Жанр: Триллер
Лето страха
... этот парень так же разрисовывал
стены Эллисонов и Фернандезов?
Мартин лишь покачал головой. Он был достаточно пьян для того, чтобы признаться в том,
что он голый залез в постель убитой женщины, которой там уже не могло быть. Но он был
недостаточно пьян для того, чтобы нарушить установленные правила и допустить утечку в
прессу тех сведений, которые преступник оставил после себя на двух - а может, и на трех -
местах преступлений. Внутренние тормоза Марти оказались сильнее, чем я предполагал.
- А может, Эмбер просто встала и ушла? - с рыданием спросил он. В лунном свете у
него лицо - как у ребенка, как у слюнявого младенца, у которого наконец-то прекратился
очередной приступ плача. - Может, все это лишь какая-то инсценировка? Она ведь прекрасно
знает все эти голливудские штучки. И это был самый обычный трюк.
Я сильно встряхнул его.
- Марти, она мертва. Но никто не знает об этом, кроме тебя, и меня, и Грейс, и еще того,
кто охаживал ее дубинкой. И никто об этом ничего не узнает, если, конечно, тот, кто увез тело,
не спрячет его там, где мы сможем найти его.
Теперь Марти исправно кивал. Я решил отпустить его. Он обхватил руками колени и
склонился над ними. Некоторое время раскачивался взад-вперед. Он был жалок.
- Нам необходимо поговорить с Грейс, - сказал он. - Нам нужна Грейс.
"Это уж точно", - подумал я. И сказал:
- Я найду ее.
- Ты должен сделать это, Расс.
- Я сделаю это.
- Поскольку она - твоя дочь.
- Да, поскольку она - моя дочь.
Глава 7
Красный "порше" Грейс стоял на моей стоянке, когда я подъехал к дому, а сама она
прислонилась к машине.
В груди возникла тихая тревога. Я не видел Грейс уже год. Редкие телефонные звонки...
это все, чем она одаривала меня.
Несмотря на то, что ночь выдалась душная и влажная, Грейс куталась в парку с мехом на
воротнике. Плечи - приподняты, лицо зарыто в мех, руки - в карманах.
С самого рождения нашей дочери Эмбер предъявила на нее исключительные свои права
- захватила ее, присвоила. Не с рождения, фактически до него - на пятом месяце
беременности Эмбер сообщила мне эту сногсшибательную новость и тут же... лишила всех
прав. Впервые я увидел Грейс, когда ей было уже две недели, а второй раз - лишь два года
спустя. Эмбер брала ее с собой в Париж, в Рим, в Нью-Йорк, в Рио, в Лондон, в Сент-Барц, в
Киттс и в Томас. Первые слова, обращенные ко мне, Грейс произнесла в возрасте четырех лет.
Она сказала, скромно подставив мне щеку для поцелуя: "Очень рада видеть тебя, Рассел". Это
был один из наиболее странных и одновременно острейших моментов в моей жизни: я
наклонился, чтобы поцеловать это повернутое в профиль лицо, так похожее на мое, а ее карие, с
длинными ресницами глаза с подчеркнутым самообладанием и невыразимой скукой смотрели в
окно - созерцали небо - и на меня так и не взглянули. В тот момент я почувствовал, как
умерла маленькая частица моего сердца. Грейс всегда обращалась ко мне только так -
"Рассел" - и никогда, ни разу не назвала меня "отец", или "папа", или тем более "папочка".
Чуть позже, в тот же самый вечер, в ночь, когда Грейс исполнилось четыре года, Эмбер и
я пошли прогуляться по холмам, что простираются за Лагуной, и между нами произошла,
пожалуй, самая главная во всей нашей совместной жизни схватка. Борьба разгоралась по мере
того, как мы удалялись от дома, - каждая из сторон стремилась к победе. Моя позиция
сводилась к тому, что Эмбер похитила у меня дочь, и я требовал, чтобы она позволила мне
общаться с Грейс. Каким же наивным я был в свои двадцать шесть лет, полагая, что вернуть
мне дочь может кто-то, но не сама Грейс!.. В то время в моем распоряжении не было
соответствующих инструментов, чтобы определить ту дистанцию, на которую она уже успела
от меня удалиться. Эмбер же утверждала, что я имею прав на Грейс не больше, чем пчела,
опылившая цветок, и что сам я лишь оставил эту пыльцу. Она так и сказала: "Оставил пыльцу".
В тот вечер мы в кровь избили друг друга, хотя, должен признать, Эмбер первая ударила меня.
Над каменистой тропой сияла полная, холодная как лед луна, и я до сих пор помню, как
поблескивал черной влагой тот камень, который был у нее в руке.
После этого почти пять лет я не видел ни Эмбер, ни Грейс.
