Жанр: Триллер
Рассказы
...не улыбалась. Мне
захотелось плакать, и я несколько раз поцеловала крестик, ее подарок, с которым
не расставалась никогда.
Вдруг мне послышался где-то вдали голос командора, который звал меня.
Я стала прислушиваться, но тут флюгер на крыше, поворачиваясь, заскрипел,
и этот звук, подобный скрежету
зубов, помешал мне уловить звавший меня голос.
Я решила, что мне это померещилось, и вошла во двор. Там не видать было
ни карет, ни слуг, однако туда
доносились откуда-то и громкий смех, и нестройный гул голосов. Я поднялась по
лестнице весьма крутой, но ярко
освещенной когда я достигла верхней площадки, в лицо мне подул холодный ветер, а
в воздухе, вспорхнув, заметалась
испуганная сова, ударяясь крыльями о светильники, прикрепленные к стенам.
Чтобы ночная птица меня не задела, я нагнула голову. Когда же я снова
выпрямилась, передо мной стоял высокий
рыцарь в полном вооружении.
Он подал мне руку, одетую в броню, и из-под спущенного забрала до меня
донесся глухой голос:
- Прекрасная госпожа моя, дозвольте верному вашему слуге принять вас в
своем замке и почитайте оный за вашу
собственность, как и все его добро.
Я вспомнила слова, брошенные господином д"Юрфе, когда я ему приказала
спуститься с лестницы, и, будучи
уверена, что незнакомый рыцарь - не кто иной, как любезный маркиз, я ответила
ему в том же тоне:
- Не изумляйтесь, пресветлый государь мой, что узрели меня в сих местах,
ибо, заблудившись в лесу, пришла я к
вам, дабы приютили меня, как всякому доброму и храброму рыцарю поступать
надлежит.
Затем я вошла в обширную залу, где много было народу, и все эти люди,
собравшись за накрытым столом,
смеялись и пели. Одеты они все были как знатные господа времен Карла Седьмого, а
так как в церкви Сен-Жермен в
Оксерре я видела живопись той поры, то и могла по достоинству оценить
историческую точность, соблюденную в
малейших деталях их одежды. Сильнее же всего мое внимание привлекла прическа
одной высокой и красивой дамы, повидимому,
хозяйки на этом пиршестве. Волосы ее были покрыты сеткой, весьма
искусно и безукоризненно изящно
сплетенной из золотых нитей с жемчугом. Но меня, несмотря на красоту этой
женщины, прежде всего поразило злое
выражение ее лица.
Как только я вошла, она с любопытством, совершенно неприличным, принялась
меня рассматривать и сказала так,
чтобы я могла слышать:
- Коли не ошибаюсь, так это и есть прекрасная Матильда, а за ней
волочился господин Бертран, пока со мной не
спознался!
Потом, обратившись к рыцарю, едким тоном проговорила:
- Сердце мое, велите увести ту даму, ежели не хотите, чтобы я вас
ревновала!
Шутка показалась мне весьма грубой, тем более что я не была знакома с
женщиной, позволившей себе такие слова.
Я хотела дать ей почувствовать все их неприличие и уже собиралась обратиться к
господину д"Юрфе (на этот раз прибегая к
речи более современной), но мне помешал шум и ропот, поднявшийся вдруг среди
гостей.
Они что-то говорили друг другу, многозначительно переглядывались и
перемигивались, указывая друг другу на
меня.
Внезапно дама, заговаривавшая с рыцарем, схватила светильник и
приблизилась ко мне так стремительно, что,
казалось, она скорее летит, а не идет.
Она высоко подняла светильник и обратила внимание присутствующих на тень,
отбрасываемую мною.
Тут со всех сторон раздались крики возмущения, и я услышала слова,
которые повторялись в толпе:
- Тень-то! Тень-то! Не наша она!
Сперва я не поняла смысла этих слов, но, осмотревшись кругом, чтобы
разгадать их значение, со страхом увидела,
что ни у кого из окружавших меня не было тени: все они скользили мимо факелов,
не заслоняя собою их свет.
