказала Зденка, -ты дороже мне души моей, спасения
моего, а ты говорил мне, что жизнь твоя и
кровь - мои!..
- Но брат твой, Зденка, брат - чувствую я, что он придет.
- Успокойся, сердце мое, брат мой спит, его убаюкал ветер, что играет
листвой. Сон его глубок, ночь длинна, а я
тебя прошу - побудь со мной час!..
Зденка, когда говорила эти слова, была так хороша, что безотчетный ужас,
томивший меня, уже уступил желанью
остаться с ней. Все мое существо наполнило чувство, которое невозможно
изобразить, - какая-то смесь боязни и
вожделения. По мере того как моя воля ослабевала, Зденка становилась все нежнее,
и я наконец решился уступить, вместе с
тем давая себе слово быть настороже. Однако же я, как говорил вам только что,
бывал всегда благоразумен лишь
наполовину, и когда Зденка, заметив мою сдержанность, предложила прогнать ночной
холод несколькими стаканами
благородного вина, которое, по ее словам, достала у доброго отшельника, я
согласился с такой готовностью, что она даже
улыбнулась. Вино произвело свое действие. Неприятное впечатление, вызванное
пропажей образков и ее нежеланием
надеть крестик, совершенно рассеялось уже на втором стакане. Зденка в своем
небрежном наряде, с чудесными
полураспущенными волосами, с драгоценностями, блестевшими при лунном свете,
показалась мне неотразимой. Я уже не
сдерживал себя и крепко ее обнял.
Тут, милостивые государыни, мне было одно из тех таинственных откровений,
объяснить которое я не сумею, но в
которые я поневоле уверовал - в силу жизненного опыта, хотя раньше я и не
склонен был признавать их.
Зденку я обвил руками с такой силой, что от этого движения крестик,
который я вам показывал и который перед
моим отъездом мне дала герцогиня де Грамон, острием вонзился мне в грудь. Острая
боль, которую я ощутил в этот миг,
явилась для меня как бы лучом света, пронизавшего все вокруг. Я посмотрел на
Зденку, и мне стало ясно, что черты ее, все
еще, правда, прекрасные, искажены смертной мукой, что глаза ее не видят и что ее
улыбка - лишь судорога агонии на лице
трупа. В тот же миг я почувствовал в комнате тлетворный запах - как из
непритворенного склепа. Страшная истина
предстала мне теперь во всем своем безобразии, и я, хоть и слишком поздно,
вспомнил о предостережениях монаха. Я
понял всю опас-ность своего положения и осознал, что все будет зависеть от моей
отваги и самообладания. Я отвернулся от
Зденки, чтобы не дать ей заметить ужас, написанный, должно быть, на моем лице.
Тут взгляд мой упал на окно, и я увидел
страшного Горчу, который опирался на окровавленный кол и, не отрываясь, смотрел
на меня глазами гиены. За другим
окном вырисовывалось бескровное лицо Георгия, который в эту минуту до ужаса
похож был на отца. Оба они, казалось,
следили за каждым моим движением, и я не сомневался, что при первой же моей
попытке бежать они набросятся на меня.
Поэтому я не показал вида, что их заметил, и огромным усилием воли заставил
себя, милостивые государыни, да, заставил
себя расточать Зденке такие же ласки, как и до этого страшного открытия. В то же
время я с тоской и тревогой думал о том,
как вырваться отсюда. Я заметил, что Горча и Георгий переглядываются со Зденкой
и что им уже надоедает ждать. За
стеной мне послышался также и голос женщины и крик детей, но такой ужасный, что
его скорее можно было принять за
вой диких кошек.
"Пора убираться, - подумал я, - и чем быстрей, тем лучше".
Обратившись к Зденке, я сказал погромче, - так, чтобы меня услышала ее
страшная родня:
- Я, дитя мое, очень устал, хочется лечь и поспать несколько часов, но
сперва надо мне сходить посмотреть, не съел
ли мой конь свой овес. Ты, пожалуйста, не уходи и дождись меня.
