Жанр: Триллер
Лето страха
...и
сразу, о чем не надо писать, и я не буду.
- Вероятно, мы все-таки признаем возможность наличия связи между делами Эллисонов
и Фернандезов.
- Поэтому я здесь и оказался.
- Никакой уверенности в этом быть не может, пока не будут завершены все
необходимые исследования. Ты должен употреблять выражения типа "возможная связь" и
подчеркнуть, что мы работаем над установлением реальной связи. Кроме того, ты не можешь
использовать формулировку "убийца, совершивший серию преступлений".
- Ты не находишь: "повторное убийство" звучит несколько банально и неточно?
Она вздохнула, мельком взглянула на раскрытую дверь спальни, снова повернулась ко
мне.
У Карен Шульц - роскошные прямые волосы, бледная кожа и веснушчатый нос. Еще
одна отличительная ее черта - она никогда не улыбается.
- Хочешь, пиши об этом в своем "Журнале", но, если нам не удастся соединить все эти
случаи, именно у тебя будет бледный вид.
- На какое время назначена пресс-конференция?
- Завтра на четыре. У нас два неполных дня, чтобы разобраться со всеми остальными
следами. Постарайся как можно лучше подать "Дину".
- Постараюсь. Спасибо.
Она снова посмотрела на дверь спальни.
- Боже, как же я все это ненавижу!
Единственное, что я смог сказать в ответ, было:
- Я тоже.
Я слонялся по дому, делал кое-какие пометки, записывал факты. А время от времени
проскальзывал в маленькую прачечную. Дверь ее выходила на задний двор, поэтому я мог
покурить там, глотнуть свежего воздуха и хлебнуть из своей фляжки.
Следователи быстро установили, что мистер Трэн Винн - врач, что ему сорок один год.
Его жене Майе - тридцать шесть, и работала она в местной аэрокосмической фирме.
Близнецам - Джейкобу и Джастину - по два года.
Их дочери Ким удалось сбежать. Куда?
Я заглянул в ее комнату. Кровать - застелена, и полицейские нашли дверь в ее комнату
открытой в то время, как все другие - и в комнату близнецов, и в спальню родителей - были
закрыты.
Карен Шульц потребовала, чтобы дом еще раз тщательно осмотрели - не прячется ли
где-нибудь Ким, но поиски оказались безуспешными. После того как Мартин и помощники
прокурора растолковали Винтерсу, что захват живой девочки явно противоречит
"психологическому портрету" убийцы, он распорядился расспросить о ней всех соседей. Не
исключалось использование собак-ищеек.
- Никаких статей до тех пор, пока мы не найдем девочку, - заявила Карен. Ее лицо
побледнело настолько, что веснушки, казалось, потемнели.
Им не хотелось, чтобы Ким прочитала в вечернем выпуске "Журнала" о гибели всей
своей семьи - всего ее мира. Мне тоже этого не хотелось.
- Не волнуйся, - сказал я. - Кстати, Винны - вьетнамцы, не так ли?
Карен кивнула.
- Их фамилия представляет собой англизированную форму от близкой по звучанию
фамилии Нгуен. Ну, а Джейкоб, Джастин и Ким... я полагаю, Трэн и Майя всеми силами
стремились как можно больше походить на американцев.
- Много католиков прибыло с севера, - заметил я.
- Пожалуй, Виннам следовало бы остаться на родине. По крайней мере, их бы
похоронили в родной земле.
Я снова сбежал в прачечную, но Мартин нашел меня там и велел следовать за ним.
Винтерс, два помощника окружного прокурора, оба следователя и Карен полукругом
стояли вокруг впечатляющей стереосистемы Виннов и во все глаза смотрели на нее. Один из
полицейских нажал на кнопку, и из динамиков раздалось громкое шипение. Оно продолжалось
секунд десять или около того. Не сразу я понял, что это вовсе не шипение - скорее шелест
набегающих на песок океанских волн, может, шум движущихся по шоссе машин, а может, и то
и другое.
