Жанр: Триллер
Одиночество 12.
...траненный. Из носа
текла кровь, а нижняя губа опухла и оттопырилась, отчего на него было жалко
смотреть.
Тут мы увидели подбегающую узкоглазую девушку. Убедившись, что все
кончилось, она сменила бег на растерянный шаг.
- Я позвонила в милицию - сказала она. Они не приедут. Они сказали,
чтобы мы сами разбирались. Я не знала, что делать... Я бежала... Я думала... Я
боялась, что вас....
- Это не страшно, - сказали мы. Это даже хорошо. Зачем нам теперь
милиция?
- А местные где? - робко спросила она.
Мы ответили ей в рифму и взяли ее с собой. Пить теплую водку и лечить
раненых. Самым раненным был Химик. Кроме явных симптомов сотрясения
мозга, у него обнаружился страшный синяк на голени.
На следующее утро мы уехали в Ялту. На всякий случай. Чтоб не искушать
судьбу. Оставшееся от отпуска время прошло в цивилизованной Ялте. Жара
спала. Мы залечивали раны на мирном городском пляже. Ухаживая за
Химиком, Лиля влюбилась и влюбила его. То ли в себя, то ли в дзенскую
мудрость. Химик всегда тянулся к тайным знаниям.
Потом она вернулась в свой Ленинград, а мы в свою Москву. Химик чуть
ли не каждую неделю ездил к ней, иногда захватывая нас с собой. Огромная
профессорская квартира Лили это позволяла. Мы стали бывать в Сайгоне.
Химик научил нас "поребрикам", и "карточкам". Я прикалывался над еле
уловимой разницей между жителями двух столиц и пытался найти ее, где
угодно, особенно там, где ее давно нет. Еще через год Химик и Лиля
поженились, и Лиля переехала в Москву.
Я легко доехал до их дома по полупустому городу и позвонил в домофон.
Микрофон зашипел, но не сказал ни слова. Замок щелкнул. Выйдя из лифта, я
увидел, что дверь уже открыта. Как в тот день, когда умер Химик. Я вошел.
Играла Чезария Эвора. Негромко Я нерешительно потерся о коврик под
дверью. "Лиля!" - сказал я. Ни звука в ответ. Я вошел.
La na ceu bo e um estrela
Ki cata' brilha
Li na mar bo e um areia
Ki cata moja'
Espaiote nesse monde for a
So rotcha e mar
Terra pobre chei di amor
Tem morna tem coladera
Terra sabe chei di amor
Tem batuco tem funana'
Лиля сощурив и так узкие глаза, сидела на диване, поджав под себя ноги.
Она была в черной водолазке и черных джинсах. Справа и слева от нее лежали
большие пестрые подушки, которых она еле касалась локтями.
Oi tonte sodade
Sodade sodade
Oi tonte sodade
Sodade sem fim
Песня кончилась.
Она перевела взгляд на меня. Молча кивнула в сторону кухни. Я воспринял
это как предложение пойти и сделать себе чаю.
Началась следующая песня. Я вспомнил, как несколько лет назад в
Лиссабоне, я зашел в музыкальный магазин и спросил: "дайте что-нибудь, что
похоже на Чезарию Эвору". В ответ продавец грустно посмотрел на меня и
сказал: "ничего похожего на Чезарию у нас нет. И быть не может".
Я сделал себе чай в маленькой узкой неудобной кружке. Других не было. Я
люблю пить чай из пиал или больших чашек. Я сел в углу и стал смотреть на
Лилю.
Лиля смотрела в пространство за желто-красным гобеленом, который висел
на стене. На нем средневековые всадники в сапожках с длинными носками и в
таких же длинных колпаках скакали на лошадях на фоне обнесенного зубчатой
стеной игрушечного города.
Чезария продолжала петь, как она выживает в боли от любви.
Ее грустный голос не то, что завораживал, а наборот, расковывал и
напоминал тебя самого в твои самые лучшие минуты. Мы просидели так
минут пятнадцать, и диск кончился.
- Ну как ты? - спросил я.
- Никак, - пожав плечами ответила она.
- Как родители?
- Спасибо, плохо.
- А его?
- Еще хуже.
- Лиля, кто убил Химика?
Я произнес эту фразу и внимательно посмотрел на Лилю. Риторические
вопросы у меня кончились.