Я коснулся губами ее холодных, безжизненных губ. Лошадь моя, вся в пене,
так и рвалась со своей привязи. Она и
не дотронулась до овса, а от ржания, которым она меня встретила, я весь
похолодел: я боялся, как бы оно не выдало мои
намерения. Однако вампиры, слышавшие, наверно, мой разговор со Зденкой, еще не
встревожились. Я посмотрел, открыты
ли ворота, вскочил в седло и дал коню шпоры.
Выезжая из ворот, я успел заметить, что сборище вокруг дома было весьма
многочисленно и что большинство
пришельцев прижималось глазами к стеклам окон. Кажется, мое внезапное бегство
озадачило их сперва, так как некоторое
время я не различал в ночном безмолвии иных звуков, кроме мерного топота моего
коня. Я уже почти поздравлял себя с
удачей, к которой привела моя хитрость, как вдруг услышал позади некий шум -
точно рев урагана, разбушевавшегося в
горах. Кричали, выли и как будто спорили друг с другом тысячи голосов. Потом все
они, точно по уговору, умолкли, и
слышен стал только быстрый топот ног, как если бы отряд пехотинцев приближался
беглым шагом.
Я погонял своего коня, немилосердно вонзая ему в бока шпоры. В крови моей
разливался лихорадочный огонь, я
напрягся, делал над собой неимоверные усилия, чтобы сохранить присутствие духа,
и вдруг услышал позади себя голос:
- Погоди, погоди, милый! Ты дороже мне души моей, спасения моего! Погоди,
погоди! Твоя кровь - моя!
И меня сразу же коснулось холодное дыхание, и Зденка сзади меня прыгнула
на лошадь.
- Сердце мое, милый мой! - говорила она. - Вижу од-ного тебя, одного тебя
хочу, я уже себе не госпожа, надо мной
- высшая сила, - прости мне, милый, прости!
И, обвивая руками, она пыталась опрокинуть меня назад и укусить за горло.
Между нами завязалась страшная и
долгая борьба. Защищался я с трудом, но в конце концов мне удалось схватить
Зденку одной рукой за пояс, другою - за
косы, и, приподнявшись на стременах, я бросил ее на землю.
Тут силы оставили меня, и начался бред. Тысячи безумных и ужасных
образов, кривляющихся личин преследовали
меня. Сперва Георгий и брат его Петр неслись по краям дороги и пытались
перерезать мне путь. Это им не удавалось, и я
уже готов был возрадоваться, как вдруг, обернувшись, увидел старика Горчу,
который, опираясь на свой кол, делал прыжки,
подобно тирольцам, что у себя в горах таким путем переносятся через пропасти.
Горча тоже остался позади. Тогда его
невестка, тащившая за собой своих детей, швырнула ему одного из мальчиков, а он
поймал его на острие кола. Действуя
колом, как пращой, он изо всех сил кинул ребенка мне вслед. Я уклонился от
удара, но гаденыш вцепился - не хуже
настоящего бульдога - в шею моего коня, и я с трудом оторвал его. Другого
ребенка мне таким же образом кинули вслед, но
он упал прямо под копыта лошади и был раздавлен. Не помню, что произошло еще, но
когда я пришел в себя, было уже
вполне светло, я лежал на дороге, а рядом издыхал мой конь.
Так кончилось, милостивые государыни, любовное увлечение, которое должно
было бы навсегда отбить у меня
охоту продолжать в том же духе. А стал ли я впоследствии более благоразумным -
об этом вам могли бы рассказать
некоторые из ровесниц ваших бабушек.
Как бы то ни было, я и сейчас содрогаюсь при мысли, что если бы враги
одолели меня, то и я тоже сделался бы
вампиром, но небо того не допустило, и вот, милостивые государыни, я не только
ничуть не жажду вашей крови, но и сам,
хоть старик, всегда буду счастлив пролить свою кровь за вас!
Алексей Константинович ТОЛСТОЙ
ДРАКОН
Рассказ XII века. (с итальянского)
Посвящается Я. П. Полонскому
1
В те дни, когда созвездье Пса
Глядит враждебно с высоты зенита,
И свод небес как тяжесть оперся
На грудь земли, и солнце, мглой обвито,
Жжет без лучей, и бегают стада
С мычанием, ища от мух защиты,
В те дни любил с друзьями я всегда
Собора тень и вечную прохладу,
Где в самый зной дышалось без труда
И где нам был, средь отдыха, отрадой
Разнообразной живописи вид
И полусвет, не утомлявший взгляда.