Голос, что послышался следом, был мужской - медленный, размеренный, почти
приятный. Слова отделены друг от друга паузами и произносятся очень отчетливо, как если бы
ученик слушал и повторял вслед за учителем: "Допинг... браунинг... смокинг... спиннинг...
викинг... ринг... Так сказал..."
И снова шум волн. Едва слышные голоса в отдалении. И - дыхание. И наконец тишина.
После долгой паузы снова шум океана. И - прежний голос. Хотя теперь он звучит
невнятно. То ли - искажен, то ли - подделан, то ли его обладатель находится в состоянии
наркотического опьянения или готов вот-вот заснуть: "Л-лед... д-д-домашний... гены... ложка...
у-у-ужасные в-в-ещи... К-казанит м-м-я... 3-з-зеленый дефл м-м-мня спне. З-з-зееленый
дефл м-м-ня спне. З-з-заставлят м-м-мня делть в-вещи. М-м-могу в-в-видть... мальчишка...
червяк... от него..."
Голос оборвался, и из динамиков больше не раздалось ни звука.
Мы прослушали снова. А потом - в третий раз.
- "Зеленый дефл", - проговорил помощник прокурора Питер Хэйт.
- "Зеленый дефл у меня на спине", - произнес Винтерс.
- "Зеленый дьявол у меня на спине", - сказал Мартин. - "Заставляет меня делать..."
- "Казнит меня", - предположил я.
Пэриш уставился на меня.
- Мне тоже так показалось, - заметила Карен.
В комнате воцарилась гнетущая тишина. Винтерс обвел стоящих взглядом, всматриваясь в
каждое лицо. Карен попросила включить пленку еще раз. Мы снова стали слушать.
Вдруг изнутри моего тела выплеснулась холодная волна изумления и накрыла меня с
головой.
Что-то здесь не так. Причем очень даже не так.
Что-то, чему я не могу верить.
Не только в том, что мы сейчас услышали, но и в том, что следователи так быстро
наткнулись на эту запись. Дом полон смертью, кровью, тайнами, возможно, отпечатками
пальцев, следами ног, наверняка где-то обязательно найдутся волоски и крохотные волокна, а
эти парни ни с того ни с сего вдруг решили врубить стереосистему? Похоже, Винтерс заметил
сомнение в моем лице. Он посмотрел на помощников прокурора, на своих следователей и
заявил:
- Ни слова о магнитофонной записи. - Его удар пришелся прямо по мне.
- Ни слова о надписях на стенах, - добавила Шульц.
- И, конечно же, ни слова о том, что вы, ребята, находили то же самое и в домах
Эллисонов и Фернандезов, - в унисон им, с той же интонацией, проговорил я. - Ну и чего вы
добились утаиванием правды?
- Мы хотим, чтобы и этот вопрос тоже не возник на страницах "Журнала", - сказала
Карен. - В противном случае мы сделаем так, что до конца дней своих ты вообще не будешь
допущен ни на одно место преступления, если оно произойдет в нашем округе.
- Но почему?
Винтерс схлестнулся со мной взглядом.
- Мы надеялись схватить его прежде, чем он сделает это снова. Все так просто, Рассел.
Мы даем тебе эту тему. Но ты не потопи нас. Помоги нам. И не забудь, что ведро крови,
выплеснутой на первую полосу газеты, еще никому не спасало жизнь. Уверяю тебя, это не
только моя точка зрения...
В наступившей тишине Пэриш неотрывно смотрел на меня; Карен упорно глядела себе
под ноги и кусала губы; Винтерс вздохнул и уставился прямо перед собой в пространство.
Я был слишком ошарашен, чтобы что-то соображать. Единственное, что я догадался
сделать, - так это попробовал извлечь из паузы хоть какую-нибудь пользу.
- Но позвольте мне прослушать и остальные пленки, - сказал я. - Дайте взглянуть хотя
бы на снимки стен тех домов.
- Не пойдет, - отрезала Карен. - Никогда.
- Хорошо, - кивнул Винтерс. - Согласен.
- Сэр, но Монро ведь репортер... - возразила Карен.
- Именно поэтому он и продаст нам свою совесть за статью в газете, - сказал Винтерс,
подлинный мастер искусства приспособленчества. - Правильно, Расс?