- Те, кому это было надо.
Она даже не перевела взгляд в мою сторону.
- А кому?
Лиля покачала головой. Я не понял, что означает этот жест. То ли
нежелание говорить, то ли нежелание задумываться.
- Лиля, это наркотики? Кетамин? Калипсол?
Она сделала движение плечами вверх-вниз.
- Дейр-Эль-Бахри? - я сам удивился тому, что сказал.
- Что?! - немного хрипло вырвалось у нее, и она перевела взгляд на меня.
Мы несколько секунд смотрели друг другу в глаза, как будто играли в
детскую игру, кто раньше отведет взгляд. Я никогда не любил этих игр. И
всегда проигрывал. Мне было неудобно заглядывать в глаза другому человеку.
Тревожить его и залезать через глаза глубже, чем положено. Я, вообще, боюсь
чужих глаз. Поэтому я отвел взгляд. Но не сказал ни слова.
- Почему ты сказал "Дейр-Эль-Бахри"? Ты что, оттуда?
- Оттуда... - офигел я. Откуда оттуда? Лиля!? Что за сумасшедший дом?
Что происходит? Причем тут Дейр-Эль-Бахри? Вы что все сговорились что
ли?
Фраза "вы что все сговорились?" была из неприличного анекдота и поэтому
неуместна в этом разговоре. Я испугался, не обидел ли я Лилю. Лиля не
заметила контекст.
- Объясни, откуда ты взял "Дейр-Эль-Бахри?"
- "Одиночество" - сказал я тупо на всякий случай.
- Одиночество? - явно не поняла Лиля.
- "Калипсол", "Дейр-Эль-Бахри", "Одиночество".
Я пытался сделать вид, что разбираюсь в людях, и посмотрел на Лилю тем
взглядом, который сам хотел бы назвать проницательным. Но с
проницательностью у меня всегда было не очень...
- Одиночество, - задумалась Лиля и отрицательно покачала головой.
Тогда я, взяв с Лили твердое обещание молчать, в очередной раз нарушил
собственное и кратко рассказал про заказ ФФ, а также про то, что я узнал про
храм Хатшепсут.
- Вот, - закончил я. Я раскрылся. Теперь, кажется, твоя очередь?
Лиля покачала головой. Я начинал чувствовать себя обманутым.
- Лиля! - довольно строго сказал я. Моего друга и твоего мужа убили
какие-то сумасшедшие подонки. Мне дали странный заказ. По-моему, это както
связано. И ты что-то знаешь. В том числе то, чего я не должен был тебе
говорить. Попробуй отплатить мне взаимностью.
- Взаимность не может быть оплатой. Люди не влюбляются из
благодарности. Я должна подумать, - медленно сказала Лиля.
- Подумай, - разрешил я и пошел на кухню за вторым чаем.
Я выпил уже половину второй кружки, а Лиля так и не произнесла ни
слова. Тогда я решил задавать вопросы сам. Может, она все-таки
разговорится. Может, проговорится.
- Лиля, а MNJ Pharmaceuticals производит калипсол? Или его аналоги?
Кетамин...
- Не знаю. Нет. Кажется, нет.
Один - ноль, - подумал я. Это был правильный ответ. Хорошо, что Лиля
хоть не врет...
- А Химик - часто его использовал?
- Иногда. Не очень часто. Ну, раз в месяц. Частота не имеет значения.
Глубина важнее.
- Какая еще глубина? А ты не заметила чего-то странного перед...
- Он всегда был странный. Все мы странные, когда перерождаемся. А
перерождаемся мы часто.
Мне показалось, что Лиля не придуривается, а пытается решить дзенскую
задачу "как не дать, давая". Я попробовал вдумываться в ее ответы, но это
плохо получалось.
- А хоть что-нибудь говорил?
- Он всегда мало говорил. Я должна подумать.
Я очень не люблю, когда мне отказывают женщины. Даже в информации.
Единственное средство, которое может помочь при женских отказах кроме
тепла и настойчивости - это алкоголь. Но предложить Лиле выпить было
невозможно. Я продолжал расспросы всухую.
- А при чем здесь женщина-фараон?
- Фараон?
- Хатшепсут.