Одна купель близ входа там стоит,
Старинная, из камня иссечена,
Крылатым столб чудовищем обвит.
Раз, отдыхом и тенью освежены,
Друзья купель рассматривали ту
И чудный столб с изгибами дракона.
Хвалили все размеров красоту
И мастера затейную работу;
Но я сказал: "Я вымыслов не чту;
Меня смешит ваятеля забота
Такую ложь передавать резцом", -
И потрунить взяла меня охота.
Тут некий муж, отмеченный рубцом.
Дотоль стоявший молча возле двери,
Ко мне со строгим подошел лицом:
"Смеешься ты, художнику не веря, -
Так он сказал, но если бы, как я,
Подобного ты в жизни встетил зверя,
Клянусь, прошла веселость бы твоя!"
Я ж отвечал: "Тебе я не в досаду
Сказал, что думал, мысли не тая;
Но если впрямь такого в жизни гада
Ты повстречал, то (коль тебе не в труд),
Пожалуй, нам все расскажи по ряду!"
И начал он: "В Ломбардии зовут
Меня Арнольфо. Я из Монцы родом,
И оруженик был до наших смут;
Когда ж совет в союз вошел с народом,
Из первых я на гибеллинов встал
И не одним горжусь на них походом.
Гиберто Кан стяг вольности держал;
То кондотьер был в битвах знаменитый,
Но близ Лугано, раненый, он пал.
Враги, наш полк преследуя разбитый,
Промчались мимо; и с вождем лишь я
Для помощи остался и защиты.
"Арнольфо, - мне сказал он, смерть моя
Сейчас придет, - тебя ж надеждой рая
Молю: спеши в Кьявенну; пусть друзья
Ведут войска, минуты не теряя;
Они врасплох застанут вражью рать", -
И перстень свой в залог он, умирая,
Мне передал. Я времени терять
Не много мог, чтобы исполнить дело,
И, в помощь взяв господню благодать,
А мертвое плащом покрывши тело,
Проведать шел, где отдохнут враги
И много ли из наших уцелело?
Шум сечи смолк, и во'роны круги
Над трупами уже чертили с криком -
Как за собой услышал я шаги.
То Гвидо был. Ко мне с беспечным ликом
За повод вел он сильного коня,
Им взятого в смятенье том великом.
Учеником жил прежде у меня
Он в мастерской, и ныне, после боя,
Меня нашел, любовь ко мне храня.
Когда ж узнал, послание какое
Вождем убитым мне поручено,
Идти к друзьям он вызвался со мною.
Я, преданность ценя его давно,
Тому был рад и думал: вместе оба
Вернее мы достигнем цели - но,
Когда бы знал, как близко нас ко гробу
Он подведет отвагой молодой,
Его любви я предпочел бы злобу.
Я был верхом; он следовал пешой;
Не радостен был путь, и не веселье
Моей владело сумрачной душой.
В стране кьявеннской не бывал досель я,
Но Гвидо был. И ведомых путей
С ним избегая, в тесное ущелье
Свернули мы, где солнечных лучей
Не пропускали тени вековые,
Навстречу ж нам, шумя, бежал ручей.
Лишь тут снял шлем с усталой головы я,
И в отдаленье ясно услыхал,
Как колокол звонил к "Ave Maria".
И тяжело средь этих мрачных скал,
И душно так, как бы в свинцовом скрине,
Мне сделалось. "О Гвидо, я сказал, -
Недоброе предчуствие мне ныне
Сжимает грудь: что с пути
Собьемся мы тут, в каменной пустыне!"
"Маэстро, - мне ответил он, прости;
Сюда свернув, ошибся я немного,
Иным ущельем было нам идти!"