- Привет, Грейс, - сказал я, выходя из машины.
- Привет, Рассел, - откликнулась она. Двинулась ко мне - ее каблуки цокали по
асфальту. Как четырнадцать лет назад, она подставила мне щеку для поцелуя. Кожа ее была
холодна и источала сильный запах - сугубо женский аромат, смесь духов и нервного
напряжения.
Грейс довольно крупная женщина, ростом примерно пять футов и десять дюймов, с телом
атлетического сложения и очаровательным лицом. Как и у матери, у нее прекрасные темные
вьющиеся волосы.
- Извини, что только сейчас объявилась. Должно быть, кажусь тебе призраком.
- У тебя все в порядке?
- Конечно, нет.
- Заходи.
- Спасибо.
Я оставил Грейс в своем кабинете, а сам поднялся наверх, чтобы посмотреть, как там
Изабелла. Она крепко спала. Я постоял около нее, глядя на ее зарывшееся в подушку лицо. Мне
была видна изогнутая рукоятка ее прислоненной к постели палки. И в миллионный раз я задал
себе вопрос: как мог Господь Бог устроить это для нее, как мог покинуть ее?
Изабелла не обрадуется, если увидит Грейс у нас утром: она уверена в том, что и Эмбер, и
моя дочь - худшие разновидности манипуляторов, и на протяжении всех лет нашего
супружества ее раздражает, когда я упоминаю о ком-нибудь из них.
В самом деле, лучше не сводить их вместе.
Грейс рассматривала мой книжный шкаф, когда я вернулся в кабинет. В чистом,
накаленном добела ярком свете я заметил, что она бледна и производит впечатление какой-то
влажно-липкой. На ее висках - росинки пота, а верхняя губа слегка поблескивает.
- Самое время открыть бар, - сказала она.
- Чего бы тебе хотелось?
- Если можно, сухой вермут со льдом. Только как следует перемешай.
Я сделал два коктейля и принес в кабинет. Она расстегнула парку, но так и не сняла ее. Я
внимательно разглядывал ее, пока она шла через комнату за бокалом, как всегда испытывая
изумление при виде части себя самого в ней.
Грейс красива и молода - ей восемнадцать. Она сильна, спокойна. От Эмбер она
унаследовала лицо, разве что оно оказалось немного пошире - влияние кровей рода Монро.
Как и у Эмбер, у нее прекрасно отточенные скулы, пухлый расслабленный рот, прямой узкий
нос. Но кое-что в ней есть и от меня: густые невыразительные брови, ясные карие глаза,
которые порой кажутся беззащитными. И, надо признать, именно мои черты освобождают лицо
Грейс от самых выдающихся качеств Эмбер - ее коварства и артистичности, тех самых
особенностей, следует добавить, которые так часто позволяют ее лицу появляться на обложках
журналов и на телеэкране. Эмбер может изобразить все, что угодно, - от похоти до
невинности, от предательства до сердечной боли, - причем умеет весьма удачно увязать все
это с конкретной маркой шампуня, грима или бюстгальтера. Но под слоем всех ее "эмоций"
неизменно скрывается коварство, что означает готовность к заговору. Вместе с тем она умеет
создать ощущение, будто на свете существуют лишь два человека - она, Эмбер, и тот, на кого
она в данный момент смотрит. Это исключительно ее, сугубо личное качество. Грейс, несмотря
на всю свою красоту, никогда бы не смогла подделать его. "Как, впрочем, и Эмбер никогда
теперь больше не сможет сделать это", - подумал я. Ужасное видение ее обезображенного
лица явилось вдруг, пока я смотрел на нашу дочь.
- Что случилось? - спросил я.
- Два каких-то типа преследуют меня. Один - толстый, с большими ушами. И другой,
довольно стройный, с короткой стрижкой. Я видела их около своего дома, возле работы - они
всюду следуют за мной в красном грузовике-пикапе. Мне кажется, они буквально везде.
- И чего они добиваются?
- Откуда я знаю?
- Ты в полицию сообщала?
- Нет, вместо этого я решила приехать сюда в надежде хотя бы одну ночь поспать
спокойно.
- Как давно они преследуют тебя?
- Не знаю. Я заметила их несколько дней назад.
- Они ни разу не подходили к тебе?
Грейс смотрела на меня пристально, словно увидела в моем лице что-то такое, чего
раньше не замечала.
- Нет. В последние два дня я какое-то время провела со своим приятелем, но не думаю,
что он способен... защитить меня.
- Кто это?
- Его зовут Брент.
- А фамилия у него есть?
- Сайдс. Он работает барменом, но хочет писать сценарии.
- В каком баре он работает?
- "Сорренто". Это на Апельсиновых холмах.