- Какая Хатшепсут? Я первый раз слышу про нее от тебя. Не знаю. Может,
и не при чем. Хотя имя... Нет. Не знаю.
- Лиля, зачем ты пудришь мне мозги? Ты вздрогнула, когда я сказал "ДейрЭль-Бахри".
- Ну и что?
- Ничего не понимаю. Тогда что там в этом месте? Храм? Монастырь?
Копты?
- Копты, - задумчиво сказала Лиля. Это, наверно, копты. Время храмов и
монастырей прошло.
Я понял, что сегодня я ничего не добьюсь.
- Сколько тебе нужно времени на размышление?
- Не знаю. Несколько дней. Я, правда, не знаю.
Она подняла на меня виноватый взгляд, как умная собака, написавшая на
ковер. Я понял, что с собакой что-то не то. Здоровые собаки так себя не
ведут.
- Я позвоню тебе на днях.
- Звони, - с покорным согласием ответила она.
Так соглашаются с банком, который обещает аннулировать кредитную
карточку, если на счет срочно не поступит нужная сумма денег. Я попрощался
и стал уходить.
- Да. Так ты не знаешь, что такое "Одиночество", - уже в дверях спросил я.
Третье слово?
- "Одиночество"? - Не знаю. Думаю, что руководство к действию.
Лиля грустно улыбнулась и помахала мне рукой. Я посмотрел на ее
маленькую фигурку. В ярком дверном просвете она показалась мне черной
птицей.
Я не стал ждать лифта и спустился по лестнице. А какое у меня теперь
руководство к действию?
Я позвонил Антону:
- Заказ ФФ и смерть Химика связаны.
И я пересказал мой довольно бессвязный разговор с Лилей.
- Интересно, - сказал Антон. Интересно.
- Интересно? Спасибо, Антон, что тебе хотя бы не смешно. У нас убили
друга, и ты, наконец, начинаешь этим интересоваться.
Антон сделал паузу, которую следовало трактовать как "дорогой Иосиф, ты
обвиняешь меня, не владея всей информацией, поэтому отвечать я тебе, не
буду". Но я тоже в ответ замолчал, поэтому Антон осторожно подбирая слова
произнес:
- Ты предлагаешь захватить тактическую инициативу? Мне кажется, что
события сами должны указать нам, как действовать.
- Они и указывают. На ФФ и Лилю. Но начать проще с Лили. Давай завтра
поедем к ней втроем и поговорим.
- Хорошо, - задумчиво сказал Антон. Давай завтра вначале соберемся
втроем и обсудим, что делать. И если решим, что надо ехать к Лиле, то поедем
к Лиле.
- А сегодня?
- Сегодня Матвей выгуливает свою финдиректриссу где-то далеко за
городом.
Моя машина медленно ехала в сторону дома почти без моего участия. Черт
бы побрал Лилю с ее дзенскими ответами. При этом она мне не сказала
ничего, а я ей все. Обидно. Впрочем, Лиля проговорилась словом "оттуда".
Интересно, что она имела в виду. Ничего. Завтра втроем мы добьемся у него
большего. Но как ФФ в принципе может быть связан с Химиком?
Для того, чтобы привести мысли в порядок я поехал в ОГИ на Чистых
Прудах. В воскресенье днем это место всегда полупустое. Я поднялся на
второй этаж, посмотрел, что делается в книжном. Купил Мураками, ПересРеверте
и Довлатова. Спросил нет ли книг про коптов. Про коптов книг не
было.
Я спустился в подвал. В ОГИ какой-то очень правильный свет. Темнокоричнево-желтый.
И раздолбанность заведения кажется от этого света
вечной. Мне нравится в ОГИ, что лампочки свисают над столами и что столы
старые. Я стал пить виски и читать Довлатова, после каждого глотка
откладывая книгу, чтобы подумать о Лиле.
Я решил, что Маша со своей интуицией может мне помочь, но она очень не
любила моих звонков в выходные. Выходные Маша проводила со своей
недоделанной семьей. Когда я звонил ей в неурочное время, голос у нее
сдавливался, чтобы звучать потише и по тембру напоминал змеиное шипение,
что совершенно ей не шло. Я вылез из подвала на улицу, и набрал ее.