Мной овладел невыразимый ужас. Чувствуя, что я лишаюсь сил, я поднесла
руку к сердцу. Мои пальцы коснулись
крестика, который я недавно целовала, и мне вновь послышался голос командора,
зовущий меня. Я хотела бежать, но
рыцарь сжал мне руку своей железной дланью и принудил меня остаться.
- Не страшитесь, - проговорил он, - клянусь погибелью души моей - не
потерплю, чтобы кто обидел вас, а дабы
никто и не помышлял о том, сейчас же священник благословит нас и повенчает!
Толпа расступилась, и к нам подполз на четвереньках длинный францисканец,
бледный и худой.
Его как будто мучили жестокие боли, но в ответ на все его стоны дама с
жемчугами в волосах как-то неестественно
засмеялась и, повернувшись к рыцарю, сказала:
- Вот видите, сударь, видите, наш приор опять кобенится, как триста лет
назад.
Рыцарь приподнял забрало. Лицо его, нисколько не напоминавшее д"Юрфе,
было мертвенно-бледно, а взгляд
носил печать такой зверской жестокости, что я не могла его выдержать. Глаза его
выступали из орбит и были устремлены на
меня, а приор, ползая по полу, гнусавил между тем молитвы, которые время от
времени прерывались такими страшными
проклятиями и криками боли, что волосы у меня дыбом вставали на голове. Холодный
пот выступал у меня на лбу, но я не в
состоянии была и пошевелиться, ибо своим рукопожатием господин Бертран отнял у
меня всякую способность к действию,
и мне оставалось только смотреть и слушать.
Когда, наконец, францисканец, обращаясь к присутствующим, стал возвещать
о моем бракосочетании с
господином Бертраном д"Обербуа, страх и негодование придали мне вдруг силу
сверхъестественную. Сделав резкое усилие,
я высвободила руку и, держа в ней крест, подняла его над призраками:
- Кто бы вы ни были, - воскликнула я, - именем бога живого приказываю
вам: исчезните.
При этих словах лицо господина Бертрана совершенно посинело. Он
покачнулся, и я услышала, как гулко, словно
бы это был железный чан, ударились о плиты пола рыцарские латы.
В то же мгновение исчезли и все остальные призраки, налетел ветер и
погасил огни.
Теперь кругом меня были развалины обширного здания. При свете луны,
проникавшем в одно из сводчатых окон,
мне почудилось, будто передо мной еще мечется целая толпа францисканцев, но и
это видение исчезло, как только я
осенила себя крестом. До меня еще донеслись замирающие звуки молитвы, еще
различила я и слова: "Есть хочу, есть хочу!"
- а потом уже только шумело в ушах.
Меня одолела усталость, и я впала в дремоту.
Когда я очнулась, меня уже нес какой-то человек, широкими шагами
перемахивавший через пни деревьев и кусты.
Я открыла глаза и при лучах утренней зари узнала командора; одежда его была
разорвана и запачкана кровью.
- Сударыня, - сказал он мне, когда увидел, что я в состоянии его слушать,
- если самое жестокое мгновение в моей
жизни было то, когда я потерял вас, то уверяю, что ничто бы сейчас не могло
сравниться с моим счастьем, если бы его не
отравляла мысль о том, что мне не удалось предотвратить ваше падение.
Я ответила ему:
- Да бросьте вы сокрушаться, командор, и положите меня на землю: я
чувствую себя разбитой, а судя по тому, как
вы меня несете, из вас, пожалуй, хорошей няньки не получится!
- Если так, сударыня, - сказал господин де Бельевр, - то вините не мое
рвение, а сломанную левую руку!
- Боже мой! - вскричала я. - Как же это вы сломали себе руку?
- Когда бросился за вами, сударыня, как мне повелевал мой долг, едва
только я увидел, что дочь моего почитаемого
друга выпала из кареты.
