Жанр: Триллер
Лето ночи. Дети ночи.
...и единого шага.
Кейт перевела дыхание.
- Этот человек относится и к номенклатуре, и к stngoi? Priculici? - Голос
у нее чуть не сорвался. - Vrkolak?
Амадди моргнул, положил спичку и сказал что-то Лучану на румынском. Кейт
разобрала слово "strigoi". Лучан покачал головой и ничего не ответил.
- Что вы знаете о Voivoda strigoi? - резко спросил у нее Амадди.
По правде говоря, Кейт не знала ничего. Она спрашивала О'Рурка о значении
румынских и славянских слов, которые он употреблял в разговоре с цыганами,
когда торговался из-за их денег и жизней, а священник ответил: "strigoi"
переводится приблизительно как "колдун", хотя это же слово может обозначать
злых духов или призраков. А "Priculici" и "vrkolak" на румынском и
славянском - вампир.
Когда Кейт потребовала объяснить, почему эти слова так подействовали на
цыган, О'Рурк коротко ответил:
"Рома - народ суеверный. Несмотря на слухи о том, что они в течение
столетий служили stngoi, iни боятся этих мифических правителей
Трансильвании. Вы слышали, что воевода Чоаба произнес слово "дьявол", когда
я сказал, что Джошуа - один из stngoi".
"И сделал в мою сторону знак от сглаза, - добавила тогда Кейт. - А потом
нас отпустил". Священник лишь кивнул.
Амадди хлопнул ладонью по столу и встал, выведя Кейт из состояния
задумчивости.
- Я спросил, что ты знаешь о Vbivoda strigol, женщина?
Кейт подавила острое желание уклониться от настойчивого вопроса молодого
араба.
- Я думаю, что они украли моего ребенка, - сказала она ровным голосом. -
И я хочу забрать его обратно.
Амадди долго разглядывал ее, а потом рассмеялся Его смех эхом прокатился
по бетонным стенам.
- Очень хорошо, - сказал он. - Такая смелость заслуживает уважения. Вы
получите имя этого человека за пятьсот долларов. И в будущем мы с вами будем
иметь дела если вы останетесь в живых.
Он снова засмеялся.
Кейт отсчитала пятьсот долларов и держала их, пока Амадди вынимал из
кармана авторучку "Кросс" и писал имя и адрес на клочке бумаги. Лучан
прочитал имя, бросил взгляд на Кейт и кивнул ей. Она отдала деньги.
Амадди проводил их до двери.
- Переведи своей американской подруге румынскую пословицу, - сказал он
Лучану. - Copilul cu mai multe moase romana cu buncul ne taiat.
Лучан кивнул и пошел вперед по темному коридору На улице снова начался
сильный дождь. Сев в машину, Кейт перевела дыхание.
- Тебе знакомо имя, которое он написал?
- Да, - ответил Лучан без своей обычной улыбки. - Оно хорошо известно в
Бухаресте. Мой отец знал этого человека.
- И ты считаешь, что он действительно может быть членом тайной
номенклатуры?
Лучан чуть не пожал плечами, но остановил себя.
- Не знаю, Кейт Просто не знаю. Но это имя может стать исходной точкой.
Она кивнула.
- А что это за пословица, которую упомянул Амадди? Лучан завел машину и
потер щеку.
- Copilul cu mai multe moase romana cu buricul ne taiat.., еак бы это
сказать... "У семи нянек дитя без глазу"? Но дословно это звучит так. "Когда
у ребенка слишком много повивальных бабок, пуповина остается неразрезанной".
- Ха-ха, - сказала Кейт.
Обратно по пустым улицам они ехали в молчании.
Когда они вошли в холодное, полутемное подвальное помещение, О'Рурк их
уже ждал Глаза у него покраснели, он был небрит, хотя и одет в свой черный
костюм с белым воротничком. Он развалился в ветхом кресле и лишь следил
взглядом за Лучаном, когда тот засуетился, чтобы разжечь огонь в другой
комнате и поставить на горячую плиту кастрюлю с супом.