На этот раз она радостно сказала "привет!". Значит Германа рядом с ней не
было. Я сказал, что хочу увидеться. Она подумав, сказала, что через час может
быть где-нибудь в центре. Я сказал "Отлично! В ОГИ на Чистых через час,
только не позже, а то я напьюсь" и отсоединился.
Наступал вечер и место наполнялось людьми. За мой столик пытались
подсесть какие-то люди. Я отбивался, как мог. Новых мыслей не было.
Я продолжил читать Довлатова. Он действовал на меня
жизнеутверждающе. Как песня California Dreaming, которую запустили в
соседнем зале.
- All the leaves are brown
And the sky is grey
I've been for a walk
On a winters day
I'd been saved and warm
If I was in a LA
California dreaming
On such a winter's day
Странная нестыковка текста и небесно-синей, переливающейся солнечной
музыки, добавляла к радости ожидание чего-то. Не знаю, чего... Я подумал,
что между Довлатовым и Mamas&Papas есть определенно что-то общее.
Я зачитался. Вошла Маша. К этому времени я не менее часа держал
круговую оборону стула, что выглядело со стороны бедных посетителей,
вынужденных пить стоя, нечестно.
Маша села, полистала меню. Я знал, что она не любит это место из-за
накуренности, отвратительного обслуживания и вопиющей безысходности
обстановки. Маша утверждала, что ее колготки после ОГИ всегда
приобретают зацепы. Но врожденный аристократизм (у Маши в роду все
мужчины последние 300 лет заканчивали службу в армии в чине не ниже
генеральского) не позволял ей открыто критиковать место, выделяющееся
бедностью.
А я решил, что этот разговор лучше вести на моей родной территории.
Поэтому примиряюще сказал:
- Я уже выпил. Не хочу садиться за руль.
- Это отговорки. За руль твоей машины трезвый человек все равно сесть не
сможет.
На самом деле, мой кабриолет VW Beetle 1969 года был шикарен. Прост,
красив, надежен и недорог в обслуживании. Никому в голову не могло прийти,
что владелец PR-агентства ездит на нем из экономии. Просто у него
(владельца) такой стиль. Немного вудстоковский. Sex. Drugs. Rock&Roll.
От его покупки меня отговаривали все, кроме Антона. Мотя, который ездил
на Рейндж-Ровере, предложил одолжить денег и не страдать херней. Я сказал,
что любовь не купишь.
Маша сказала, что если машине больше лет чем ей, то ездить на ней опасно.
Я отвечал, что машина стареет медленней.
В общем, я не пожалел. Мой Beetle был крепенький и совершенно не
собирался рассыпаться на ходу, как обещали скептики. Нет гидроусилителя
руля? - Надо качаться! Нет гидроусилителя и тормозов? - Тормоза придумали
трусы.
А когда я несколькими быстрыми движениями снимал с него крышу,
превращая в настоящий кабриолет, то у любой стоящей рядом девушки
захватывало дыхание. Ей, наверно, казалось, что вот также уверенно я буду
раздевать ее...
Маша заказала лениво подползающей официантке хачапури и бокал
бочкового грузинского вина.
Я начал рассказывать. Виски окончательно освободил меня от
обязательств, данных в расписке. То что я говорил очень не нравилось Маше.
- Так что думаешь? - спросил я.
- Да ничего, - сказала Маша. Ты получил заказ от богатого идиота, который
помешался на оккультизме. Какая связь с Химиком? Тем более, он умер не от
калипсола, а от чеченцев. Кто еще станет запугивать, отрезая головы?
- Какая связь? Лиля вздрогнула, когда я сказал про Дейр-Эль-Бахри. И
спросила, не оттуда ли я.
- Тебе показалось. Лиля чувствует свою вину в смерти Химика. Уехала
зачем-то в Питер, оставила его один на один с отморозками. Она хотела, чтоб
ты отвязался. По крайне мере, это следует из твоего же рассказа.
- А ты не хочешь сама с ней поговорить?
- О чем? О том, что у тебя крыша поехала на нервной почве? Послушай,
Герман тоже иногда колется. Его Химик научил. И что теперь? Жив-здоров.
Никаких Дейр-Эль-Бахри. Хватит! Слышишь? Хватит! Выбрось все из головы
и займись работой. У тебя в кои-веки появился шанс скопить на первый
платеж за квартиру. А главное, - не умничай.