Грейс допила свой коктейль, поставила стакан на журнальный столик и присела на
кушетку. Она уткнулась взглядом в пол, ее темные локоны падали вперед и почти полностью
скрывали лицо.
- Брент влюбился в меня. Но, как я уже сказала, Рассел, он еще ребенок. Без конца
осыпает меня подарками.
Она посмотрела на меня чуть повлажневшими глазами.
- Я слышал, ты вчера была у Эмбер? Я думал, вы друг с другом едва разговариваете.
Грейс моргнула, нахмурилась, чем снова сильно напомнила мне меня самого.
Она изучала меня в течение долгого и очень странного периода молчания, причем я
почувствовал себя так, будто я сам разглядываю себя, своими собственными глазами. Потом
она медленно покачала головой и отвернулась.
- Вчера вечером я с мамой не встречалась, - сказала она.
- Марти Пэриш сказал мне, что видел, как ты в половине двенадцатого выходила из ее
дома.
- Отлично. А я тебе повторяю, не мог он этого видеть.
- Но он абсолютно уверен, я имею в виду - прошлой ночью. Это был твой красный
"порше".
- Даже и не знаю. Расс, что мне тебе сказать, но меня там не было. Мартин слишком
много пьет, чтобы быть в чем-либо уверенным, не так ли? В последний раз, когда я видела
Мартина, он в бессознательном состоянии валялся на мамином диване. Правда, это имело место
уже давно. А вчера я была с Брентом.
Она снова принялась изучать меня.
Нельзя сказать, что у нее замкнутое лицо - скорее его можно назвать открытым: оно
вбирает в себя ровно столько, сколько и отдает. В нем нет никакой хитрости, во всяком случае,
я не замечаю ее. Однако в нем явно присутствуют смущение и любопытство, а также
небольшое количество того, что я мог бы назвать словом "надежда".
- Что происходит, Расс? Ты снова стал видеться с матерью?
- Нет. Просто я сегодня разговаривал с Марти. И он сказал мне, что видел, как вчера
поздно вечером ты выходила из дома Эмбер.
- Значит, это Марти решил снова встречаться с ней.
Я кивнул.
- Никогда не понимала, как ей удается превращать вас всех в пресмыкающихся.
- Возможно, Брент Сайдс просветит тебя на этот счет.
Карие глаза Грейс снова остановились на моем лице.
- Лично я к этому никогда не стремилась.
- Эмбер могла бы сказать то же самое.
- И все же у меня создается впечатление, будто ты страстно жаждешь ощутить
сердечную боль. Это что, действительно настолько приятно?
- Только пока ты молод.
- Вроде как я сейчас?
- Вроде. Такова жизнь. So Jah seh.
Она снова посмотрела на меня. И встала. Если фраза и испугала ее, то она ничем не
выдала себя. Она взглянула в окно и - тряхнула своими темными волосами.
- Так говорит Господь. Послушай, Расс, мне хотелось бы быть с тобой до конца
откровенной. Могу я один-единственный раз остаться у тебя на ночь? Я устала от
преследований, и я измучена. Я знаю, Изабелла не в восторге от меня, но рано утром я уеду.
- Ну конечно, гостевая постель приготовлена.
- Этот диван мне замечательно подойдет.
- Устраивайся, где хочешь.
Она подняла свой бокал.
- Не составишь мне перед сном компанию? Но только на сей раз чего-нибудь покрепче,
чем вермут.
Я приготовил и принес два крепких виски. Мы сели на диван, на довольно большом
расстоянии друг от друга. Я стал рассказывать ей об Изабелле и о своей работе; она - о своих
делах. Разговор получился какой-то странный - почти официальный и как бы
ознакомительный, подобно тому, как порой натянут разговор двух старых друзей, - просто
дань тому, что когда-то связывало их. Впрочем, у нас с Грейс никакого прошлого не было. И
все же я никак не мог подавить в себе тех мощных нежных, покровительственных импульсов,
которые мужчина испытывает по отношению к собственной дочери. Я почувствовал, как они
забродили внутри меня, закрутились словно в водовороте, а потом осели и замерли. Так оно
всегда и случалось - не на что им было рассчитывать, некуда им было стремиться. Вот и
сейчас она сидит на диване, моя девочка, отделенная от меня двумя футами пространства, и
рассказывает мне о том, как торгует одеждой, и все, что я могу делать, это слушать ее. Из всех
ран, нанесенных мне Эмбер, эта - самая тяжкая: насильственно захватив Грейс, она отняла у
меня человека, которого я мог глубоко любить, она украла у меня и у моей дочери то, чего
никогда уже нельзя будет возвратить, - время.
Я положил свою руку на ее и поймал взгляд родных карих глаз. Она оборвала фразу на
полуслове и снова уставилась в пол. Волосы опять упали на лицо и почти полностью закрыли
его.