- Вы нашли Попеску? - спросила Кейт.
- Нет. Весь день я провел в Тырговиште.
- Тырговиште? - Кейт помнила этот городок милях в пятидесяти от
Бухареста, где находился приют, из которого перевели Джошуа.
- Что-нибудь выяснили?
- Да, - ответил О'Рурк В его голосе звучала усталость. - Администрация
приюта по-прежнему не располагает никакими сведениями о родителях Джошуа. Он
был найден в аллее возле приюта.
- Плохо, - сказал Лучан, попробовав суп и скорчив гримасу. - По-моему, вы
оба предпочитаете не такое острое варево.
- Но я сунул на лапу сторожу, чтобы он описал мне двух людей, которые
организовали перевод Джошуа из Тырговиште в Бухарест, - продолжил священник.
- Сторож смог сделать это, потому что они явились лично для организации
перевода.
- И что? - спросила Кейт, доставая из кармана бумажку. Если повезет, то
Лучан сможет сказать, соответствует ли внешность названного Амадди человека
описанию сторожа.
- Один из них среднего возраста, низкорослый, тучный, угодливый, с
зачесанными назад волосами, курит " Кэмел".
- Попеску, - догадалась Кейт.
- Да, - подтвердил О'Рурк. - Ас Попеску был молодой человек, тоже румын,
но с безупречным американским произношением. Сторож слышал, как этот молодой
человек отпустил какую-то шутку на английском в разговоре с администратором
больницы. Еще он сказал, что тот был в дорогих американских джинсах...
"Ливайс" и в каких-то кроссовках западного производства с бегущей волной по
бокам. Он и Попеску увезли Джошуа в голубой "дачии".
Кейт повернулась и посмотрела на Лучана. Тот опустил деревянную ложку
обратно в кастрюлю с супом.
- И что, - сказал он. - Мало ли в этой стране голубых "дачий". О'Рурк
поднялся.
- Сторож слышал часть разговора перед отправкой Джошуа. - Голос его был
тихим. - Молодой человек с безупречным американским произношением упомянул,
что он студент-медик. А шутка на английском звучала примерно так: если он не
найдет богатого американца, который купит ребенка, тогда он продаст его
вивисекторам из университетской медицинской школы.
Лучан направился к выходу, но Кейт загородила ему дорогу.
- Сторож слышал, как Попеску называл молодого человека по имени, когда
они считали деньги для взятки администратору приюта. - О'Рурк сделал паузу.
- Он называл его Лучаном.
Сны крови и железа
Жизнь моя состоит теперь почти только из шепота и снов. В снах я вижу те
дни и тех недругов, которых уже нет; а шепот доносится и из зала, и с
лестницы, и из моей спальни, будто я уже мертвец, о том, как ребенок был
возвращен к Церемонии Посвящения. Теперь этот шепот звучит самодовольно. Они
похваляются тем, как ловко им удалось вернуть ребенка. Они не говорят, как
он был потерян или похищен. Они не представляют себе или просто не помнят,
какие страшные кары, какое наказание обрушилось бы на них, будь я Владом
старых дней, узнавшим о такой нерадивости своих подчиненных.
Но теперь это не имеет значения. Я уже не тот Влад. Прошедшие десятилетия
и века позаботились об этом..
Сны мои - это воспоминания, не претерпевшие изменений в течение столетий,
и в снах этих я впервые вижу себя. Я слышу разговоры шепотом о последних
деталях планируемой Церемонии, слышу, как члены Семьи спорят между собой о
том, может ли их умирающий Отец присутствовать на Церемонии, пребывая в
столь плачевном состоянии. Но хоть краем уха я и улавливаю эти разговоры
шепотом, только снами поглощено мое внимание.