Тронутая самоотверженностью господина де Бельевра, я уговорила его
позволить мне идти самой. Я предложила
ему также сделать из моего платка повязку, но он ответил, что состояние его не
требует таких забот и что он более чем
счастлив, имея здоровую руку, которой готов мне служить.
Мы еще не успели выбраться из леса, как встретили слуг с портшезом - их
выслал в эту сторону мой отец, узнав о
несчастном случае от наших лакеев. Сам он продолжал еще поиски в другом
направлении. Вскоре мы соединились. Он, как
меня увидел, очень встревожился и сразу же начал хлопотать около меня. Потом ему
захотелось обнять и господина де
Бельевра, с которым он не видался много лет. Но командор отступил на один шаг и
сказал моему отцу тоном весьма
серьезным:
- Милостивый государь и любезнейший друг! Доверив мне вашу дочь, то есть
самое драгоценное, что есть у вас на
свете, вы дали мне такое доказательство дружбы, которым я был глубоко тронут. Но
я оказался недостоин этой дружбы, ибо,
несмотря на все мои старания, я не мог помешать тому, чтобы гром напугал наших
лошадей, чтобы карета разбилась, а дочь
ваша упала посреди леса, где и оставалась до утра. Итак, вы видите, милостивый
государь и дорогой друг, что я не оправдал
вашего доверия, а поелику справедливость требует, чтобы я дал вам удовольствие,
то я и предлагаю вам либо драться на
шпагах, либо стреляться; сожалею, что состояние моей левой руки делает для меня
невозможной дуэль на кинжалах,
которой, быть может, вы бы отдали предпочтение, но вы - человек слишком
справедливый, чтобы упрекнуть меня в
недостатке доброй воли, а для всякой иной дуэли я - к вашим услугам в тот час и
в том месте, какие вам угодно будет
указать.
Моего отца весьма удивило такое заключение, и лишь с величайшим трудом
удалось нам убедить командора, что
он сделал все возможное для человека в подобных обстоятельствах и что для
смертоубийства нет никаких оснований.
Тогда он с жаром обнял моего отца и сказал ему, что очень обрадован таким
исходом дела, ибо ему было бы
горестно убить лучшего своего друга.
Я попросила господина де Бельевра рассказать, как он меня нашел, и узнала
от него, что, бросившись вслед за
мною, он ударился головою о дерево и от этого на время потерял сознание. Придя в
себя, он обнаружил, что левая рука у
него сломана, но это не помешало ему отправиться на мои поиски, в течение
которых он неоднократно звал меня. В конце
концов после долгих стараний он нашел меня в обмороке среди развалин замка и
унес, обхватив правой рукой.
Я, в свою очередь, рассказала, что со мною случилось в замке Обербуа, но
отец отнесся к моим словам так, как
будто все это мне приснилось и пригрезилось. Я выслушивала его шутки, но в
глубине души была вполне уверена, что
видела не сон, - к тому же я ощущала и сильную боль в руке, которую своей
железной дланью сжал рыцарь Бертран.
Все перенесенные треволнения так на меня подействовали, что вызвали
лихорадку, которой я проболела больше
двух недель.
В течение этого времени отец и командор (руку которого лечил здешний
хирург) постоянно играли в шахматы у
меня в комнате либо рылись в большом шкафу, набитом всякими бумагами и
старинными пергаментами.
Однажды, когда я лежала, закрыв глаза, я услышала, как отец говорил
командору:
- Вот прочитайте, друг мой, и скажите, что вы об этом думаете.
Мне стало любопытно, и, приоткрыв глаза, я увидела, что отец держит в
руках совершенно пожелтевший пергамент
с несколькими привешенными к нему восковыми печатями, какие в былое время
полагалось прикреплять к парламентским
указам и королевским эдиктам.
Командор взял пергамент и принялся читать вполголоса, часто оборачиваясь
в мою сторону, послание короля Карла
Седьмого ко всем баронам в Арденнах, коим сообщалось и объявлялось об изъятии в
казну поместий рыцаря Бертрана
д"Обербуа и госпожи Жанны де Рошэгю, обвиненных в без-божии и всякого рода
преступлениях.