Ни один репортер на земле в подобной ситуации не сказал бы ничего другого, как "да".
Если бы я ответил отказом, я получил бы возможность "сжечь" их... но лишь однажды. А ведь
те же самые газетные полосы, с помощью которых я на всю оставшуюся жизнь закрою себе
доступ в управление шерифа и окружного прокурора, уже через пару дней пропитаются мочой
в тысячах мусорных баков по всему округу. А меня попросту "посадят на голодный паек".
Тогда как тот ущерб, который молчание Винтерса уже нанесло, - определенный, ясный,
непоправимый.
Честно говоря, я удивляюсь тому, как сильно изменился Винтерс со времен нашей
совместной работы. Сейчас это задерганный политический зверь, думающий лишь о том, что
выйдет из каждого его поступка, заботящийся лишь о себе и не заботящийся о деле. Он имел
ужасный разговор с подчиненными, разговор, которого никогда не провел бы пять лет назад, и
он знает это. Но он также понимает, что в его силах скрыть свои просчеты. И мы с Карен
должны проделать за него его работу.
- Хорошо, я на время придержу статью, - сказал я.
- А я обеспечу тебе место в первом ряду, когда мы отправим этого парня в газовую
камеру, - сказал Винтерс. - Но вплоть до того момента считай себя нашим должником.
Он повернулся и вышел из комнаты.
Я снова стоял в прачечной, прислонившись к стиральной машине и глядя в открытую
дверь на росший во дворе эвкалипт.
И вдруг услышал рядом с собой чье-то слабое, едва уловимое дыхание. Очень близко.
Мне понадобилось не более секунды на то, чтобы догадаться, чье это именно дыхание. Я
замер без движения. Сначала предположил, что пес сопит за бельевой корзинкой. А может,
спящий на полке кот? Непонятно почему, я сильно испугался. Даже не моргал.
Звук исходил откуда-то снизу и в то же время откуда-то спереди от меня.
На какое-то мгновение он смолк, но тут же возник снова.
Очень тихо я склонился над сушилкой и потянул дверцу на себя.
"Господи, пожалуйста!" - попросил мысленно.
Внутри камеры вспыхнул свет, и я увидел два человеческих глаза. Я опустился на колени
и протянул руки.
- Все кончено, - сказал я. - Не бойся, я не сделаю тебе ничего плохого. Ты можешь
выйти отсюда, Ким.
Она вылезла и - тут же попала в мои объятия.
На вид ей было года четыре, от силы пять. Она судорожно дышала.
С ней на руках я вышел под солнце. Девочка уткнулась мне в шею.
- Мама так кричала, а я слышала удары. Мамочка громко кричала, а потом перестала.
- Ким, ты видела его?
Я почувствовал, как она кивнула, уткнувшись мне в шею.
- Он такой большой, волосатый, и у него красная бита.
- Вроде бейсбольной, да?
- Когда он вышел от папы и мамы... Я хочу к папе и маме.
Я принялся качать девочку. И легонько похлопывал ее по спине. И подставлял
солнечным, лучам ее голову. В волосах запутались куски засохшей рвоты, произошедшей в
приступе дикого ужаса.
- Ты видела его лицо?
- Он волосатый гигант. И одет в зеленый костюм... Я хочу к маме и папе.
Я понес ее в дом, через коридор и гостиную. Мартин и Карен все еще были там, возле
стереосистемы.
- О, Бог мой! - промолвила Карен. Она двинулась к нам через комнату сначала
солидным шагом, а на половине пути сорвалась на бег. Выхватила Ким из моих объятий,
прижала к себе и понесла к выходу.
Мартин и я остались одни. Сквозившая в его взгляде неприязнь явно действовала мне на
нервы.
- В доме Эмбер тоже была пленка? - спросил я.
Он кивнул, и выражение его лица смягчилось.
- Ты прослушал ее?
- Один раз. Тот же невнятный бред, что и на этой. И голос тот же.
- Да. То же самое дерьмо. Он заранее перемотал ее и вставил кассету. А обнаружил я ее
потому, что магнитофон оставался включенным, и это показалось мне странным.