Придворный поэт Фридриха III Михаэль Бехайм описал мою встречу в 1461
году с тремя босоногими монахами-бенедиктинцами: братом Хансом Носильщиком,
братом Михаэлем и братом Якобом. Эту историю Бехайм услышал от третьего
монаха, брата Якоба, и его искаженное изложение событий переписывалось,
упоминалось и пересказывалось в течение пяти веков. О беспристрастности
поэта Бехайма можно судить по изначальному названию его поэмы, когда он пел
ее императору Священной Римской империи в 1463 году: "История кровожадного
безумца по имени Дракула из Валахии".
Немногие осмеливались оспаривать рассказ брата Якоба, записанный поэтом
Бехаймом. Никто не слышал полного рассказа об этом событии. До сих пор.
Случилось все следующим образом: в те дни епископ Любляны, Сигизмунд из
Ламберта, воспользовался распространенным убеждением, что монахи словенского
аббатства Горрион в городе Горнийграде восприняли объявленную вне закона
ересь святого Бернарда, чтобы под этим предлогом изгнать монахов из
монастыря и присвоить их собственность. Трое из тех монахов - брат Ханс
Носильщик, брат Михаэль и брат Якоб - бежали и, переправившись на севере
через Дунай, пришли во францисканский монастырь в моей столице Тырговиште.
Хоть впоследствии я и был вынужден принять по политическим мотивам
католическую веру, тем не менее я ненавидел эту подлую религию, да и теперь
в грош ее не ставлю. Церковь в то время была лишь одной из соперничавших
властей - и беспощадной притом, несмотря на все усилия упрятать свои алчные,
корыстные побуждения под покровом благочестия. Сомневаюсь, что с тех пор она
изменилась. А францисканцы казались худшими из всех. Монастырь в Тырговиште
был для меня как гвоздь в сапоге, и если я его терпел, то лишь потому, что
политические осложнения в связи с их выдворением перевесили бы облегчение,
которое я мог испытать после их изгнания. Простой люд любил льстивых,
постоянно молящихся и говеющих францисканцев, несмотря на то что монахи
выжимали из народа за счет милостыни и десятины последние крохи и постоянно
выклянчивали еще. Церковь Валахии в те дни - особенно этот проклятый
францисканский монастырь, который, несмотря на все мои тогдашние усилия, так
и стоит в Тырговиште до сего дня, - была паразитом, жиревшим и распухавшим
на кровавых деньгах, которые гораздо большую пользу принесли бы моему
княжеству, окажись они у меня в руках.
В то время францисканцы на дух не переносили бенедиктинцев, и я
подозреваю, что они предоставили убежище трем беглым бенедиктинцам лишь для
того, чтобы вызвать у меня еще большее раздражение. И им это удалось.
Я столкнулся с братьями Якобом, Михаэлем и Хансом Носильщиком примерно в
миле от монастыря, когда после охоты возвращался к себе во дворец. Их более
чем непочтительные манеры вызвали во мне гнев, и я приказал тому, который
звался Михаэлем - он был самый высокий из троих, - явиться ко мне во дворец
во второй половине того же дня.
Бехайм утверждает, что я запугивал монаха допросом с пристрастием, но на
самом деле у нас была приятная беседа за кружкой подогретого эля. Я говорил
кротко и вежливо, ничем не выдавая своего прирожденного неприятия их
продажной веры. Мои вопросы были исполнены лишь вежливого интереса к
богословским материям. По мере того как эль разогревал внутренности брата
Михаэля, он все с большей горячностью входил в роль проповедника, хотя я
заметил тревожный огонек в его хорьковых глазках, когда мои вопросы стали
носить более личный характер.
Итак, тяготы земного существования являются лишь малоприятным началом
пути к последующей жизни? - мягко спросил я.
"О да, милорд, - поспешил согласиться тощий монах. - Так установил наш
Спаситель".
"Тогда, - продолжал я, подливая ему эля, - тот, кто стремится сократить
эту скорбную страницу бытия и ускоряет получение страдающим смертным награды
еще до того, как он накопит множество грехов, может считаться благодетелем?"
Брат Михаэлъ не смог скрыть несколько озабоченного выражения, когда подносил
кружку к губам. Но произведенный им прихлебывающий звук можно было принять
за утверждение. По крайней мере, я предпочел понять его именно так.
