Жанр: Триллер
Лето страха
...работали. Разглядывая его из дня сегодняшнего, я могу сказать: он всегда был (и есть до сих
пор) одним из тех, кто отечески относится к людям и проявляет это в самых старомодных
формах - галантно оберегает собственную супругу, до последнего вздоха охраняет свой очаг,
умело руководит своими подчиненными, а также крайне настороженно относится ко всем
незнакомцам, в первую очередь к мужчинам, и в особенности - к похожим на него самого.
Скажу также, что, несмотря на все мои попытки возвыситься над отцом, а все сыновья
пытаются сделать это, на мне и по сей день лежит отпечаток всех его недостатков и всех его
благословенных качеств. Так что можно сказать, я - типичный сын своего отца.
Именно этот факт более, чем что-либо другое, позволил Эмбер одурачить меня. В моей
душе вызвало безрассудную, немую ярость то, с какой бесцеремонностью она вырвала из моей
жизни Грейс, причем вырвала еще до того момента, как Грейс появилась на свет и стала
частицей моей жизни.
Нет особой необходимости говорить о том, что на моего отца все связанное с Эмбер Мэй,
за исключением ее ошеломляющей красоты, производило поистине ужасающее впечатление.
Довольно скоро они возненавидели друг друга.
Ближе к вечеру мы с отцом пожали друг другу руки у ограды ранчо, и я уехал. Холостяк
Рассел даже в тридцатичетырехлетнем возрасте продолжал оставаться маменькиным сынком -
матушка и в тот день прислала мне огромную коробку еды, что дало мне возможность не
возвращаться сразу домой. Я поехал по одной из грязных дорог, что тянулась вдоль гребня
холма, сворачивала у кромки изумрудно-зеленой рощи и заканчивалась в моем самом любимом
на территории ранчо "Санблест" местечке.
Этот уголок апельсиновой рощи - необыкновенен, и работники фермы любят устраивать
там ленч, а вечерами в пятницу и обед. Сначала, несколько лет назад, как рассказывал отец, там
был всего лишь один стол, сделанный из старой перевернутой кабельной катушки. Стульями
служили упаковочные ящики, позаимствованные на складе. Но со временем и - как я позднее
узнал - с помощью отца несколько деревьев пересадили на другой участок, а на их месте
соорудили большую палапу - нечто вроде павильона: на площадке утрамбованной земли
расставили восемь длинных столов и рядом с дорогой, у входа, воздвигли внушительного вида
керамический фонтан, изображающий Святого Франциска Ассизского в окружении
поклоняющихся ему. Мой отец помог и в укладке трубы, по которой в фонтан подавалась вода.
Мальчишкой я проводил много часов в этой роще - когда с рабочими, а когда и совсем
один, - подолгу сидел в тени деревьев, слушал шелест воды, омывающей обутые в сандалии
ноги Святого Франциска, и глядел на зеленеющие плантации цитрусовых, простиравшиеся к
югу и в сторону иссушенных, изуродованных западных холмов. Именно там, на площадке
между столами, я танцевал с первой в своей жизни девушкой, и было это в пятницу, лет эдак
тридцать назад. Именно там я впервые в жизни напился - по-моему, это случилось в тот же
вечер, когда я впервые танцевал. А еще раньше, когда я учился в четвертом классе, мое сердце
было разбито девочкой по имени Кэти, и в течение целых двух месяцев все уик-энды я
проводил в тени палапы, строча ей письма, которые, однако, так и не были отправлены, и всей
душой сочувствуя самому себе. "Ты можешь покинуть меня, - помню я строчку из одного
письма, - но я навек сохраню в себе это чувство".
Конечно, в связи с упадком ранчо "Санблест" сильно изменился и мой любимый уголок.
Резко сократилось число рабочих мест, и теперь по воскресеньям никто больше не работает.
В тот сентябрьский вечер, когда после проведенного с отцом рабочего дня я ехал туда, я
не ожидал никого встретить там.
Припарковавшись, я направился к теперь уже покосившемуся, покрывшемуся
водорослями фонтану, на ходу оглядывая обветшавшую палапу.