- Таким образом, Марти, получается, и Эмбер убил Полуночный Глаз?
- Кому-то надо, чтобы именно так и подумали.
- Но, насколько я понимаю, Полуночный Глаз не увозит свои жертвы в полиэтиленовых
мешках.
- Так же, как не застилает кровати и не перекрашивает стены.
- Что же, черт побери, такое творится?
Улыбка, появившаяся на лице Марти после моих слов, показалась мне определенно
странной.
- Все не так уж и сложно, Расс.
Сначала я пропустил его фразу мимо ушей, так как в первое мгновение не понял ее
смысла и еще не посмотрел на себя глазами Мартина Пэриша. Но неожиданно до меня начало
доходить... и легкий спазм страха сжал мое сердце.
- Где она сейчас? Я имею в виду пленку, что была в доме Эмбер?
- Во вторую ночь, когда я застал там тебя, ее уже не было. Как и самой Эмбер.
И тут меня наконец осенило, причем прозрение было внезапным и ярким, как удар кулака
под дых. Марти считает: это я убил Эмбер. В его глазах я прочитал уверенность -
несокрушимую, как вера.
- Грейс утверждает: в ту ночь ее там не было, - сказал я.
- Значит, один из нас - лжец.
- А возможно, и убийца. Марти?
Когда он заговорил, на его лице снова появилась улыбка.
- Признаюсь, Монро, всех их порешил именно я. Никак, знаешь ли, не могу остановиться
- такое приятное чувство всякий раз возникает. А сейчас извини - надо собрать улики, чтобы
можно было арестовать самого себя.
Глава 9
Когда я вернулся домой, Грейс и Изабелла сидели на крыльце. Иззи - в своем
инвалидном кресле, а Грейс пристроилась на ступеньке. Мое сердце слегка екнуло, несмотря на
то что вроде они беседовали вполне мирно. На какое-то мгновение увиденное в доме Виннов
как бы растворилось, а единственно важным стало вот это - действие, вершащееся на крыльце
моего дома. Я ощутил всех нас - вместе, единой семьей.
Обняв Иззи, я обратил внимание на ее необычный наряд - украшенную блестками
тенниску, подобранные в тон ей шляпку и сережки, широченные пляжные брюки, с броским
красно-черно-оранжевым рисунком, и привычные теннисные тапочки, но - с блестящими
шнурками. На лицо наложен свежий грим, а сама она благоухает духами.
Грейс позволила обнять также и себя.
- Ты сегодня прекрасно выглядишь, - сказал я Изабелле.
- Г-г-грейс помогла мне. У нее вкус лучше, чем у т-т-тебя.
- И наверняка терпения тоже побольше, - добавил я.
- У нее просто потрясающие наряды, - сказала Грейс. Она одарила меня взглядом, в
котором светилась невысказанная гордость.
Я был совершенно неспособен с ходу понять, каким образом ей удалось так быстро найти
путь к сердцу Иззи, но чувствовал - между ними установилось перемирие. А после этого,
по-видимому, возникла потребность привести себя в порядок.
Изабелла посмотрела на меня своими большущими темными глазами.
- Я не хочу оп-п-паздывать.
- Обещаю тебе, мы не опоздаем, - заверил я ее. - Но все равно мне понадобится
минимум час, чтобы написать и отправить статью. Сможете обе выдержать без меня столько
времени?
- Ни в коем случае, - сказала Грейс.
Изабелла кивнула.
Час спустя я повез Изабеллу в медицинский центр калифорнийского университета на
очередное томографическое обследование. Доктора боялись, опухоль продолжает расти. Нас же
с Изабеллой эта мысль приводила просто в ужас. Результаты сканирования должны были
прояснить ситуацию и, если все же растет, установить, насколько разрослась и в каком
направлении.
Свою первую статью о Полуночном Глазе я отправил по факсу Карле Дэнс в "Журнал", а
копию из вежливости послал Карен Шульц. В статье я пользовался тем прозвищем, которое
убийца сам себе выбрал.
Мне казалось, смерть бродит повсюду, она - вездесуща как воздух.