"В таком случае, - продолжал я, - если некий жалкий слуга Господень,
такой как я, послал многие сотни смертных - кое-кто утверждает, что тысячи,
- навстречу спасению до того, как грех отяготил их души, можно ли
утверждать, что я явился спасителем этих душ?" Брат Михаэль облизнул и без
того влажные губы. Возможно, он уже слышал о моем иногда небезобидном
чувстве юмора. Или, что вероятно, эль ударил ему в голову. Как бы там ни
было, он не смог до конца скрыть улыбки, хоть и пытался. "Такую возможность
нельзя исключить, ваше величество, - сказал он наконец. - Я всего лишь
бедный монах, непривычный к строгой логике или требованиям апологетики".
Я развел руками и улыбнулся. "Как вы говорите, если мы примем эту
предпосылку, - сказал я сердечно, - то тогда следует доказать, что если
кто-то, подобный мне, помогает тысячам смертных освободиться от тягот земной
жизни, этот некто может считаться святым за количество душ, спасенных им до
того, как грех лишил их всякой надежды на спасение. Согласились бы вы с
таким утверждением, брат Михаэль?" Тощий святоша снова облизнул губы и стал
еще больше похож на хорька, вдруг обнаружившего, что над ним нависла сеть,
пока он витал в высших сферах.
"М-м-м.., э-э-э святым, милорд? Несомненно, подобное можно утверждать,
но.., м-м-м.., но святость, милорд, это такое понятие, которое
затруднительно постулировать, и.., э-э-э..."
Я решил сжалиться над перепуганным монахом.
"Скажите мне тогда, - заговорил я, слегка повысив голос, - может ли такой
человек, как я, рассчитывать если не на святость, то, по крайней мере, на
спасение Господом нашим, Иисусом Христом?" Брат Михаэль чуть не пустил
пузыри, услышав этот вопрос. "О да, ваше величество! Спасение принадлежит
вам, как и любому другому человеку. Господь наш и Спаситель простер на нас
свою милость, приняв смерть на кресте, и милость эта не может быть отнята,
если грешник искренне раскаивается и желает изменить свою.., то есть, ваше
величество, если грешник возжелал прийти в объятия заповедей Господних и его
заветов".
Я кивнул. "И ваши собратья-монахи выразили бы такое же мнение по поводу
возможности моего Спасения?" Опять его глазки забегали. Наконец он выдавил:
"Всем моим собратьям известны заповеди Иисуса и сила милости Божьей, ваше
величеством.
Я улыбнулся - вполне искренне на этот раз - и приказал тощему святоше
остаться, пока не доставят его спутников.
Вечерние длинные тени уже легли на каменный пол, когда я стал задавать
вопросы брату Хансу Носильщику. Он был пониже, поплотнее, а его тонзура
имела такой вид, будто над ней поработали ножницы садовника.
"Вам известно, кто я?" "Конечно", - ответил этот человечек, на которого с
некоторой тревогой смотрели его товарищи. Было очевидно, что он наиболее
фанатичен из троих. Взгляд его был бесстрашен, в нем не было сомнения, а в
голосе и в позе - почтения. Я предпочел не замечать отсутствия учтивости в
его речах и обращения "ваше величеством" или "милорда".
"Вам известна моя репутация? - поинтересовался я." "Да".
"Известно ли вам, что в ней нет преувеличений? " Маленький монах пожал
плечами.
"Раз вы так говорите, значит, так оно и есть".
"Верно, - мягко сказал я, заметив краем глаза, как побледнел брат
Михаэль. Брат Якоб, который весьма напоминал еврея, оставался бесстрастен. -
Это правда, - продолжал я тем же непринужденным тоном, - что я замучил и
уничтожил тысячи людей, большинство из которых ничем не провинились перед
моей властью. Среди моих жертв было много женщин - и беременных в том числе
- и множество маленьких детей. Я обезглавил и посадил на кол огромное
количество невинных людей. Знаете ли вы, почему, брат Ханс Носильщик?"