И прежнюю отыскивать дорогу
Пустились мы; но, видно, взять у нас
Рассудок наш угодно было Богу:
Куда ни направлялись, каждый раз
Ущелье мы, казалось, видим то же,
Их различать отказывался глаз,
Так меж собой они все были схожи:
Такая ж темь; такой же в ней ручей
Навстречу нам шумел в гранитном ложе;
И чем мы путь искали горячей,
Тем боле мы теряли направленье;
Без отдыха и не сомкнув очей,
Бродили мы всю ночь в недоуменье;
Когда ж, для нас незримая, заря
На высотах явила отраженье,
"Довольно нам, - сказал я, - рыскать зря!
Взойдем сперва на ближнюю вершину,
Чтоб местность обозреть". Так говоря,
Сошел с коня я. К дикому ясмину
Его за повод Гвидо привязал,
И, брони сняв, мы темную долину
Покинули. Держась за ребра скал,
Мы лезли вверх и лишь на полдороги,
Среди уступа, сделали привал.
От у'стали мои дрожали ноги;
Меж тем густой, поднявшийся, туман
Долину скрыл и горные отроги.
И стал я думать, грустью обуян:
"Нет, не поспеть мне вовремя в Кьяввенну
И не повесть друзей на вражий стан!"
В тумане тут, мне показалось, стену
Зубчатую увидел я. Она,
Согнутая во многие колена,
С крутой скалы спускалася до дна
Ущелия, наполненного мглою,
И им была от нас отделена.
"Друг, - я сказал, - ты с этою страною
Давно знако; вглядись и распознай:
Какой я замок вижу предо мною?"
А он в ответ: "Мне ведом этот край,
Но замка нет отсюда до Кьявенны
Ни одного. Обмануты мы, чай,
Игрой тумана. Часто перемены
Он странные являет между гор
И создает то башни в них, то стены".
Так он ко мне. Но, устремив мой взор
Перед собой, я напрягал вниманье,
Туман же все редел с недавних пор;
И только он рассеялся - не зданье
Нам показал свободный солнца свет,
Но чудное в утесе изваянье:
Что я стеной считал, то был хребет
Чудовища, какому и примера,
Я полагал, среди живущих нет.
И я, глазам едва давая веру,
Ко Гвидо обратился: "Должен быть
Сей памятник, столь дивного размера,
Тебе известен; он, конечно, нить
Нам в руки даст, чтоб выбраться отсюда,
Спеши ж по нем наш путь сообразить!"
Но он в ответ: "Клянусь, сего я чуда
Не знал досель, и никогда о нем
Не слыхивал от здешнего я люда.
Не христианской, думаю, резцом
Зверь вытесан. Мы древнего народа
Узнаем труд, коль ближе подойдем".
"А не могла ль, заметил я, - природа
Подобное чудовище создать,
Как создает она иного рода
Диковины?" Но только лишь сказать
Я то успел, сам понял, сколь напрасна
Такая мысль. Не случая печать
Являли члены гадины ужасной,
Но каждая отчетливо в ней часть
Изваяна рукой казалась властной:
Сомкнутая, поднявшись, щучья пасть
Ждала как будто жертвы терпеливо,
Чтоб на нее, отверзися, напасть;
Глаза глядели тускло и сонливо;
На вытянутой шее поднята,
Костлявая в зубцах торчала грива;
Скрещенные вдоль длинного хребта,
Лежали, в складках, кожанные крылья;
Под брюхом лап виднелася чета.
Спинных чешуй казалось изобилье
Нескладной кучей раковин морских
Иль старой черепицей, мхом и пылью
Покрытою. А хвост, в углах кривых,
Терялся в темной бездне. И когда бы
Я должен был решить: к числу каких
Тот зверь пород принадлежит, то я бы
Его крылатой щукою назвал
Иль помесью от ящера и жабы.
И сам себя еще я вопрошал:
К чему мог быть тот памятник воздвигнут?
Как вдруг от страшной мысли задрожал:
Внезапным опасением постигнут,
"А что, сказал я, - если этот зверь
Не каменный, но адом был извергнут,
Чтоб за грехи нас наказать? Поверь,
Коль гвельфов он, имперцам на потеху,
Прислан терзать - он с нас начнет теперь!"
Но, ветренно придавшись Гвидо смеху,
"Немного же, - сказал, - получит ад
От своего создания успеху!
Смотри, как смирно ласточк
...Поділитися у соцмережах
