Жанр: Триллер
Глотка
...ана. Несколько
секунд мы оба молчали.
- Теперь расскажи мне, что, по-твоему, случилось, пока ты был в баре.
Джон прижал холодный стакан сначала к одной щеке, потом к другой. Затем
прокатил его по лбу.
Глаза его напоминали узенькие щелочки.
- Сначала я хочу убедиться, что ты мне веришь. Ведь ты понимаешь, что я не мог
убить Эйприл?
Ответ на этот вопрос я всячески откладывал. И сейчас ответил так, как мог.
- Мне кажется, я верю тебе, Джон, - и как только я произнес эти слова, я понял,
что говорю правду: я действительно ему верил.
- Я мог бы приукрасить действительность, Тим. Мог бы сказать тебе, что вышел
из машины, как только Эйприл начала плакать. Мог не сообщать, что ударил ее. Как
видишь, я не пытаюсь выглядеть лучше, чем я есть.
- Я знаю это.
- Все, что я сказал, - правда. Ужасная, но правда.
- Ты думаешь, что за вами действительно следили?
- Я уверен в этом. Если бы я не был так взбудоражен, то вел бы себя осторожнее.
- Он покачал головой и снова застонал. - Думаю, было так. Кто-то припарковал
машину в квартале от нас и стал ждать. Наверное, они очень удивились, когда я вышел
из машины. Может быть, даже решили, что я их заметил. Поэтому они и включили
мотор. А потом увидели, что я захожу в бар. Когда я не вышел через пять минут с
пачкой сигарет или банкой пива, они подошли к "мерседесу" и... сделали то, что они
сделали. Если бы я не ударил ее... если бы не был таким идиотом... не оставил ее
одну...
Он зажмурил глаза и сжал губы. Я ждал, пока Джон овладеет собой.
- Их должно было быть двое, потому что...
- Потому что один отогнал сюда машину, пока другой прятал ее тело в номере
отеля, - закончил за меня Джон.
Я неожиданно разозлился.
- Почему ты не рассказал мне всю правду, как только я приехал? - почти кричал
я. - Зачем все это притворство? Представляешь, что было бы, если бы полиция нашла
машину.
Рэнсом оставался спокойным.
- Но они ведь не нашли ее, - он снова сделал глоток из стакана. - Когда ты
уедешь, я собирался отогнать "мерседес" в Чикаго и оставить его там на улице с
ключами в замке. Подарок для бродяг. К тому времени уже не имело бы значения,
найдет его полиция или нет. - Он заметил мое раздражение. - Послушай, я знал, что
план был дурацкий. Но я был испуган, я был в панике. Но забудь на секунду обо мне.
Фрицманн наверняка был одним из людей в той машине. Поэтому он и болтался
вокруг больницы. Хотел выяснить, очнется ли Эйприл.
- Да, но значит, ты солгал мне дважды.
- Тим, я не думал, что вообще смогу рассказать кому-нибудь, как все было на
самом деле. Я был не прав. Я извиняюсь. Но выслушай меня. В той машине сидел еще
один человек - коп, о котором ты говорил. И наверняка он-то и убил Фрицманна.
- Да, - сказал я. - Он подкараулил его в "Зеленой женщине".
Джон медленно кивнул, словно потрясенный услышанным.
- Продолжай, - сказал он.
- Фрицманн, наверное, попросил о встрече. Отец наверняка связался с ним и
сказал: "Билли, я не хочу, чтобы меня доставали твои дружки".
- Разве я не говорил тебе, что та история не пройдет даром, - напомнил Джон.
- Так ты хотел, чтобы случилось то, что случилось.
- Меня не волнует, когда два бандита сцепляются между собой. Так только
лучше. Продолжай.
- Фрицманн рассказал, что в дом его отца приходили двое мужчин, которые
интересовались компанией "Элви холдингс". Этого оказалось достаточно. Коп стал
рвать связи со всем, что может привести нас к нему. Я не знаю всего, что он сделал,
наверное, подождал, пока Фрицманн отвернется, и оглушил его рукояткой револьвера.
А потом привязал его к стулу и разрезал на кусочки, как он любит делать.