Послание начиналось в обычных выражениях:
"Мы Карл Седьмой, милостию божиею король Франции, шлем благоволение свое
всем, кто читать будет сии
письмена. Всем вассалам нашим, баронам, владетельным господам, рыцарям и
дворянам да будет ведомо, что чиновники
наши, владетельные господа и дворяне донесли нам о бароне нашем господине рыцаре
Бертране д"Обербуа, каковой рыцарь
злокозненно и злонравно непокорство оказывал нам и власти нашей королевской
противоборствовал", и прочая, и прочая, и
прочая. Следовал длинный список прегрешениям рыцаря Бертрана, который, как было
сказано, "о благе святой церкви
нашей не радел, оной не почитал, постов и вовсе не соблюдал, как если бы так и
подобало, годы многие во грехах не
исповедовался и плоти и крови господа нашего и спасителя Иисуса Христа не
причащался".
"И столь премерзостно сотворил выше реченный рыцарь, - гласил далее
пергамент - что мерзостней того и
сотворить невозможно, понеже в ночь успения пресвятой владычицы нашейбогородицы,
веселясь на пире буйном и
богопротивном, господин тот Бертран рек: "Погибелью души моей клянусь! Жизни
вечной не бывать и в жизнь оную не
верю нисколько, а коли она есть, так я, хоть бы и душу за то отдать сатане,
ворочусь через триста лет с сего дня в замок
мой, дабы веселиться и пировать, и в том поклясться и побожиться готов!"
Как говорилось далее в послании, эти дерзкие слова столь понравились
прочим сотрапезникам, что все они тоже
дали клятву встретиться ровно через триста лет, в такой же точно день и час в
замке рыцаря Бертрана, за каковое деяние они
объявлялись вероотступниками и безбожниками.
Так как вскоре после произнесения столь ужасных слов рыцарь Бертран был
найден "удавленным, сиречь
удушенным" в своих доспехах, его тем самым уже не могло коснуться возмездие за
совершенные преступления, но его
поместия были взяты в казну, равно как и владения его доброй приятельницы
госпожи Жанны де Рошэгю, которая
обвинялась - милая забавница! - еще и в том, что сгубила приора одного
францисканского монастыря, воспользовавшись
сперва его помощью для убийства своего супруга. То, как она умертвила этого
недостойного священника, было чудовищно:
она велела перерезать ему оба подколенка и бросить искалеченного в лесу Обербуа,
"и на сие горестно было взирать, ибо
выше реченный священник ползал и корчился прежалостно, доколе не умре с голоду в
том лесу".
В конце послания не заключалось ничего существенного, кроме того, что
одному из наших предков повелевалось
именем короля вступить во владение замками рыцаря Бертрана и госпожи Жанны.
Когда командор дочитал, отец спросил его, в какой именно день мы
приехали.
- Это было в ночь на успенье божьей матери, - отвечал господин де
Бельевр. - В ту ночь я имел несчастие потерять
и счастие вновь найти госпожу герцогиню, вашу дочь.
- Послание помечено тысяча четыреста пятьдесят девятым годом, - продолжал
мой отец, - а у нас сейчас год тысяча
семьсот пятьдесят девятый. В ночь на успенье с тех пор прошло, значит, ровно
триста лет. Не надо, командор, говорить про
это моей дочери - пусть лучше она думает, что видела сон.
При этих словах я вся побледнела от ужаса. Отец и командор это заметили и
обменялись беспокойным взглядом.
Но я сделала вид, что только сейчас проснулась, и сказала, что чувствую
необычайный упадок сил.
Несколько дней спустя я совершенно выздоровела.
Вскоре же я уехала в Париж опять в сопровождении господина де Бельевра. Я
снова встретилась с д"Юрфе,
который оказался еще более, чем прежде, влюбленным в меня, но я по проклятой
привычке к кокетству держалась с ним
еще более холодно, продолжая его мучить и шутить над ним, в особенности по
поводу его неудавшейся попытки похитить
меня.