"Нет". Пухлый маленький монах стоял, сложив перед собой руки и расставив
ноги, будто слушал исповедь какого-нибудь крестьянина. Его лицо почти не
выражало интереса.
"Это лишь потому, что как Христос был хорошим пастухом, так и я - хорошим
садовником, - сказал я. - Когда надо выпалывать сорняки в саду, следует
выпалывать их не только на поверхности. Хороший садовник должен копать
глубоко, чтобы уничтожить корни, ушедшие в недра земли и угрожающие в
будущем прорасти новыми сорняками. Разве не так, брат Ханс Носильщик?"Монах
долго смотрел на меня. Лицо его было широким в кости и мускулистым. "Я не
садовник, - сказал он наконец, - я слуга Господа нашего Иисуса".
Я, вздохнул. "Скажи мне тогда, слуга Господа нашего Иисуса, - продолжал
я, стараясь, чтобы голос мой звучал не слишком сурово, - если предположить,
что все сказанное обо мне правда, что тысячи невинных женщин и детей умерли
от моей руки или по моему приказу, то что ждет меня после смерти?".
Брат Ханс Носильщик не колебался ни мгновения. Его голос был спокоен. "Вы
попадете в преисподнюю, - сказал он. - Если ад захочет принять вас. Будь я
самим Сатаной, я не смог бы выносить вашего присутствия, хоть и говорят, что
вопли подвергающейся мукам грешной души звучат сладкой музыкой для слуха
Сатаны. Но вам лучше, чем мне, должны быть известны его склонности".
Мне трудно было скрыть улыбку. Я представил, какие разговоры пойдут при
моем дворе и дворах других государей, если отпустить этих троих с их ослами,
нагруженными разным добром, предназначавшимся для монастырей. Я был восхищен
смелостью моих врагов.
"Так вы не считаете меня святым?" - мягко поинтересовался я.
Здесь брат Ханс Носильщик допустил ошибку. "Я считаю вас безумцем, -
сказал он глубоким, негромким, почти печальным голосом. - И сожалею о том,
что безумие обрекло вас на вечное проклятием.
При этих словах все мое добродушие как ветром сдуло. Я кликнул стражников
и приказал им держать брата Ханса Носильщика, в то время как сам взял
железный штырь и пронзил монаха. Решив не прибегать к относительно
милосердному способу вогнать кол между его жирных ягодиц, я ввел короткие
штыри в его глаза и уши, а один, подлиннее, в глотку. Он еще извивался,
когда я пробил его ступни огромным гвоздем и приказал вздернуть на канате
вниз головой, чтобы он висел, как индюшачья тушка на рынке. Я заставил всех
придворных присутствовать при этом.
В то время как смертельно бледные брат Михаэль и брат Якоб наблюдали за
происходящим, я велел привести осла брата Ханса Носильщика и посадить его на
огромный железный кол во дворе. Шуму было много, поскольку сделать это
оказалось не так просто.
Когда все было кончено, я обратился к брату Якобу: "Вы слышали, что
сказал ваш товарищ по поводу возможности моего спасения. Что вы об этом
думаете?" Брат Якоб упал ниц на каменный пол с изъявлениями нижайшей мольбы.
Мгновение спустя то же сделал и брат Михаэль.
"Пощадите, милорд, - взмолился брат Якоб дрожащим голосом, вытянув вперед
руки, сцепленные настолько крепко, что они побелели, как нежнейший
пергамент. - Пощады, милорд! Умоляю вас, во имя Господа!" Я приближался к
ним, пока мои сапоги не коснулись их шей. "Во имя кого?" - взревел я. Гнев
мой был не совсем напускным. Я все еще пребывал в раздражении от последних
слов брата Ханса Носильщика, произнесенных им до того, как его
самоуверенность сменилась воплями боли.