- И оставил там на ночь, - подхватил Джон. - Но он понимал, что мы способны
на все, и поэтому вчера вечером уложил труп в багажник своего автомобиля и
выбросил перед баром "Часы досуга". Было еще темно, на улицах никого не было. Все
сработало отлично. Появилась еще одна жертва "Голубой розы", и никто не узнает о
связи копа с Фрицманном. Он убил мою жену, Гранта Хоффмана, собственного
напарника и остался вне всяких подозрений.
- Если не считать того, что мы знаем, что он коп. И что он сын Боба Бандольера.
- А откуда мы знаем, что он коп.
- Он дал воображаемым директорам "Элви" имена Леон Кейзмент и Эндрю
Белински. Кейзмент - одно из имен Боба Бандольера, а десять лет назад начальником
отдела по расследованию убийств полиции Миллхейвена был человек по имени Энди
Белин. Мать его была полькой, и остальные детективы прозвали шефа Белински. - Я
попытался улыбнуться, но у меня ничего не вышло. - Таков полицейский юмор.
- О! - Джон смотрел на меня с восхищением. - Ты просто гений.
- Мне рассказал обо всем этом Фонтейн. Причем я не уверен, что стоило
спрашивать его об этом.
- Черт побери! - Джон резко выпрямился. - Фонтейн изъял из дела показания
своего отца, прежде чем передать его тебе. Он приказал тебе держаться подальше от
Санчана, а когда это не сработало, привез тебя на могилу своего отца и сказал
"Видишь? Боб Бандольер покоится в земле. Оставь всю эту ерунду и возвращайся
домой". Ведь так?
- В общем и целом. Но он не мог отвезти тело Фрицманна к "Часам досуга". Я
был с ним, когда пошел дождь.
- Подумай о том, как работает этот человек. У него был один сообщник, почему
бы не быть и второму. Он заплатил кому-то, чтобы подкинули тело. И устроил все
лучше некуда. Его алиби - ты.
Я подумал, что Фи наверняка расплатился не деньгами. Информация - вот что
дороже денег.
- Итак, что же нам делать? - спросил Джон. - Мы вряд ли можем обратиться в
полицию. На Армори-плейс Фонтейна очень любят. Он любимый детектив
Миллхейвена. Он местный Дик Трейси, черт бы его побрал!
- Может быть, нам все-таки удастся вывести его на чистую воду, - сказал я. -
Может быть, мы даже сможем заставить его раскрыться.
- Но как мы это сделаем?
- Я уже говорил тебе, что Фи Бандольер раз в две недели пробирается в старый
дом своего отца. Его видела несколько раз соседка. Она обещала позвонить, когда он
придет туда в следующий раз.
- К черту соседку. Давай устроим ему засаду в доме.
На этот раз застонал я.
- Я слишком стар и устал, чтобы играть в ковбоев, Джон.
- Подумай об этом. Если преступник и не Фонтейн, то какой-нибудь другой
парень с Армори-плейс. Может быть, в доме есть семейные фотографии. Может быть,
что-то с его инициалами. Зачем ему вообще этот дом? Он что-то держит там, внутри.
- Там, внутри, всегда было что-то принадлежащее ему. Его детство. Я иду спать,
Джон, - все мускулы заныли, когда я встал.
Поставив на стол пустой стакан, Джон потрогал пластырь на голове. Затем снова
откинулся на спинку. Несколько секунд мы оба слушали шум дождя за окнами.
Я повернулся и пошел к лестнице. Скорбь заполняла каждую клеточку моего тела.
Единственное, чего мне хотелось сейчас, это добраться скорее до постели.
- Тим, - сказал Рэнсом.
Я медленно повернулся к нему. Он вставал, не сводя с меня глаз.
- Ты настоящий друг.
- Должно быть, - сказал я.
- Мы пройдем все это вместе, правда?
- Конечно, - ответил я.
Джон подошел ко мне.
- Я обещаю с этого момента говорить тебе всю правду. Я должен был...
- Хорошо, хорошо, - прервал его я. - Главное, не пытайся больше меня убить.
Подойдя вплотную, Джон обнял меня и прижал к груди. Я чувствовал себя так,
будто меня обнимает матрац.