К своему немалому изумлению, я увидел, что за одним из столов, в тени деревьев, сидит
девушка и смотрит в мою сторону.
Больше всего в тот момент меня поразила белизна блузки на фоне зелени росших позади
нее деревьев. Остальные детали ее облика, казалось, сливались с этими деревьями, как если бы
сама она была частью их, а деревья лишь позволили ей удалиться от себя ровно настолько,
чтобы сесть за стол, но в любую секунду были готовы вобрать ее в себя обратно. По мере моего
приближения очертания ее становились все более отчетливыми. Волосы у девушки собраны в
небрежно уложенный узел. Перед ней - раскрытая книга. Глаза - спокойные. Очень темные
глаза.
- Извините за беспокойство, - сказал я.
- Вы меня совсем не побеспокоили.
- Вот решил наведаться в одно из самых моих любимых мест на земле.
- Мое тоже. По воскресеньям здесь особенно хорошо.
На мгновение я отвел от нее взгляд, быстро оглядел "кантину" и снова стал смотреть на
нее. Простенькие серебряные колечки в ушах слабо поблескивали на фоне черных волос и
смуглой кожи.
- Что вы читаете? - спросил я, чтобы получить хоть какой-нибудь предлог для
разговора.
- Уэллес Стивенс. - Она взглянула на меня и опустила взгляд на раскрытые страницы.
С неуместным удовольствием я заметил - на ее левом безымянном пальце нет обручального
кольца. Между тем она начала читать:
Медленно плюш на камнях
Сам превращается в камень.
Женщины становятся городами.
Дети становятся полями.
А мужчины - волнами и - сливаются в море.
- "Мужчина с синей гитарой", - сказал я.
Никогда еще я не испытывал такой благодарности к судьбе за то, что я знал эту поэму, и
наверняка не испытаю впредь.
Она впервые улыбнулась, скупой улыбкой, но я почувствовал, она довольна, что я знаю
эту поэму.
- Мы как раз сейчас изучаем его творчество в университете.
- Я тоже когда-то изучал его в том же университете. Правда, давным-давно.
Она отложила книгу.
- Вы здесь работаете?
- Мой отец - здешний управляющий.
- А мой - один из работников. Джо Сэндовал.
- Я встречался с ним. Меня зовут Рассел Монро.
- Изабелла Сэндовал.
И сразу между нами влезло как живое существо - молчание: никак я не мог придумать,
что сказать еще.
Девушка снова улыбнулась и тут же взяла со скамьи и положила на стол довольно
внушительных размеров холщовую сумку. Из нее извлекла две банки пива.
- Хотелось бы предложить вам что-нибудь поесть, но это все, что я взяла с собой.
- А я бы с удовольствием предложил вам выпить, но у меня есть только двадцать фунтов
еды. Я принесу, хотите? Она в машине. Моя матушка готовила. Обычно у нее получается очень
вкусно.
Девушка неожиданно скорчила смешную рожицу и тут же кивнула. Когда я двинулся от
машины с объемистой коробкой материнских даров, Изабелла Сэндовал залилась громким
смехом, причем смеялась она явно надо мной.
Я как бы взглянул на себя ее глазами: рослый тридцатичетырехлетний лбина несет
коробку с едой, изготовленной любящей матерью, чтобы разделить ее с симпатичной
девушкой, с которой познакомился две минуты тому назад. Я рассмеялся следом, - покраснев
при этом, - и смех исходил из тех уголков моей души, которые я тщательно оберегал от
отцовского цинизма, равно как и от собственной тупой убежденности в том, что значит быть
настоящим мужчиной.
Я сразу влюбился в смех Изабеллы, а несколькими часами позже начал влюбляться и во
все остальное. Буквально глаз не мог отвести от нее. Это было самое чистое, самое громадное и
самое простое чувство, которое когда-либо испытывал, и никогда с тех пор мне не довелось
испытать ничего даже близко на него похожего. В тот момент я был уверен, что мое опьянение
будет длиться целую мою жизнь. Но все это оказалось - когда мы шесть лет спустя
возвращались с Изабеллой из больницы - гораздо сложнее и много, много больше, чем целая
моя жизнь.