Брат Михаэль соображал быстрее. "Во имя Ваше, милорд! Умоляем о пощаде во
имя Благословенного Влада Дракулы! Вашим именем молим мы!" Я услышал
благоговение в голосах обоих монахов, когда их мольбы достигли высшей точки,
и поставил сапог на шею брату Якобу. "И кому же вы будете молиться отныне,
когда возжелаете милосердия или помощи свыше?" "Господу нашему, Дракуле!" -
прошептал брат Якоб.
Я восстановил равновесие, поставив ногу на шею брата Михаэля. "А кто есть
единственная сила во всей вселенной, кто обладает властью ответить на ваши
молитвы или отвергнуть их?" "Милорд Дракула!" - с трудом проговорил брат
Михаэль, из которого выходил воздух, как из старого винного меха, когда я
посильнее наступил ему на спину.
В тот момент ни один звук не нарушал тишины в переполненном людьми дворе,
за исключением капель крови, падающих с брата Ханса и его осла. Тогда я
убрал сапог с шеи брата Михаэля, подошел к трону и устало опустился на него.
"Вы покинете мой город и эту страну сегодня же вечером, - сказал я. - Можете
увести своих животных и взять продовольствия на дорогу, сколько пожелаете.
Но если мои воины обнаружат вас в пределах Валахии или Трансильвании по
истечении трех дней начиная с сегодняшнего, вам придется молить вашего
нового бога - то есть меня, - чтобы он послал вам столь же легкую смерть,
как брату Хансу Носильщику и его крикливому ослу. Теперь идите! И разнесите
весть о безграничном милосердии Влада Дракулы".
Они ушли, но, судя по тому, что впоследствии наговорил брат Якоб охочему
до клеветы поэту Михаэлю Бехайму, урок не пошел им на пользу, чего нельзя
было сказать о присутствовавших при том придворных. И отцах-францисканцах,
остававшихся в своем монастыре в Тырговиште. Они угрюмо сидели за стенами
своей обители, но с тех пор стали вести себя гораздо менее заметно.
А тщательно оттачиваемая легенда о Владе Оракуле стала еще острее и
проникла в сердца моих недругов.
Глава 25
Когда О'Рурк закончил говорить, все трое представляли немую сцену при
свете шипящей лампы: Лучан застыл между плитой и дверью, О'Рурк стоял в тени
возле дивана, а Кейт - ближе всех к фонарю. Поначалу она переводила взгляд
то на изможденного священника, то на молодого человека, но теперь смотрела
только на Лучана. Она думала. "Если он побежит, его нужно будет догнать. У
О'Рурка вид совершенно измотанный. Придется самой".
Лучан не двигался О'Рурк потер небритую щеку. В его глазах не было
радости победителя, лишь печаль.
"Если Лучан один из них, - сообразила Кейт, - то тогда они знают, где мы.
Эти люди в черном. Те, которые убили Тома, Джули и Чандру. Те, которые
украли Джошуа..." Она почувствовала, как у нее сильнее забилось сердце, не
замечая, однако, что пальцы почти непроизвольно сжимаются в кулаки.
Лучан отступил к плите, взял деревянную ложку и стал медленно помешивать
кипящий суп.
В этот момент Кейт хотелось придушить его.
- Это правда? - спросила она. - Лучан, это был ты?
Если бы он только пожал плечами, Кейт схватила бы деревянный стул и
обрушила ему на голову.
- Да, - ответил он. - Это был я. Он бросил на нее быстрый взгляд, а потом
поднес ко рту ложку и попробовал суп.
- Положи ложку, - сказала Кейт. Она поймала себя на мысли, что вряд ли
успеет увернуться, если Лучан швырнет в нее кастрюлю с кипящим супом.
Он положил ложку и шагнул в ее сторону. О'Рурк встал между ними как раз в
тот момент, когда Кейт подняла кулаки, а Лучан выставил руки ладонями
вперед.
- Позвольте объяснить, - негромко сказал он. Его румынский акцент,
казалось, усилился. - Кейт, я бы никогда не сделал ничего во вред Джошуа.