- Я люблю тебя, парень, - сказал он. - Так мы вместе?
- Свободу угнетенным! - я похлопал его по плечу.
- Так точно, - ткнув кулаком мне в живот, Джон еще крепче прижал меня к
себе. - Завтра мы начнем все сначала.
- Да, - кивнул я и стал подниматься по лестнице.
Раздевшись, я улегся в кровать с "Библиотекой Хамманди". Джон Рэнсом бродил
по своей спальне, время от времени натыкаясь на мебель. За окном по-прежнему шел
дождь. Включив лампу, я открыл книгу на опусе под названием "Гром, Совершенный
разум" я прочитал:
...Потому что то, что внутри тебя, то и снаружи. И тот, кто любит тебя снаружи,
принимает то, что у тебя внутри. И то, что ты видишь снаружи, ты можешь увидеть
внутри. Это видимо глазом и это твоя одежда.
Довольно скоро слова стали сливаться у меня перед глазами, но прежде чем
заснуть, я еще умудрился закрыть книгу и погасить свет.
3
В четыре часа я очнулся от кошмара, в котором огромный монстр гонялся за мной
по какому-то подвалу, и лежал в кровати, прислушиваясь к громкому стуку
собственного сердца. Через несколько секунд я вдруг понял, что дождь прекратился.
Ласло Нэги оказался неплохим метеорологом.
Сначала я попытался воспользоваться советом, который всегда давал сам себе в
бессонные ночи, - на втором месте после сна стоит отдых, и лежал в кровати, не
открывая глаз. Сердце мое постепенно успокоилось, дыхание восстановилось, тело
расслабилось. Прошел час. Каждый раз, переворачивая подушку, я улавливал в воздухе
слабенький цветочный аромат и наконец понял, что это, должно быть, духи, которыми
пользовалась Марджори Рэнсом. Отбросив простыню, которой укрывался, я подошел к
окну. За стеклом висел черный маслянистый смог. Фонарь под окнами был едва виден
за дымкой, словно солнце на полотнах Тернера. Я включил верхний свет, почистил
зубы, умылся, надел пижаму и спустился вниз, чтобы поработать немного над книгой.
Следующие полтора часа я жил в теле маленького мальчика, стены спальни
которого были оклеены обоями с голубыми розами. Мальчика, отец которого говорил,
что бьет его от большой любви, а мать которого умирала среди запаха собственных
испражнений и разлагающейся плоти. Отец говорил, что они прекрасно заботятся о
матери и что их любовь для нее гораздо важнее больничного ухода. Фи Бандольер,
спрятавшийся под кожей Чарли Карпентера, смотрел, как уходит в небытие его мать.
Я витал в воздухе вокруг них - Фи и не-Фи, Чарли и не-Чарли, подмечая и записывая.
Когда горе стало слишком сильным, чтобы продолжать, я положил карандаш и на
дрожащих ногах поднялся наверх.
Было около шести. Я испытал вдруг странное чувство - мне казалось, что я
потерялся. Дом Джона казался не более и не менее реальным, чем маленький домик,
по которому я разгуливал в своем воображении. Если бы я по-прежнему пил, я налил
бы себе пару дюймов гиацинтовой водки Джона, вернулся бы в кровать и попытался
уснуть. Но вместо этого я снова подошел к окну, убедился, что туман стал теперь
густо-серебряного цвета, принял душ, надел джинсы и черную фуфайку Гленроя
Брейкстоуна, положил в карман блокнот и вышел на улицу.
Мир казалось, исчез, растворился. Передо мной была лишь невесомая дымка
сероватого серебра, и я скользил сквозь нее, изменяя ее очертания. Я видел ступеньки,
ведущие к дороге, и высокие живые изгороди вдоль домов.
Выйдя на улицу, я смог различить призрачный свет фонарей. Если считать их, как
я считал когда-то ребенком ряды в кинотеатре, чтобы суметь вернуться на свое место,
эти фонари могли бы стать моими путеводными звездочками. Я хотел выбраться
ненадолго из дома Джона Рэнсома. Хотел вдыхать вместо тропического аромата духов
Марджори свежий воздух и сделать то, что я делал в Нью-Йорке, - позволить чистой
странице заполниться словами, пока я брожу безо всякой цели по городским улицам.