Я медленно въехал в рощу и развернулся, чтобы максимально сократить путь, который
Изабелле предстояло пройти. Следы ее палок оставляли на земле две дорожки ровно
очерченных кружочков с обеих сторон от нее. Мне показалось, ушло несколько часов на
преодоление нескольких ярдов. Неожиданно она начала падать, но я успел подхватить ее.
Когда мы наконец разместились за одним из столов под палапой, Изабелла сняла
бейсбольную шапочку, а я стал доставать еду. Она вопросительно посмотрела на меня, когда я
принес из машины свою фляжку и поставил ее на старый, сколоченный из красного дерева
стол.
- Ты забыла пиво, - сказал я, улыбнувшись.
Изабелла улыбнулась в ответ. Я отхлебнул из фляжки.
Мы ели, а солнце пока волокло себя над вершинами западных холмов и начинало
медленно клониться к закату.
Виски обожгло мне внутренности и тут же с нарастающей скоростью стало растекаться по
периферии.
Ни один из нас не проронил ни слова. Мало найдется в человеческой жизни более
мучительных вещей, чем волшебное место, потерявшее свою былую магию.
В свете догорающего дня окружавшие нас деревья и холмы приобретали пронзительную
отчетливость, а каждый комок земли, каждая крупица почвы казались изолированными друг от
друга, совершенно одинокими.
"Виски, - подумал я, - смягчит горечь этой потери".
- Ты хорошо себя чувствуешь? - спросила Изабелла.
- Нормально.
- Мне не н-н-нужна операция, правда ведь?
- Нет, - сказал я, снова глотнув из фляжки. В этот момент в небо взмыла с гортанным
криком пара голубей. Можно было только удивляться красоте и стремительности их полета.
Они все уменьшались и уменьшались и вскоре исчезли совсем.
- Я бы не обиделась, если бы ты куда-нибудь уехал - на воду, - сказала она и тут же
поправилась, - на время.
- Не хочу я никуда уезжать.
- Если бы я была на твоем месте, я бы уехала.
- Даже если бы я уехал, я все равно остался бы с тобой.
- Как прикованный. Ко мне.
- Нет! - спокойно сказал я, хотя внутри меня этот же голос заорал благим матом: "Да!
Да! Прикованный! Прикованный к якорю! Похороненный! Пей же!"
- Помнишь, что ты сказал мне, когда мы в последний раз говорили... о... это...
Я не помнил.
- Ты сказал, что с-ста-ставаться... остаться со мной - благородное дело.
- Я не имел в виду ничего дурного.
- А я не хочу, чтобы ты оставался со мной. Я всегда х-х-хотела сама заботиться о тебе.
Потому что у тебя тяжелый характер, и я знаю, тебе кто-то нужен. Мне хотелось, чтобы этим
человеком была я.
- Ты и есть этот человек, Изабелла, только ты! - "Лжец! Дешевка! Дурак! Пей свое
виски!" - орал голос внутри.
- Как бы мне хотелось снова заниматься с тобой любовью.
- Я в этом виноват.
- Ты бы мог закрыть глаза.
- Я знаю.
- Мне не хотелось бы, чтобы ты ради этого ходил в какое-то другое место.
- Никогда в жизни. Мне нужна только ты. Я сделал большой глоток.
Солнце очень медленно ползло по небу. На мгновение я взглянул на свои руки - какие
же сухие, и жесткие, и испещренные жилами!
- Знаешь, что на свете самое х-х-худшее?
Я покачал головой. Слишком много, казалось, на свете таких вещей, из которых можно
выбрать самое худшее.
- Потерять тебя.
Я встал и с фляжкой в руке подошел к находившемуся за спиной Изабеллы краю
прогалины.
- Я не позволю этому случиться, - сказал я. - Это не может случиться. Это
единственное, что они не смогут отнять у нас.
Тут мне глаза словно обожгло, и я закрыл их, но слезы все же вырвались наружу. Я
поднял фляжку и осушил ее до дна. Никогда не хватает.