- Знаешь, какой правильный ответ на "не умничай"?
- Знаю . Но ты лучше займись зарабатыванием денег.
Я ответил народной мудростью, что всех денег не заработаешь, и часть
придется украсть. Хотя что и откуда я могу украсть? Предложил ей не злиться.
Маша сказала, что она не злится, что ей пора и попросила меня ее отвезти
домой. Я отбился, сказав, что выпил, хочу посидеть еще, а машину брошу
здесь, но, как джентльмен, готов посадить ее на такси. Она поклонилась пояпонски.
Как гейша. Потом ушла, не оглядываясь.
Я продолжил читать и пить, а когда виски кончился, все-таки вернулся
домой на машине, потому что пьяному мне проще вести машину, чем ходить.
Слава Богу, менты по дороге меня не тронули. Я пообещал сам себе, что сел
пьяный за руль в последний раз.
В понедельник я пришел на работу необычно рано. С похмелья не спалось.
Все утро разбирал ксероксы с мониторингом слов ФФ. Крыса вела себя
подозрительно тихо. Не шутила. Не язвила. Смотрела на меня осторожно. Я
приписал это полученной из моих рук премии.
Когда мы сидели с ней, обсуждая дальнейшие действия, зазвонил телефон.
Это была Любочка поэтому, нажав кнопку громкой связи, я ответил "Да".
"Вам звонят из прокуратуры". Я вздрогнул и тут же перевел громкую связь
в тихую. Меня очень пугают такие звонки. В них никогда ничего хорошего не
бывает. Мои глаза поднялись на Крысу. Она не шелохнулась. Мне пришлось
дополнить свой взгляд словами: "Могу я поговорить один?". Крыса
недовольно поднялась и вышла.
- Любочка, кто там? Зачем мы прокуратуре?
- Он сказал, что его зовут Новиков. Что вы знаете.
Капитан Новиков, он же Писатель, был следователь по делу Химика. Я,
немного подумав, согласился на разговор.
- Господин Мезенин, мы могли бы увидеться?
- Что-нибудь случилось?
- Да. Вроде того. Когда вы можете к нам подъехать?
- А что такое?
- Лучше не по телефону.
Я решил ехать сразу. Терпеть не могу ждать неприятностей. Интересно,
почему они каждый раз случаются после того, как я напьюсь?
В машине я включил Бреговича, купленного недавно по совету Антона.
Низкий раскачивающийся бас Эгги Попа, который и не пел вовсе, а низко и
сочно докладывал обстановку. Это насыщало пространство вокруг меня
какой-то мрачной энергией:
- I know that you have got the time
Coz anything I want, you do
You'll take a ride through the strangers
Who don't understand how to feel
А потом глубокий низкий припев со странным славянским хором в его
конце:
- In the deathcar, we're alive
аа-а-а-ааа-ааа
Глава 6
Я вошел в прокуратуру. Грязный свет жужжащих дневных ламп. Местами
отодранный линолеум. Дермантиновые двери. Доска почета. Дежурный
переписал мои паспортные данные и тяжелым похмельным голосом сказал
самому себе "двадцать восьмой".
- Я - двадцать восьмой? По счету?
- Кабинет двадцать восьмой. Второй этаж.
Двадцать восьмой кабинет чем-то напоминал своего хозяина: неуютный,
невзрачный, мрачноватый. Писатель поднял голову. Мешки под глазами.
Много работает? Еще больше пьет?
- Здрасьте, - сказал он, немного щурясь, как будто от меня исходило
сияние. Спасибо, что пришли. У нас тут такие дела...
- Что случилось?
- Лилия Донская умерла. Жена вашего друга. Основная версия -
самоубийство. Есть записка.
Это очень неприятное ощущение - моментально высохший рот. Как будто
тебе туда напихали ваты. Я попробовал пошевелить языком. Затем я облизал
кончики губ. Покачал головой. Оперся рукой на спинку стула. Сел без
приглашения. Затем, как Матвей, попробовал пощупать свой пульс. И наконец
решился открыть рот.
- Я вчера у нее был.
- Да? - он ничуть не удивился. В котором часу?
- Днем. Между двенадцатью и двумя. Можно воды?
- Конечно. (Он протянул мне стакан). А что вы делали?