Я прошел три квартала и шесть фонарей, не замечая домов и не встретив ни
машины, ни человека. Я снова оглянулся - Эли-плейс была покрыта мокрым
серебром. В яркой пустоте горел желтоватый фонарь. Я прислонился к столбу и
попытался различить то, что должно было быть Берлин-авеню.
Но это вовсе не походило на Берлин-авеню. Это было как две капли воды похоже
на три квартала, которые я уже прошел. Впереди мерцал еще один фонарь. Но Элиплейс
кончалась Берлин-авеню, значит, там не могло быть фонаря. Может быть,
фонарь стоит на другой стороне авеню, напротив Эли-плейс. Но тогда до него должно
быть дальше.
Конечно, я не мог точно вычислить расстояние между собой и следующим
фонарем из-за тумана, который отдалял предметы, затерявшиеся в его гуще, и
приближал те, что оказывались в просветах дымки. Значит, я должен все-таки стоять
на углу Эли-плейс и Берлин-авеню. Я прошел от дома Джона три квартала к западу и,
значит, дошел до Берлин-авеню.
Надо сходить на ту сторону, а потом вернуться. Может быть, я сумею еще поспать
немного перед рассветом.
Я ступил на мостовую, глядя поочередно в обе стороны, чтобы не пропустить
фары. Кругом ни звука, словно туман глушил все, подобно толстому слою ваты. Я
сделал несколько шагов сквозь дымку и уперся в тротуар, которого почти не видел.
Совсем близко светил сквозь дымку очередной фонарь размером с теннисный мячик.
Что бы я ни пересек, это была явно не Берлин-авеню.
Примерно в трех футах от меня сиял посреди тумана зеленый дорожный знак. Я
подошел поближе и взглянул на него. Зеленый знак исчезал в тумане, подобно
небоскребу. Я не мог даже различить символов, не то что названий, написанных на
жестяной табличке. Я взглянул вверх. Сгусток тумана приобрел прямоугольные
очертания, а выше виднелось что-то похожее на крышу.
Наверное, между домом Джона и Берлин-авеню не три, а четыре квартала. Надо
только двигаться по фонарям и продолжать считать их. Поравнявшись с фонарем, я
мысленно произнес цифру пять. Как только я миновал его, мир снова растворился в
серой дымке. Я дошел до точно такого же перекрестка, от которого удалился,
ведущего к дому, а не на другую сторону улицы. Эли-плейс казалась необъятной,
бесконечной.
Но пока я продолжал считать фонари, я был в безопасности. Фонари были для
меня нитью Ариадны, они приведут меня обратно к дому Джона. Я перешел еще одну
узенькую улочку.
Окончательно сбившись с толку, я прошел еще два квартала, насчитав еще два
фонаря, так и не услышав звука проезжающей машины, не увидев человеческого
существа. В начале следующего квартала передо мной горел девятый по счету фонарь.
И тут я понял, что произошло. Должно быть, я перепутал направление и пошел от
дома Джона не к Берлин-авеню, а на восток, в сторону Седьмой улицы и Истерн Шордрайв.
Невидимые дома вокруг меня становились больше, лужайки шире и ухоженней.
Через несколько кварталов я смогу пересечь улицу.
Еще один квартал холодной серебряной тьмы, потом еще. Я насчитал одиннадцать
фонарей. Если я действительно свернул к востоку, а не к западу, то наверняка
нахожусь около Истерн Шор-роуд. Но впереди лежал еще один квартал и виднелся
еще один фонарь.
Две мысли одновременно пришли мне в голову. Эта улица никогда не приведет
меня ни к Берлин-авеню, ни к Истерн Шор-роуд. И еще одна мысль: если мы с
Джоном действительно хотим побывать в доме Боба Бандольера, сегодня самый
подходящий для этого день. Я открестился от утверждения Джона, что Фи мог
держать что-то в этом доме, словами о том, что там находится его детство, но теперь я
подумал, что там могут оказаться кое-какие свидетельства его взрослой жизни,
например, записи о тайной жизни. Куда еще мог он отвезти коробки, хранившиеся в
"Зеленой женщине"? "Элви холдингс" не может владеть недвижимостью по всему
городу. Это было так очевидно, что я удивился, почему не подумал об этом раньше.