- О, - услышал я позади себя ее голос. - О Расс... вот ведь черт.
Когда я обернулся, чтобы посмотреть, в чем дело, ее голова резко кренилась вправо, лицо
дергалось, правое плечо было приподнято и билось в конвульсиях, рука дергалась так, словно
ее сотрясало высоковольтное напряжение. Глаза были широко раскрыты.
Этот приступ оказался самым сильным за все время ее болезни - сильнее даже того,
первого, который произошел полтора года тому назад. Я подбежал, обхватил ее сотрясающееся
тело, прижался лицом к ее сильно дергающейся щеке. Наверняка у нее возникло ощущение, что
она - в моих руках - оказалась в плену чьей-то враждебной силы. Слова ее были медленны,
едва выдавливались ею, за гранью понимания:
- Так ша-а-ак што с-с-сделать... э... о... тебе... бо-о-олш это не-е-е пов-в-втотс...
Я засек время по часам. Как всегда: одна минута и сорок пять секунд. Вы ни за что не
поверили бы, какими долгими могут быть эти минута и сорок пять секунд.
Но вот Изабелла как бы слегка осела, откинулась в своем кресле - демоны покинули ее.
Сердце билось учащенно. Она глубоко вздохнула и стала медленно выпускать воздух из легких.
- Я сорась сдеть то.
- Что ты собираешься сделать, Из?
- Операцию. Я собираюсь р-р-разрешить им сделать ее.
По пути домой ее речь стала намного чище. Она спросила меня, понял ли я, что она
говорила во время приступа? Я покачал головой.
- А мне самой казалось все таким п-п-понятным. Я сказала, что мне очень жаль
причинять тебе такое беспокойство. И что я не хотела, чтобы это случилось.
Я обнял ее, прижал к себе.
- Я знаю, маленькая. Знаю.
Глава 10
В тот же вечер, после того как Изабелла уснула, я прошел в свой кабинет и достал
неоплаченные медицинские счета. Это была пачка толщиной в несколько дюймов, с
множеством конвертов, окантованных красным, со штемпелями, выбитыми на счетах, -
"ВНИМАНИЕ: ПРОСРОЧЕНО". Наша страховка покрывала все расходы, пока не начались
радиоактивные процедуры, которые до сих пор не считались апробированным методом
лечения. Я уже уплатил что-то около десяти тысяч, но это был предел, на который я оказался
способен. Как ни пытался я делать вид, что не замечаю все возрастающего долга, я постоянно
ощущал - на мне буквально висят восемьдесят тысяч, о которых настырно пытается сообщить
мне страховой агент Тина Шарп, а я регулярно игнорирую ее звонки.
Внезапно меня охватила ярость к стопке счетов, находящихся в моих руках, я достал
зажигалку, поднес к уголку одного из них и стал наблюдать за тем, как пламя взбирается по
нему все выше и выше.
"Ну и что? - подумал я. - Даже если ты сожжешь их все, не перестанешь быть
должником. Чего ты достигаешь тем, что твоя комната плавает в дыму? Вот уж это-то тебе
будет труднее объяснить Иззи, чем свою ложь о том, что страховка покрывает ее лечение".
Я бросил пылающую бумажку на ковер, затоптал огонь, а оставшиеся счета швырнул в
мусорную корзину.
Потом слушал радио. Полуночному Глазу были посвящены несколько сообщений,
передавались они по двум из трех национальных каналов и трем местным.
Ошеломленных соседей Виннов замучили интервью и чуть не протыкали объективами,
чтобы снять их крупным планом и точнее ухватить выражение тревоги и страха на их лицах.
Карен Шульц выступала по седьмому каналу и выглядела на удивление спокойной. Она
сказала, что в настоящий момент они изучают возможность сходства между делами Виннов,
Эллисонов и Фернандезов.