- Говорили. Я спрашивал отчего умер Химик. То-есть Илья. Что она
думает...
- И что она ответила?
"Стоп!", - сказало что-то во мне ясным и чистым голосом. "Стоп!". Я
вздрогнул и решил прислушаться.
- Да так... Что она сама ничего не понимает. У вас можно курить?
- Курите.
Я решил попытаться использовать сигарету как тайм аут и сосредоточиться.
Немедленно в голову пришел дурацкий анекдот: оптимистичный русский
футбольный комментатор, сообщает, что хотя Россия и проигрывает Бразилии
0:4, но рано расстраиваться. Еще ничего не потеряно. Идет всего лишь
пятнадцатая минута матча.
Жизнь на глазах выходила из под контроля. Такая хорошая спокойная
московская жизнь. С работой и тусовками, романами и кинотеатрами, книгами
и футболом. К концу сигареты мне стало окончательно страшно и захотелось
рассказать кому угодно, хоть Писателю, хоть Председателю ФСБ, хоть Антону
с Мотей обо всем, что происходит. Снять с себя ответственность за все это.
Переложить на кого-то еще.
Зачем я связался с ФФ? Зачем подписал эту дурацкую бумажку? Зачем
потом забил на подпись?
Fuck, fuck, fuck. И что мне теперь делать? Бежать к ФФ и требовать
объяснений? Рассказать все органам? Позвонить Маше и наорать на нее за
дурацкий скептицизм?
Сигарета кончилась. И уж не знаю зачем, наверно просто так, чтобы еще
потянуть время, я как-то жалобно сказал:
- Давайте поедем к ним на квартиру. Посмотрим что там?
- Да были мы там. Ничего интересного. К тому же если экспертиза
подтвердит самоубийство, то вообще вопросов нет. Депрессия. Да и из
записки следует, что она немного не в себе.
- А что в записке?
- В принципе, вам это показывать нельзя. Но ладно. Вот.
"Жизнь имеет разные формы. Смерти нет. Я ухожу к Илье. Я ему там
нужнее, чем здесь. Дорогие родители, простите, если можете. Прошу не
искать виноватых в моей смерти прямо или косвенно. Цианистый калий в
капсулах приготовил мой муж собственноручно.
Лиля
PS Извинитесь, пожалуйста, за меня перед соседкой"
Соседкой... "Родителей жалко до слез" - подумал я. Но вслух сказал
совершенно другое..
- Не так уж она и не в себе. Беспокоится, чтоб никто не пострадал из-за яда.
- Это да. А начало записки?
- Поехали а? - попросил я уже совсем жалобно. Голова у меня
возвращалась в норму.
- Ну, поехали. Подождите, я тогда печать возьму. Квартира-то опечатана.
Мы вошли в квартиру. Я уже знал, на что хочу смотреть. Я включил
компьютер. И чертыхнулся. Жесткий диск был отформатирован. Лиля
оказалась аккуратной девушкой. Я полез в стол. Писатель наблюдал за мной
молча. В столе была куча дискет, кассет, фотографий, сломанных часов,
калькуляторов, ручек, карандашей, брелков и всякой дряни. Ничего
интересного.
От нас для археологов останется гораздо больше предметов чем от
египтян, - подумал я. У них все было деревянное и тряпичное, кроме ножей,
посуды да украшений. А у нас пластик, железо, алюминий. Археологов я
всегда недолюбливал из-за того, что основным источником данных для них
являются вскрытые могилы. Я понимаю, что в них клали разную ценную
утварь, а главное под землей происходит консервация прошлого, но все таки -
могилы...
Мой взгляд упал на лампу, стоящую на полу.
Я подошел к аудио-системе и посмотрел, что в ней. Чезарии Эворы там
уже не было. Зато был Johann Sebastian Bach. Famous Organ Works.
- Надо найти ампулу калипсола и шприц, - сказал я. Тогда кое-что
прояснится.
- Что? - удивился Писатель.
Но приступил к поискам вместе со мной. Я проверил под постелью и в
ванной.
Через минуту из кухни вошел Писатель, глядя на меня как доктор Уотсон
на Шерлока Холмса. В руках у него была салфетка, а в ней пустая ампула от
калипсола и маленький шприц.