Теперь мне оставалось только отсчитать одиннадцать фонарей назад и дождаться
пробуждения Джона. Я повернул обратно.
Череда фонарей мерцала вдоль улицы, увеличившись с размеров теннисного мяча
до размеров тыквы. Они не освещали ничего, кроме дымки вокруг них. И тут я
услышал, как по улице едет машина. Она ехала так медленно, что я слышал шорох
резины об асфальт. Машина словно кралась за мной. Тихо шипел мотор. Я различал
сквозь туман только два расплывчатых огня фар. Это было все равно что наблюдать за
опасным невидимым животным, преследующим тебя в тумане. А потом зверь вдруг
исчез. Несколько секунд я еще слышал его шипение, потом и оно стихло.
Возле одиннадцатого фонаря я остановился на тротуаре, пытаясь различить силуэт
живой изгороди, огораживающей владения Джона Рэнсома. Но за дымкой тумана не
проглядывало ничего зеленого. Я вытянул руки и стал шарить вокруг. Я сделал еще
шаг в ту сторону, где должна была находиться изгородь, и чуть не упал, шагнув
неожиданно с тротуара обратно на мостовую. Несколько секунд я растерянно
оглядывался, не видя ничего вокруг. Никак не мог быть на улице - машина проехала
с другой стороны от меня. Я сделал еще несколько шагов вперед, оставив позади
фонарь и пытаясь нащупать руками хоть что-нибудь, чего можно было бы коснуться.
Обернувшись, я увидел желтый свет, отражающийся в частичках воды, которые
отражались в других частичках, сливавшихся в желтое облако без границ и очертаний.
Вернувшись на невидимый тротуар, я снова подошел к фонарю и потрогал столб.
Металл был холодным, мокрым и твердым. Я передвинулся к другому краю тротуара,
к тому, где только что проскользнул мимо меня шипящий зверь, и медленно шел до
тех пор, пока не почувствовал, что под ногами уже не асфальт, а короткая жесткая
трава.
Я одновременно понял и представил себе, что каким-то непостижимым образом
прошел через весь город и очутился в районе своего детства, где в середине лета лежал
снег, и в небе летали ангелы. Я со страхом пошел по лужайке, надеясь все-таки
увидеть дом Джона, но зная, что нахожусь в Пигтауне и увижу совсем другой дом.
Из серебристой дымки выплыло мне навстречу приземистое строение с широкими
ступенями, ведущими на веранду. За верандой виднелось окно. На белых досках рам
застыли капельки тумана. Сердце мое учащенно забилось. Из темноты за окном
приблизился маленький мальчик, который застыл на месте, увидев, что я заглядываю
внутрь. "Не бойся, - подумал я. - Я должен что-то тебе сказать". Но то, что я мог
ему сказать, разбилось неожиданно на тысячи осколков. Мир сделан из огня. Ты
вырастешь. Булочка - это вкусный хлеб. Мы можем, мы сможем пробиться. Мальчик
растерянно моргал, глядя на меня невидящим взглядом. Он не услышит меня - он не
может меня услышать. Огромный белый завиток тумана отделился от дымки, подобно
гигантской лапе, отрезав меня от мальчика, а когда я сделал шаг к окну, чтобы снова
разглядеть его, за окном было уже пусто.
Я хотел сказать ему: "Не бойся!", но ведь я и сам боялся.
Я слепо брел по газону, держа перед собой руки, и, сделав не более пятнадцати
шагов, уперся ладонями в зеленую изгородь. Я прошел по ней до того места, где
начиналась дорожка, ведущая к дому. Потом пошел по диагонали через следующую
лужайку и увидел знакомые мраморные ступеньки и знакомую дверь.
Пигтаун - реальный Пигтаун или тот, который я носил в себе всю жизнь, -
растаял. Я снова был на Эли-плейс.