Во всем этом я так преуспела, что в одно прекрасное утро он пришел
сообщить о своем решении уехать в
Молдавию - так он устал от этой игры.
Я достаточно хорошо знала маркиза и поняла, что теперь уже он не
откажется от своего намерения. Удерживать его
я не стала, а так как мне бог весть почему казалось, что с ним может случиться
несчастье, то и дала ему - чтобы
предохранить - мой крестик, который, как он мне рассказал впоследствии, спас его
от страшной беды.
Через полгода после отъезда маркиза я вышла замуж за вашего деда и должна
вам признаться, дети мои, что
сделала этот шаг, хоть отчасти, с горя. Но все же правду говорят, что браки по
любви - не самые удачные: ведь ваш дед, к
которому я всегда чувствовала только уважение, сделал меня, конечно, гораздо
более счастливой, чем я была бы с маркизом
д"Юрфе, который, в конце концов, был всего-навсего шалопай, что, впрочем, не
мешало мне находить его весьма
приятным.
Алексей Константинович ТОЛСТОЙ
СЕМЬЯ ВУРДАЛАКА
Неизданный отрывок из записок неизвестного
В 1815 году в Вене собрался цвет европейской образованности,
дипломатических дарований, всего того, что
блистало в тогдашнем обществе. Но вот - Конгресс окончился.
Роялисты-эмигранты намеревались уже окончательно водвориться в своих
замках, русские воины - вернуться к
покинутым очагам, а несколько недовольных поляков - искать приюта своей любви к
свободе в Кракове под сомнительной
тройственной эгидой независимости, уготованной для них князем Меттернихом,
князем Гарденбергом и графом
Нессельроде.
Как это бывает к концу шумного бала, от общества, в свое время столь
многолюдного, остался теперь небольшой
кружок лиц, которые, все не утратив вкуса к развлечениям и очарованные прелестью
австрийских дам, еще не торопились
домой и откладывали свой отъезд.
Это веселое общество, к которому принадлежал и я, собиралось два раза в
неделю у вдовствующей княгини
Шварценберг в нескольких милях от города за местечком Гитцинг. Истинная
светскость хозяйки дома, еще более
выигрывавшая от ее милой приветливости и тонкого остроумия, делала чрезвычайно
приятным пребывание у нее в гостях.
Утро у нас бывало занято прогулкой; обедали мы все вместе либо в замке,
либо где-нибудь в окрестностях, а
вечером, усевшись у пылающего камина, беседовали и рассказывали всякие истории.
Говорить о политике было строго
запрещено. Все от нее устали, и содержание наших рассказов мы черпали либо в
преданиях родной старины, либо в
собственных воспоминаниях.
Однажды вечером, когда каждый из нас успел что-то рассказать и мы
находились в том несколько возбужденном
состоянии, которое обычно еще усиливают сумерки и тишина, маркиз д"Юрфе, старик
эмигрант, пользовавшийся всеобщей
любовью за свою чисто юношескую веселость и ту особую остроту, которую он
придавал рассказам о былых своих
любовных удачах, воспользовался минутой безмолвия и сказал:
- Ваши истории, господа, конечно, весьма необыкновенны, но я думаю, что
им недостает одной существенной
черты, а именно - подлинности, ибо - насколько я уловил - никто из вас своими
глазами не видел те удивительные вещи, о
которых повествовал, и не может словом дворянина подтвердить их истинность.
Нам пришлось с этим согласиться, и старик, поглаживая свое жабо,
продолжал:
- Что до меня, господа, то мне известно лишь одно подобное приключение,
но оно так странно и в то же время так
страшно и так достоверно, что одно могло бы повергнуть в ужас людей даже самого
скептического склада ума. К моему
несчастию, я был и свидетелем и участником этого события, и хотя вообще не люблю
о нем вспоминать, но сегодня готов
был бы рассказать о случившемся со мною - если только дамы ничего не будут иметь
против.