Она почувствовала, что самообладание покидает ее и вспомнила, как
нажимала на спусковой крючок, когда человек в черном угрожал ее ребенку три
месяца назад.., вечность назад. Сейчас Кейт очень хотелось, чтобы у нее в
руках оказалось ружье.
- Нет, это правда, - сказал Лучан, дотронувшись до ее руки.
Она резко отдернула руку.
- Кейт, моя задача состояла в том, чтобы в целости и сохранности вывезти
ребенка из страны, не причинив ему ни малейшего вреда.
Казалось, Майкл О'Рурк за это время ни разу не моргнул. Теперь он
отступил в сторону, выключил плиту и поставил кастрюлю с супом на кафельную
полку вне досягаемости Лучана.
- Вы сказали, что можете все объяснить. - Он скрестил руки. - Давайте.
Лучан попытался улыбнуться.
- Я ожидаю, священник, некоторых объяснений от вас. В конце концов, вряд
ли можно считать совпадением, что вы...
- Лучан! - оборвала его Кейт. - Разговор идет о тебе!
Молодой человек кивнул и снова поднял руки, как бы призывая к
спокойствию.
- Хорошо.., с чего начинать?
- Ваша задача состояла в том, чтобы вывезти ребенка из страны, - сказал
О'Рурк. - Что вы подразумеваете под словом "задача"? Кто вам поставил эту
задачу? На кого вы работаете?
Кейт невольно бросила взгляд на дверь, ожидая, что сейчас сюда вломятся
люди Секуритатя. Но в комнате стояла полная тишина, если не считать шипения
лампы и ударов ее сердца.
- Я ни на кого не работаю, - ответил Лучан. - Я принадлежу к некой группе
людей, борющихся за свободу многие годы.., века.
Кейт фыркнула.
- Стало быть, ты партизан. Борец за свободу. Ну да, конечно. Вы боретесь
с тиранами, похищая детей. Лучан посмотрел на нее. Его глаза ярко горели.
- Похищая детей у тиранов.
- Объясните, - вновь потребовал отец Майкл О'Рурк. Лучан вздохнул и
плюхнулся на диван.
- Может быть, присядем?
- Ты сиди, - сказала Кейт, сложив руки, чтобы одолеть дрожь. - Сиди и
объясняй.
- Ладно, - согласился Лучан. - Я состою в группе, которая сопротивлялась
Чаушеску, когда он был у власти.
А еще раньше мои родители боролись с Антонеску и нацистами.
- Похищая детей, - перебила Кейт. Ей не удавалось совладать со своим
голосом Лучан посмотрел на нее.
- Лишь в том случае, если они принадлежат Воеводе стригоев.
О'Рурк перенес вес тела на другую ногу, будто у него заболел протез. Его
лицо выглядело очень мужественным при свете лампы.
- Поясните.
Лучан криво усмехнулся.
- УЖ вы-то знаете о стригоях, - сказал он. - Вы, францисканцы, боретесь
против них многие века.
- Лучан, - вмешалась Кейт, - почему ты забрал Джошуа из приюта в
Тырговиште? Ты работал на людей Попеску?
Молодой человек рассмеялся, на этот раз гораздо непринужденнее.
- Кейт, на Попеску никто никогда не работал. Этот сутенер от медицины
угождал любому, кто платил. Мы ему платили.
- Кто это "мы"? - спросила Кейт.
- Орден. То самое общество, к которому в течение веков принадлежала моя
семья. Наша борьба направлена не на политическое выживание страны, а на
выживание ее души. За спиной Чаушеску, за спиной коммунистических режимов,
за спиной Иона Антонеску, за всеми.., стояли стригои. Зло в виде людей, но
не люди. Темные Советники. Власть имущие, которые высасывают будущее нации
точно так же, как они высасывают человеческую кровь.
- Вампиры, - сказала Кейт. Сейчас она видела только Лучана.
На этот раз молодой человек пожал плечами.
- Так их на
...Закладка в соц.сетях