Джон спустился вниз часа через два, розовый после душа, в серых слаксах, черной
водолазке и темно-синем шелковом пиджаке. Зайдя в гостиную, он улыбнулся мне и
сказал:
- Ну что за денек! В середине лета у нас не бывает обычно такого тумана. -
Сложив руки, он изучал меня несколько минут, затем спросил. - Ты встал так рано,
чтобы поработать? - Прежде чем я успел ответить, последовал еще один вопрос. - А
что это за толстенный том? Я-то думал, что гностические тексты это моя епархия.
Я закрыл книгу.
- Сколько кварталов отсюда до Берлин-авеню?
- Три, - сказал Джон. - Ну как, нашел ответ в Евангелии от Фомы? Мне
нравится тот псалом, где Иисус говорит, что, поняв мир, обретаешь тело, а обретя
тело, становишься господином мира. Настоящее гностическое наблюдение, не правда
ли?
- А сколько кварталов до Истерн Шор-драйв?
Джон стал загибать пальцы.
- Кажется семь. Хотя один я мог и пропустить. А что?
- Сегодня утром я вышел погулять и заблудился. Прошел в тумане около девяти
кварталов, а потом понял, что не знаю, в каком направлении двигаюсь.
- Наверное, ты шел наискось, - предположил Джон. - По прямой здесь нельзя
пройти девять кварталов. Послушай, я голодный. Ты уже ел что-нибудь?
- Я покачал головой.
- Тогда пошли на кухню поищем что-нибудь.
Я пошел вслед за Джоном.
- Чего ты хочешь? Себе я собираюсь поджарить яйца.
- Мне только тост.
- Как хочешь, - Рэнсом засунул в тостер ломти хлеба, намазал маргарином
сковородку и разбил в шипящий жир два яйца.
- Кто живет в соседнем доме? - спросил я. - В том, что справа.
- Справа? Брюс и Дженнифер Адаме. Им обоим под семьдесят. Брюс, кажется,
работал в каком-то турагентстве. В те дни, когда мы ходили в этот дом, там было
полно скульптур из Бали и Индонезии. Все они выглядели так, словно бродят по ночам
по дому.
- Ты видел там когда-нибудь детей?
Джон рассмеялся.
- Не думаю, что они подпустят ребенка ближе чем на двадцать футов к дому.
- А кто живет в доме с другой стороны?
- Старик по фамилии Рейнолдс. Эйприл любила его ровно настолько, чтобы
приглашать иногда к обеду. Он преподавал в университете французскую литературу.
Рейнолдс в порядке, но немного женоподобен, - Джон как раз поддевал лопаткой
яичницу. Застыв на месте, он поглядел на меня. - Если ты понимаешь, что я имею в
виду. Но я ничего против него не имею.
- Понимаю, - сказал я. - Но в его доме почти наверняка тоже нет детей.
Из тостера выскочили четыре кусочка хлеба, я положил их на тарелку и начал
намазывать маргарином.
- Тим, - сказал Джон.
Я поднял глаза. Он переложил яичницу на тарелку, посмотрел мне в глаза, отвел
их, затем снова взглянул в упор.
- Я очень рад, что мы поговорили вчера начистоту, - сказал он. - Я благодарен
тебе, я уважаю тебя, и ты это знаешь.
- Как ты думаешь, долго ли еще продержится этот туман.
Джон взглянул в окно.
- Трудно сказать. Возможно, до полудня - уж очень он густой. А ты что - кудато
собрался.
- Я думаю, нам стоит попробовать проникнуть в тот дом именно сегодня.
- Неужели, - Джон как раз нес к столу тарелку. Он махнул рукой в сторону
окна. - Давай подождем еще полчаса и посмотрим, как погода. - Он с
любопытством взглянул на меня и улыбнулся. - Что заставило тебя изменить свое
решение?
Я размазывал по тосту джем.
- Я думал над тем, что ты сказал вчера ночью. В доме действительно должно чтото
храниться. Помнишь тот обрывок бумаги, который я нашел в "Зеленой женщине"?
Джон перестал качать головой и стал с интересом слушать мои объяснения,
особенно после того, как я упомянул о записной книжке Уолтера Драгонетта.
- Хорошо, - сказал он. - Если этот парень действительно ведет отчет обо всех
своих преступлениях, нам будет чем его прижать. Нам останется только выследить
его.
- В этом нам может помочь Том Пасмор.