- Есть, - сказал он. Нашел в помойке на кухне. Как вы догадались?
- Она сказала мне, что употребляет калипсол. Такой редкий наркотик.
- Что это дает следствию? Это все-таки самоубийство?
- Да. Она сначала укололась калипсолом, потом легла в постель, включила
нижний свет и музыку. Когда калипсол начал действовать, съела капсулу с
цианистым калием. Минут через пять капсула растворилась. Вот и все.
Я попрощался с Писателем, решив, что слова больше лишнего никому не
скажу. Объяснил, что находка шприца и пузырька подтверждает версию о
самоубийстве на 100%, что депрессия - явная и очевидная причина, и что я в
любое время дня и ночи готов с ним встречаться на эту, да и на любую другую
тему.
Я позвонил Антону в офис и сказал, что Лиля умерла и что я сейчас к нему
приеду . У меня был такой голос, что он не задал ни одного вопроса. Сказал,
что Моте он позвонит и чтобы я сразу шел в кафе прямо напротив его офиса,
намекнув, что в кабинете вести разговоры неумно.
Я вошел в кафе. Матвей и Антон сидели друг напротив друга. Глаза у
Антона были темные. Спина у Моти - сгорблена. Вместо "здрасьте" он
обратился ко мне, не обращая внимания на официантку.
- Ты уверен, что это твой ФФ?
- Как сказать... И не мой он, в общем...
- Давай мне его мобильник.
- Подожди, Мотя, подожди...
Я в легком испуге посмотрел на Антона. Антон сидел совершенно
невозмутимо, как будто дело его не касалось. Я пожал плечами и продиктовал
номер телефона ФФ. Мотя немедленно стал кому-то звонить.
- Постой!
Наконец-то Антон вмешался. Вторым, после женщин увлечением Моти
были разборки. С ним было опасно ходить в бары и ночные клубы. Любой
косой взгляд в свою сторону Мотя воспринимал как личное оскорбление и бил
обидчика в челюсть не задумываясь. Один раз, когда охрана закрытого клуба
Инфант Террибль решила его не пустить, под тем предлогом, что клубной
карточки у него с собой нет, а списке гостей он не значится, Мотю
переклинило.
Он спокойно сказал охраннику:
- Это не наш список. Наш список - список Шиндлера.
Я объяснил это себе великой силой киноискусства, потому что еврейской
крови в Моте не было ни капли.
Затем он вытащил охранника из-за стойки и столкнул лбом с другим
охранником, спешащим на помощь первому.
Мне стало плохо, потому что я не люблю агрессию, скандалы и ментов.
Мотя удовлетворенно посмотрел на лежащих охранников, вытащил из
бумажника визитную карточку, отдал ее обалдевшей гардеробщице и сказал:
"попросите, пожалуйста, менеджера, чтобы нас внесли в список". Затем мы
демонстративно медленно (ох, Мотя!) пошли на выход, чтобы убедиться, что
охранникам не захочется догонять нас. И, действительно, убедились в этом.
И хотя я восхищаюсь сочетанием отмороженности и физической силы, но в
некоторых случаях Мотю просто боюсь, потому что знаю: ждать от него
можно чего угодно. Вот и сейчас я растерянно, не зная что делать, смотрел на
Мотю, который не обращая внимание на нас продолжал набирать телефон.
- Мотя!
- Что такое?
Мотя смотрел на Антона светлым удивленным взглядом. Я знал этот
светлый взгляд. Он предвещал общение с самыми темными сторонами
Мотиной натуры.
- Я предлагаю сначала разработать план. А не подставлять Иосифа
идиотскими звонками на номер, который скорее всего знает только он один.
Антон был спокоен и невозмутим. Мне сразу стало легче. Мотя понял,
посмотрел на меня и бросил телефон на стол.
Антон продолжал как ни в чем не бывало.
- Но сначала, ребята, до всяких планов, мы должны ответить самому себе и
друг другу на простой вопрос: надо ли нам ввязываться в эту историю, и если
да, то зачем. Напоминаю, если кто забыл: убитых нам не воскресить не
удасться.
- Я, как все, - сразу сказал я.
В окружении Моти и Антона мой ужас почти исчез и сменился страхом
быть заподозренным в трусости.
- Ты, как ра
...Поділитися у соцмережах