Слушать захотели все. Правда, несколько человек с робостью во взгляде
посмотрели на светящиеся квадраты,
которые луна уже чертила по паркету, но тут же кружок наш сомкнулся теснее и все
приумолкли, готовясь слушать историю
маркиза. Господин д"Юрфе взял щепотку табаку, медленно потянул ее и начал:
- Прежде всего, милостивые государыни, попрошу у вас прощения, если в
ходе моего рассказа мне придется
говорить о моих сердечных увлечениях чаще, чем это подобает человеку в моих
летах. Но ради полной ясности мне о них
нельзя не упоминать. К тому же старости простительно забываться, и право же, это
ваша, милостивые государыни, вина,
если, глядя на таких красивых дам, я чуть ли сам уже не кажусь себе молодым
человеком. Итак, начну прямо с того, что в
тысяча семьсот пятьдесят девятом году я был без памяти влюблен в прекрасную
герцогиню де Грамон. Эта страсть,
представлявшаяся мне тогда и глубокой и долговечной, не давала мне покоя ни
днем, ни ночью, а герцогиня, как это часто
нравится хорошеньким женщинам, еще усиливала это терзание своим кокетством. И
вот, в минуту крайнего отчаяния, я в
конце концов решил просить о дипломатическом поручении к господарю молдавскому,
ведшему тогда переговоры с
версальским кабинетом о делах, излагать вам которые было бы столь же скучно,
сколь и бесполезно, и назначение я
получил. Накануне отъезда я явился к герцогине. Она отнеслась ко мне менее
насмешливо, чем обычно, и в голосе ее
чувствовалось некоторое волнение, когда она мне сказала:
- Д"Юрфе, вы делаете очень неразумный шаг. Но я вас знаю, и мне известно,
что от принятого решения вы не
откажетесь. Поэтому прошу вас только об одном - возьмите вот этот крестик как
залог моей дружбы и носите его, пока не
вернетесь. Это семейная реликвия, которой мы очень дорожим.
С учтивостью, неуместной, быть может, в подобную минуту, я поцеловал не
реликвию, а ту очаровательную руку,
которая мне ее протягивала, и надел на шею вот этот крестик, с которым с тех пор
не расставался.
Не стану утомлять вас, милостивые государыни, ни подробностями моего
путешествия, ни моими впечатлениями
от венгерцев и от сербов - этого бедного и непросвещенного, но мужественного и
честного народа, который, даже и под
турецким ярмом, не забыл ни о своем достоинстве, ни о былой независимости. Скажу
вам только, что, научившись немного
по-польски еще в те времена, когда я жил в Варшаве, я быстро начал понимать и
по-сербски, ибо эти два наречия, равно как
русское и чешское, являются - и это вам, наверно, известно не чем иным, как
ветвями одного и того же языка, именуемого
славянским.
Итак, я уже знал достаточно для того, чтобы быть в состоянии объясниться,
когда мне однажды случилось попасть
проездом в некую деревню, название которой не представило бы для вас никакого
интереса. Обитателей дома, в котором я
остановился, я нашел в состоянии подавленности, удивившей меня тем более, что
дело было в воскресенье, - день, когда
сербы предаются обычно всяческому веселью, забавляясь пляской, стрельбой из
пищали, борьбой и т. п. Расположение духа
моих будущих хозяев я приписал какой-нибудь недавно случившейся беде и уже думал
удалиться, но тут ко мне подошел и
взял за руку мужчина лет тридцати, роста высокого и вида внушительного.
- Входи, - сказал он, - входи, чужеземец, и пусть не пугает тебя наша
печаль; ты ее поймешь, когда узнаешь ее
причину.