Но явное нежелание Карен прямо увязать все три случая было совершенно оставлено без
внимания репортером, который упомянул всех преступников, начиная с Ричарда Рамиреза
(Ночного Бродяги) до Ганнибала Лек-тера, выкопал из памяти все ужасы прошлого, которые
казались лишь бледной тенью сегодняшних преступлений. Предположив, что все совершенные
в последнее время убийства являются делом рук одного преступника, он спросил Карен,
сколько времени понадобится полицейским, чтобы поймать его.
- Буквально в эту самую минуту мы работаем над изучением улик, - ответила она. -
Расследование продвигается весьма успешно, и это все, что я могу сказать вам.
За этим сообщением последовала короткая информация из крытого тира, находящегося на
пляже в Охотничьем павильоне. Его буквально осаждали посетители, особенно женщины,
желающие получить навыки в стрельбе из крупнокалиберных револьверов. Инструктор
продемонстрировал никелированную "пушку" 357-го калибра, зажатую в его мясистой руке, и
сказал, что подобное оружие могло бы "остановить любого преступника - если, конечно, им
правильно пользоваться". За один день его рейтинг возрос на шестьдесят пять процентов.
Я вышел на веранду, в темную духоту, и снова выпил. Попытался помолиться, но молитва
превратилась в какую-то нудную тираду. Я почувствовал необходимость действовать - меня
звал мир скоростей и движений! Пошел к поленнице, взял топор и принялся рубить дрова.
Рубил их до тех пор, пока на руках не выступила кровь. Боковым зрением я видел через окно
Грейс, наблюдавшую за мной. "Да, - подумал я, - в твоем отце действительно есть семя
безумия". С силой вонзил я топор в последнее полено и поплелся по тропе, ведущей от стоянки
машин до самого гребня холма. Бутылку, естественно, тоже не забыл прихватить. На полпути
остановился, чтобы снова бросить вызов ополчившимся против меня силам.
Я едва держался на ногах. Стал спускаться по узкой тропе к индейским пещерам, возле
которых мы с Изабеллой часто устраивали пикники, а иногда и спали - в жаркие ночи,
подобные этой, сегодняшней.
Сложенные из песчаника стены освещены лунным светом, а зияющие входы в пещеры так
и манят к себе, причем чертовски трудно устоять перед их приглашением.
Я прикончил бутылку, швырнул ее в пещеру и стал взбираться по тропе вверх, чтобы
снова попасть на главную тропу. Когда я забрался на самую вершину, неожиданно для себя
пустился бежать вниз сквозь невысокие пряные заросли шалфея, продираясь между их сухими
ветвями, покуда не выбрался на главную дорогу. Я побежал еще быстрее, по направлению к
городу. Все, что мог слышать, - это лишь свинцовый топот башмаков по пыльной дороге да
резкий ритм моего дыхания.
Заболели ноги, поэтому я прибавил скорости. Легкие казались слишком маленькими, и
потому я побежал еще быстрее. Где-то в стороне замаячили красные контуры зарослей шалфея
и толокнянки. Это был тот же самый ужасный красный цвет, который двумя ночами ранее
ослепил меня в спальне Эмбер, - подрагивающая, искрящаяся краснота. Весь ландшафт
колыхался в красном мареве.
Я обогнул последнюю высоту, и подо мной раскинулся Тихий океан - мерцающие
прерии воды и света. Я кинулся вниз, к городу. Бежал, поскальзывался, тормозил, пока не
выскочил на первую мощеную улицу. Помчался теперь по ней, мимо высоких домов и
безмятежных ароматных эвкалиптов, все ниже спускаясь к тихим улицам, вливающимся в
Прибрежное шоссе, и наконец - по самому шоссе, даже в этот поздний час представляющему
собой сплошную реку из проносящихся мимо постанывающих машин. Стук сердца ощущал
даже в кончиках пальцев. На Прибрежном шоссе я повернул на север, споткнулся, распластался
у пешеходного перехода, но заставил себя подняться и снова побежал.
Остановился у бара "Рона", чтобы промочить горло, но меня не впустили. У "Адольфо"
- впустили, и я в один присест выдул две кружки пива. Еще одну - в "Спортивной таверне",
другую - в "Салуне". Таким образом, в час ночи я оказался в центре города - взмокший,
провонявший, изнемогший, пьяный и - без всяких надежд вернуться домой. Позвонил
Изабелле, но к телефону подошла Грейс. Едва дыша, я сказал ей, что люблю Иззи и что все
образуется.