Наши вылазки из дома, находящегося среди сухих золотистых холмов, в душные,
наполненные смогом индустриальные районы города, в одном из которых располагался
медицинский центр, всегда казались мне некоей смесью марша смерти и сценами из "Алисы в
Стране Чудес". Имелся какой-то привкус сюрреалистичности в этих унылых путешествиях, к
которым примешивалась вера в то, что в любой момент кошмар оборвется и мы превратимся в
обычных молодоженов, направляющихся в больницу для обычного разговора с гинекологом.
На самом же деле мы всего лишь однажды совершили подобную поездку - это случилось за
два месяца до обнаружения опухоли, после того как индивидуальный тест на беременность дал
ярко-розовый - положительный - результат. Однако ультразвуковое обследование плода не
обнаружило никакого сердцебиения. А на следующий день у Изабеллы случился выкидыш.
Второй за шесть месяцев. Через два месяца была обнаружена опухоль, и мы поняли: ее
организм попросту отказывается дать начало новой жизни, потому что давно уже ведет тайную
войну за свое собственное выживание.
Изабелла сидит рядом со мной, глядит в окно, невидная за солнцезащитными стеклами.
Вдалеке на востоке маячит в дымке шпиль стадиона "Эйджил". Где-то под нами извивается
опаленная солнцем речка Санта-Ана - красноречивое свидетельство пятилетней засухи и
грустное напоминание об очередном благе, которое Господь, кажется, украл с наших столов.
Как и обычно во второй половине дня, на шоссе номер пять случилась авария. Мы попали
в затор, подъехав вплотную к осевой линии, и нам оставалось лишь поглядывать на огни,
сверкавшие впереди.
- А что, если она стала б-больше?
- Не стала.
- Ты действительно думаешь, что не стала?
- Ни в коем случае. Химия уже все там поубивала.
- В том числе и п-п-половину меня самой?
- К сожалению, это так.
- Но ведь я заслужила хоть немного добрых новостей для того, чтобы зарядиться... для
того, чтобы изменить...
- Ты заслуживаешь самых лучших новостей на свете.
Мы как раз проезжали место аварии. Три машины стояли на обочине. Прямо на асфальте
сидела женщина, спиной упершись в разграничительный барьер, закрыв лицо руками.
- П-п-почему л-люди всегда притормаживают в таких местах и начинают глазеть?
- Думаю, это дает им удовлетворение, что беда случилась не с ними.
- И мои друзья звонят мне тоже поэтому?
- Иззи, это просто нечестно. Твои друзья звонят потому, что они любят тебя. Они просто
не знают, что еще можно сделать в подобной ситуации.
- А моя реп-реп... речь становится все хуже, правда ведь?
- Пожалуй, что так, маленькая.
- Слово вижу, а с-с-сказать не могу.
- По мне - так ты говоришь прямо-таки прекрасно.
- И все равно получается хуже, чем на прошлой неделе. Но м-м-может быть, это от
лекарства?
- Может быть, - сказал я.
Изабелла внимательно разглядывала место катастрофы, пока мы проезжали мимо,
выруливали на шоссе и увеличивали скорость.
Она долго молчала, а потом сказала:
- Прошлой ночью я слышала женский голос в доме. Мне п-п-приснилось, да?
Я сказал ей, что это была Грейс.
- А почему она не м-м-могла остановиться у своей м-м-матери?
- Я думаю, Эмбер в отъезде, - сказал я.
- Ты хочешь, чтобы она осталась у нас?
Я рассказал ей о проблемах Грейс.
Изабелла на минуту задумалась, а потом сказала:
- Все вполне могло бы образоваться, если бы у нее б-б-была другая марть. Я хочу
сказать, другая мать.
Я промолчал. Изабелле всегда доставляло удовольствие разносить Эмбер, и я не считал
своим долгом лишать ее этого удовольствия. И снова мне в голову пришла мысль о том,
насколько же разными, в сущности, они были - полная противоположность друг другу.
- В п-п-последнее время ты с ней не виделся?
- Нет.