И он мне рассказал, что старик отец его, по имени Горча, человек нрава
беспокойного и неуступчивого, поднялся
однажды с постели, снял со стены длинную турецкую пищаль и обратился к двум
своим сыновьям, одного из которых звали
Георгием, а другого - Петром:
- Дети, - молвил он им, - я иду в горы, хочу с другими смельчаками
поохотиться на поганого пса Алибека (так
звали разбойника-турка, разорявшего последнее время весь тот край). Ждите меня
десять дней, а коли на десятый день не
вернусь, закажите вы обедню за упокой моей души - значит, убили меня. Но ежели,
- прибавил тут старый Горча, приняв
вид самый строгий, - ежели (да не попустит этого бог) я вернусь поздней, ради
вашего спасения, не впускайте вы меня в
дом. Ежели будет так, приказываю вам - забудьте, что я вам был отец, и вбейте
мне осиновый кол в спину, что бы я ни
говорил, что бы ни делал, - значит, я теперь проклятый вурдалак и пришел сосать
вашу кровь.
Здесь надо будет вам сказать, милостивые государыни, что вурдалаки, как
называются у славянских народов
вампиры, не что иное в представлении местных жителей, как мертвецы, вышедшие из
могил, чтобы сосать кровь живых
людей. У них вообще те же повадки, что у всех прочих вампиров, но есть и
особенность, делающая их еще более опасными.
Вурдалаки, милостивые государыни, сосут предпочтительно кровь у самых близких
своих родственников и лучших своих
друзей, а те, когда умрут, тоже становятся вампирами, так что со слов очевидцев
даже говорят, будто в Боснии и
Герцеговине население целых деревень превращалось в вурдалаков. В любопытном
труде о привидениях аббат Огюстен
Кальме приводит тому ужасающие примеры. Императоры германские не раз назначали
комиссии для расследования
случаев вампиризма. Производились допросы, извлекались из могил трупы, налитые
кровью, и их сжигали на площадях, но
сперва пронзали им сердце. Судебные чиновники, присутствовавшие при этих казнях,
уверяют, что сами слышали, как выли
трупы в тот миг, когда палач вбивал им в грудь осиновый кол. Они дали об этом
показания по всей форме и скрепили их
присягой и подписью.
После всего этого вам легко будет вообразить себе, какое действие слова
старого Горчи произвели на его сыновей.
Оба они упали к его ногам и умоляли, чтобы он позволил им отправиться вместо
него, но тот, ничего не ответив, только
повернулся к ним спиной и пошел прочь, повторяя припев старинной песни. День, в
который я приехал сюда, был тот
самый, когда кончался срок, назначенный Горчей, и мне было нетрудно понять
волнение его детей.
То была дружная и хорошая семья. Георгии, старший сын, с чертами лица
мужественными и резкими, был, повидимому,
человек строгий и решительный. Был он женат и имел двух детей. У брата
его Петра, красивого
восемнадцатилетнего юноши, лицо носило выражение скорее мягкости, чем отваги, и
его, судя по всему, особенно любила
младшая сестра, Зденка, в которой можно было признать тип славянской красоты. В
ней, кроме этой красоты, во всех
отношениях бесспорной, меня прежде всего поразило отдаленное сходство с
герцогиней де Грамон. Главное - была у нее та
особенная складочка над глазами, которую за всю мою жизнь я не встречал ни у
кого, кроме как у этих двух женщин. Эта
черточка могла и не понравиться с первого взгляда, но стоило увидеть ее
несколько раз, как она с неодолимой силой
привлекала вас к себе.
То ли потому, что был я тогда очень молод, то ли в самом деле неотразимое
действие производило это сходство в
сочетании с каким-то своеобразным и наивным складом ума Зденки, но стоило мне
две минуты поговорить с нею - и я уже
испытывал к ней симпатию настолько живую, что она неминуемо превратилась бы в
чувство еще более нежное, если бы мне
подольше пришлось остаться в той деревне.
Мы все сидели во дворе за столом, на котором для нас были поставлены
творог и молоко в кринках. Зденка пряла;
ее невестка готовила ужин для детей, игравших тут же в песке; Петр с наигранной
беззаботностью что-то насвистывал,
занятый чисткой ятагана - длинного турецкого ножа; Георгий, облокотившись на
ст
...Поділитися у соцмережах