- Передай ей это, - потребовал я.
Грейс спросила меня, где я нахожусь, и я сообщил ей свои приблизительные координаты.
Я стоял на пересечении Прибрежного шоссе и Лесного проспекта - на главном углу
нашего маленького приморского поселка - и глазел на проносящиеся мимо машины. Перед
перекрестком все они плавно сбрасывали газ, что в хмельных глазах действительно могло быть
воспринято как желание вступить в переговоры. Шорох их шин, проскальзывающих буквально
в нескольких футах от меня, казался чавканьем галош по залитой водой дороге. Я невольно
подивился: неужели за время моего пребывания в телефонной будке прошел дождь?
Я поднял большой палец и наблюдал, как мимо проносились машины. При этом я стоял
настолько близко к шоссе, что при желании мог даже встретиться взглядом с теми водителями,
которые смотрели в мою сторону. Свет возвышающегося рядом со мной фонаря холодно и
отчетливо освещал интерьеры машин, а пассажиры глазели на меня, как с театральной сцены.
При этом в их глазах светились лишь самодовольный отказ, зарождающийся страх и страстное
желание, чтобы я как можно скорее убрался из их поля зрения.
А я не убирался. Я стоял где стоял, тянул палец вверх, словно бросая вызов каждому,
проносящемуся мимо и скрытому лобовым стеклом от меня.
Все произошло в том самом месте, где я находился пару минут спустя, когда серый
"крайслер" - такой удивительный, что невольно приковывал к себе внимание, - проехал
мимо и прямо перед моим поднятым вверх пальцем повернул направо, на Лесной проспект.
Лишь краем глаза я заметил прилепленную к правому бамперу желтую наклейку компании по
прокату машин. Но что я разглядел прекрасно, так это лицо водителя, уставившегося на меня в
тот самый момент, когда машина замедлила ход и фонарь ярко осветил ее.
Под аккомпанемент сумасшедшего сердцебиения я с уверенностью определил личность
водителя. Сделать это было нетрудно. За рулем машины сидела - несомненно, совершенно
определенно, без малейшего намека на какие-то сомнения - Эмбер Мэй Вилсон собственной
персоной. И выглядела она очень даже испуганной.
Я шагнул было следом за исчезающей машиной, но недооценил высоту бордюра и
потерял равновесие. Правда, мне все же хватило ума сделать вид, будто я просто решил
присесть на край тротуара. Поэтому я так и остался сидеть на нем. Люди обходили меня.
Обходя, перешептывались. Машина Эмбер повернула на Третью улицу и скрылась из виду.
Я протер глаза, посмотрел на подпрыгнувшую крышку канализационного люка и
прислушался к резким шлепкам морских волн, смешивающимся с шелестом шин проезжающих
мимо машин.
В следующую секунду передо мной оказался красный "порше" Грейс, и я почувствовал,
как сильные руки дочери поднимают меня, позволяя встать на почти бездействующие ноги.
- Рассел, садись.
Я почувствовал, как где-то подо мной включилась трансмиссия, услышал рев выхлопных
газов, увидел мелькающие витрины магазинов, находящихся на Лесном проспекте. И стал
рассказывать Грейс все, что случилось третьего и четвертого июля. И вроде снова, непонятно
как, оказался в комнате Эмбер, восстановил даже мельчайшие детали тех страшных ночей.
Признался в своей одержимости страстью к бывшей жене и даже рассказал о стычке с
Мартином Пэришем. Я пытался объяснить дочери, что тело ее матери исчезло. И что я сильно,
очень сильно любил Изабеллу, по-настоящему, больше, чем кого-либо другого из живущих на
земле людей. И что все, чего мы хотели, это лишь нормальной жизни и, может быть, ребенка...
- И клянусь тебе, Грейс, - сказал я своей дочери, - что не далее как пять минут назад
я видел Эмбер, проехавшую в машине по этой...