- А Четвертого июля? Во время т-т-того обеда на веранде у тебя был т-т-такой взгляд,
почти как у Эмбер.
- Нет, Иззи, я уже несколько месяцев не встречал ее.
- Грейс хочет жить с нами?
- Нет, просто она...
- Я не хочу видеть ее в нашем доме! - Изабелла глубоко вздохнула, и ее подбородок
вздрогнул. Из-под оправы очков выскользнула слезинка, размазала грим на щеке. - Извини
меня, - сказала она.
- Все в порядке.
- Я т-т-так боюсь, врачи найдут, что она выросла.
- Нет, не выросла. Во всяком случае не сегодня.
- Мы видим некоторое новое образование, - сказал Пол Нессон, указывая на
проступившие на томографическом снимке темные очертания опухоли. - Не скажу, чтобы
росла она особенно быстро. Впрочем, примерно этого мы и ожидали. Отчасти это обусловлено
эффектом массы.
Доктор Пол Нессон, нейрохирург Изабеллы, - молодой мужчина с негромким голосом.
Он человек мрачный и в то же время умудряется быть по-настоящему душевным человеком. На
фоне всех остальных хирургов, консультировавших нас, Нессон - единственный, кто заявил,
что не считает положение Изабеллы полностью безнадежным. Правда, он также сказал, что
лекарства от этого заболевания не существует. Он также - единственный, кто выступил со
всей определенностью против оперативного вмешательства. Вместо этого ввел прямо в опухоль
сразу десять радиоактивных "зерен". Ввел в понедельник, а к пятнице ноги Изабеллы на
шестьдесят процентов утратили подвижность.
В течение долгих часов Нессон просиживал с нами в нейрохирургическом отделении,
тогда как ноги Изабеллы становились все более неподвижными - начиная с пальцев и выше.
Он сказал нам тогда, что утрата функций, "возможно, не является необратимым процессом", но
на сегодняшний момент, то есть год спустя, мы убедились в том, что он ошибся.
Никогда мне не забыть взгляда двадцатисемилетней Изабеллы Монро, лежащей в унылой
палате, в просвинцованной шапочке, предохраняющей окружающих от вредоносного
воздействия радиации, пытающейся пошевелить пальцами, лодыжками, коленями.
- Ну что ж, - сказала она после бесконечного количества неудачных попыток, - я
всегда считала, что инвалидные кресла с моторчиками - замечательное изобретение
человечества. Доктор, вы сможете подыскать для меня ярко-розовое?
- Мы предоставим вам кресло того цвета, который вы выберете, - сказал он спокойно.
Мы остановились на черном, без моторчика. К тому моменту, когда возникла
настоятельная потребность в подобном кресле, концепция ярко-розового цвета уже утратила
свою прелесть и актуальность.
Изабелла взглянула на него сейчас, снова перевела взгляд на цветные томографические
снимки. Опухоль выглядела на них темной массой, окаймленной красными и желтыми тонами.
Она не была больше круглой, мощные радиоактивные зонды превратили ее в бесформенную,
ассиметричную массу.
- И что же мы теперь будем делать? - спросила Изабелла.
- Как функционируют ваши ноги?
- Паршиво.
- Еще более ослабли?
- Да.
- А с речью как?
- Тоже х-х-хуже стало. Хотите полюбоваться моими фокусами?
Нессон провел свои обычные невропатологические обследования: проверил коленный
рефлекс (практически никакого), глазное яблоко (судорожные подергивания - в избытке),
симметрию лица (в норме). Потом попросил ее пройтись.
Изабелла с трудом встала, обеими руками обхватила рукоятку своей палки и с
выматывающей душу медлительностью, терпением и сосредоточенностью сделала несколько
шагов по комнате. Нессон и я шли по обеим сторонам от нее, готовые подхватить ее. Она
развернулась, подошла обратно к своему креслу и буквально рухнула в него.
- Доктор, почему мне не становится лучше?
Нессон ничего не ответил и стал снова просматривать снимки - руки в карманах белого
халата, голова чуть наклонена влево. Несколько секунд он стоял в полной неподвижности.