- Не доверяю я этому парню, - сказал Джон. - Это наше дело.
- Мы подумаем об этом после того, как добудем записи.
Все утро мы слушали прогнозы погоды, поглядывая время от времени в окно. В
десять туман был таким же густым, как в восемь, и синоптики советовали всем
оставаться дома. Уже произошло шесть аварий на крупных шоссе и примерно столько
же на городских перекрестках. Начиная с полуночи из аэропорта Миллхейвена не
вылетел ни один самолет, а все прилетающие рейсы направлялись в Милуоки и
Чикаго.
Время от времени Джон вскакивал с дивана и мерил шагами комнату, не
переставая дразнить меня по поводу того, что я заблудился в трех домах.
Я был рад, что Джон в хорошем настроении. Пока он выскакивал на улицу, чтобы
посмотреть, сможем ли мы ехать на машине, я копался в гностических текстах.
- Зачем тебе вся эта чушь, - спрашивал, возвращаясь, Джон.
- Надеюсь найти смысл жизни, - отшучивался я. - А что ты имеешь против?
- Гностицизм - дорога, ведущая в тупик. Люди, которые обращаются к нему
сейчас, ищут в нем несуществующие значения, действуя по системе аналогий.
Основное положение гностицизма состоит в том, что любая чушь, которую ты
придумаешь, является правдой, потому что ты ее придумал.
- Думаю, поэтому мне и нравится гностицизм, - улыбнулся я.
Джон покачал головой.
В половине первого мы съели ленч. Самолеты по-прежнему, оставались в
аэропорту, а по радио объявляли, что лучше не выходить из дому. Но в окно было
видно, что туман все-таки рассеивается.
- Ты не взбесишься опять, если я возьму с собой пистолет? - поинтересовался
Джон.
- Если только ты не будешь стрелять в соседей.
Я включил фары дальнего света и вывел машину на улицу. Стоп-сигнал в конце
квартала вынырнул из тумана как раз вовремя, чтобы я успел нажать на тормоз.
- Все нормально? - поинтересовался Джон.
Эксперимента ради я погасил фары, и улица исчезла, превратившись в серый
тоннель. Рэнсом хмыкнул, а я снова включил огни. По крайней мере пешеходы будут
оповещены о нашем приближении.
- Давай наймем кого-нибудь, чтобы шел впереди и звонил в колокольчик, -
пошутил Джон.
В обычный день мы доехали бы до Седьмой южной улицы минут за двадцать.
Сегодня же это заняло у нас два с половиной часа. Нам удалось обойтись без аварии,
хотя нам дважды сигналили, а один раз прямо перед колесами "понтиака" вынырнул
из тумана мальчишка на велосипеде. Я сумел объехать его и даже не остановился, хотя
у меня перехватило дыхание и пересохло во рту.
Мы вылезли из машины за квартал до нужного нам дома. Из-за тумана мы едва
различали стоящие рядом дома.
- Туда, - сказал я и повел Джона к старому дому Боба Бандольера.
Я услышал низкие голоса. Ханна и Фрэнк Белнапы сидели на крылечке,
вглядываясь в туман. С тротуара мне видна была веранда Бандольера. Голоса Белнапов
доносились сквозь туман на удивление отчетливо. Они говорили о том, что хорошо бы
было этим летом съездить в Висконсин, а Ханна говорила, что не собирается
проводить целые дни с ним в лодке.
- Но ты ведь всегда ловишь больше рыбы, чем я, - напомнил жене Фрэнк.
- Это не значит, что я не хочу ничего другого, - произнес голос невидимой
Ханны.
Мы с Джоном медленно и тихо двинулись по лужайке, стараясь не издавать ни
звука.
Мы завернули за угол, и я не расслышал ответ франка. Двигаясь по мокрой
коричневой траве, мы старались держаться поближе к дому. Мы свернули на задний
двор, в конце которого виднелся деревянный забор с воротами, перегораживающий
узкую улочку, и подошли к двери.
Джон нагнулся, чтобы взглянуть на замок, и прошептал:
- Нет проблем.
Он достал из кармана связку ключей, выбрал один из них и вставил в скважину.
Ключ немного повернулся, затем останови
...Закладка в соц.сетях