Ладонь дочери зажала мне рот.
- Заткнись, Рассел. Этим ты еще больше сбиваешь себя с толку.
Я заткнулся, полностью растворившись в скорости несущейся машины Грейс,
поворачивающей на Бродвей.
Грейс посмотрела на меня.
- Послушай, - сказала она. - Не имеет значения то, что ты думаешь, будто видел ее,
Эмбер в самом деле жива. Все это полностью вписывается в привычную норму ее жизни. Уж
кто-кто, а ты-то должен бы знать это в первую очередь! Ты был так же пьян в ту ночь, как пьян
сейчас? Да откуда, черт побери, ты знаешь, что ты видел, а что тебе показалось? Относительно
же тебя и твоей жалкой навязчивой идеи в связи с Эмбер... знай: ты всего лишь один из
миллионов других мужиков, которые тоже лишились из-за нее рассудка. Вы с Марти
переплюнули их всех. Правда, Марти поглупел от нее еще больше, чем ты. Он вообще
настолько одурел, что ему показалось, будто в ту ночь он видел меня, когда на самом деле я
вместе с Брентом Сайдсом смотрела какое-то дурацкое кино.
- И ты можешь это доказать?
- Когда и если захочу доказать, докажу, - отрезала она. - И еще кое-что скажу тебе,
Рассел. Моя мать настолько переполнена ложью, настолько привыкла обманывать и
манипулировать людьми, что я вовсе не удивилась бы, узнав, что она попросту сыграла с вами
со всеми грандиозную шутку. Уж я-то ее знаю. Ни один человек на земле не пострадал от ее
ненависти больше, чем я.
- Я и предположить такого не мог.
- Естественно, не мог. Пока ты вкалывал в управлении шерифа, мы с мамочкой мотались
по свету и от души веселились.
Грейс свернула на Прибрежное шоссе и устремилась к северу. Она врубила вторую
передачу и пулей проскочила перед самым носом у пешехода, пытавшегося перейти на другую
сторону шоссе, да еще и по стеклу стукнула, чуть не по носу его, чуть не по лицу, с широко
раскрытыми удивленными глазами.
- Я пытался разыскать тебя, - сказал я.
- Да не об этом сейчас речь. Пытался или не пытался. Все равно, ни в коем случае не
нашел бы меня. Может быть, ты думаешь, я в самом деле посылала тебе открытки из Рима? Я
писала их в интернате, находившемся не далее чем за двадцать миль от твоего дома,
пересылала их Эмбер, а она уж отправляла их тебе из Италии. К тому моменту, как ты получал
их, Эмбер уже была в Париже. Мы часто дурачили тебя подобными фокусами. Эмбер не хотела,
чтобы ты встречался со мной, и делала все возможное для этого. Таковы правила ее жизни.
Может быть, и смешно, но ты был одним из тех немногих людей в мире, с которыми я не смела
видеться, потому что она не хотела этого.
- Я не понимаю.
- А ты знаешь, как она выворачивала меня наизнанку, когда мне было всего десять лет?
Ну, может, и не в шлюху пыталась превратить меня, но во... взрослую женщину это уж точно!
Заставляла напяливать нейлоновые чулки, и мазаться, и надевать туфли на высоком каблуке, и
буквально принуждала меня, как какую-то цирковую лошадь, гарцевать на всевозможных
вечеринках. Она подбивала меня дружить с мужчинами, которые были чуть ли не втрое старше
меня. А если я отказывалась делать то, что она хотела, чтобы я делала, если я одевалась так, как
одеваются все нормальные девочки, если отшивала всех ее распрекрасных друзей и вообще
вставала и уходила, когда мне самой хотелось, о, тогда она выказывала свое презрение ко мне!
Буквально каждая мелочь, которую я делала по-своему, в ее глазах выглядела настоящим
предательством. Она попросту перекрывала для меня кислород. А потом и вовсе стала обвинять
меня...
- В чем?
- В том... что я пытаюсь отбивать у нее мужиков. Или в том..
...Поділитися у соцмережах