- Я полагаю, настало время проникнуть внутрь и несколько уменьшить объем опухоли,
удалить омертвевшие ткани, - сказал он.
- То есть вы собираетесь продолбить мне голову?
- Да, придется сделать это.
- Но, если вы н-н-не хотели оперировать меня год назад, почему хотите сделать это
сейчас?
- Изабелла, сейчас сложилась совершенно другая ситуация. Я верю в то, что теперь мы
сможем добиться гораздо большего.
- То есть теперь вам уже н-н-нечего терять?
- Пожалуй, можно сказать и так.
Нессон обрисовал предстоящую процедуру, ее риск и возможную пользу - в общем, все,
что мы действительно могли приобрести и что могли потерять.
- А каковы мои шансы превратиться в сип-сип-сопливый овощ?
Нессон сказал, что девяносто процентов этих операций проходят, не нанося какого-либо
вреда пациенту.
- Нуда, с самого начала мои шансы заполучить такую опухоль не превышали один из
двухсот тысяч. Сейчас же вы говорите об од-д-ном шансе из десяти. Не так уж б-б-блестяще,
если посмотреть на это моими глазами.
- Мне бы хотелось, чтобы вы как следует подумали над моим предложением. Любая
операция сопряжена с определенным риском. Это не очень срочно. Еще пока...
К машине я катил Изабеллу в полном молчании. Когда мы уселись, она повернулась ко
мне.
- Страховка покроет расходы на операцию?
- Конечно.
- Но я не хочу, чтобы залезали в мою голову.
- Не хочешь и не надо. Как скажешь.
- Мне страшно, Расс. Страшнее, чем когда-либо в жизни. Мне кажется, я вообще из
этого не выкарабкаюсь.
- Тогда я не позволю им загнать тебя туда. Наконец мы выехали из темного подземного
гаража под слепящие лучи июльского солнца.
- Р-р-асс, ты можешь сделать мне одно одолжение? Давай съездим в нашу рощу. Можем
прихватить с собой несколько сандвичей, а?
- С удовольствием, - сказал я, улыбаясь, но на сердце стало еще тяжелее, и я крепко
вцепился обеими руками в руль. Мне хотелось рвать и метать, крушить все, что попадется под
руку, кричать изо всех сил моих легких и проклинать Создателя, но время для этого было
сейчас неподходящее. Всегда для чего-то время неподходящее.
Роща - апельсиновая. Называется она Валенсия. В действительности это одна из
последних рощ, принадлежащих компании "Санблест". Находилась она долгое время под
неусыпным контролем моего отца, Теодора Фрэнсиса Монро.
Для нас же с Изабеллой эта роща приобрела особое значение воскресным вечером шесть
сентябрей назад, после того дня, когда я верхом на лошади вместе с отцом отскакал по
территории ранчо, проверяя состояние ирригационных сооружений, уровень сахара в плодах, а
также вред, нанесенный браконьерами и грызунами.
Для нас с отцом это был самый обычный рабочий день, длинный, приятный, наполненный
разговорами, включающими и жалобы отца, неизменно сводящиеся к сокращению размеров
ранчо "Санблест". Я же в тот день пребывал в довольно рассеянном состоянии.
Я любил своего отца, но в характере отца был цинизм, который он взращивал так же
заботливо, как и урожай цитрусовых, а также - некая замкнутость, заставлявшая людей
недолюбливать его и избегать его общества. Он пытался передать эти качества мне, словно они
- великие дары, и я готов был принять их, особенно в те моменты, когда находился в его
обществе. Расставаясь с отцом, я неизменно ощущал себя более сильным, хотя одновременно и
более юным. Но, подобно большинству людей, прикрывающих себя от постороннего глаза
шитом некоей черствости, мой отец непреднамеренно и незаметно для себя порой обнаруживал
свою истинную суть - удивительную мягкость.
В жизни моего отца было три ценности, по отношению к которым я никогда не видел
проявления никаких других чувств, кроме как почтения и заботы: моя мать, Сюзанна, росшие
на его деревьях апельсины и люди - в первую очередь мексиканцы, - которые на него
...Поділитися у соцмережах