- Извини меня, Расс. Наверное, мне надо было поехать в какой-нибудь отель или найти
себе что-нибудь другое в этом же роде.
- Я рад тому, что ты здесь.
Некоторое время мы так и просидели, рука в руке, ощущая прикосновение, давая друг
другу насладиться им, хотя мышцы Грейс так ни на секунду и не расслабились, словно усилием
воли она удерживала свою руку в моей.
- Как странно все же, - сказала она. - Всю свою жизнь я провела с мамой, как
говорится, веселилась. Побывала на всех континентах, жила в десяти странах. Кроме родного,
выучила еще три языка. Но все никак не могу понять, что же не так. Чего-то недостает, чего-то
не хватает в моем прошлом, чего-то, что я все равно чувствую, как чувствуют утраченную
конечность. Порой у меня создается такое ощущение, будто существует некая часть меня,
причем большая часть, которая только сейчас впервые начинает выползать из слизи наружу.
Я нежно сжал руку Грейс и улыбнулся ее самоощущению и одновременно ее
непониманию себя - восемнадцатилетней смеси смущения и чистоты.
- Это никогда не изменится, Грейс, - сказал я. - Вплоть до самой смерти ты будешь
чувствовать, что на самом-то деле ты совсем не тот человек, которым считаешь себя.
- Хорошее утешение, Расс.
Неожиданно она встала. С болью воспринял я то, что она отняла у меня свою руку.
- Я должна идти.
- Не уходи.
Она подошла к окну и посмотрела в сторону дороги на каньон Лагуна.
- Я все еще ненавижу ее.
Я помолчал, ожидая продолжения, потом сказал:
- Ты всего лишь впервые в жизни видишь ее со стороны.
- Нет, мне действительно нравится ненавидеть ее.
Неожиданно я подумал: в данный конкретный момент Грейс в самом деле верит в то, что
мать ее жива: не "я ненавидела ее", но "я ненавижу ее". Марти Пэриш солгал мне - прошлой
ночью Грейс не было в доме Эмбер. У меня даже волоски на руках приподнялись.
Марти, что же ты наделал?
- Хочешь рассказать мне об этом?
- Нет. Некоторые вещи просто невозможно объяснить. Я не могу сказать об этом яснее,
чем уже сказала. - Она повернулась. - Спокойной ночи. Расс. Боже мой, как же я устала!
Я обнял ее. Но она по-прежнему оставалась напряженной, неподатливой, замкнутой в
себе.
- Одеяло в шкафу, - сказал я.
Некоторое время я полежал рядом с Изабеллой, плотно прижавшись к ней и глядя поверх
ее плеча, как на часах одна минута сменяет другую.
В три сорок я с фонарем спустился вниз, увидел, что дверь в кабинет закрыта и свет
потушен, бесшумно выскользнул из дома и погрузился в сухой, неподвижный воздух каньона.
Меня обволакивал запах шалфея. Далеко внизу петляла дорога, временами выпадая из поля
зрения, - пустынная, едва освещенная, мирная.
Я забрался в машину Грейс и нащупал рукой выключатель.
В ее "бардачке" лежали несколько компакт-дисков, автомобильный манометр, обычные
документы на машину и страховое свидетельство. Там же я нашел бумажник с шестьюстами
восьмьюдесятью долларами наличными, несколько квитанций по кредитным карточкам - в
основном из Сорренто, из дома писателя, бармена и влюбленного чудака Брента Сайдса. Пакет
с презервативами, как я предположил, предназначенными для тех моментов, когда Грейс
соблаговолит одарить мистера Сайдса самым интимным своим даром. Едва ли какому-нибудь
отцу придется по сердцу мысль о том, что его восемнадцатилетняя дочь лежит в объятиях
мужчины.
Я захлопнул "бардачок", взял фонарь и вылез из машины. В багажнике тоже не оказалось
ничего необычного: домкрат, запасное колесо, две банки автомобильного масла, резиновый
скребок, маленький набор инструментов. Ближе к крылу лежали стеклоочистители, политура
для кузова, силиконовый клей для покрышек, пара губок, а в самом дальнем углу багажника
плоской стопкой - упаковка тридцатитрехгаллонных мешков для мусора.
Я провел лучом фонаря по надписи на упаковке: "ОСОБО ПРОЧНЫЕ". Я буквально
целиком залез в багажник, вытянул всю упаковку и стал рассматривать ценник, чтобы
определить место покупки, но там был выбит лишь товарный код. Я вытащил несколько
завязок - пластиковых, склеенных в одну широкую полосу, словно ожидающих, когда их
разъединят, - и сравнил с теми тремя, что лежали в моем бумажнике, с теми, которые я нашел
под кроватью Эмбер.
Те же самые.
А мешки те же самые?
В начале пятого я наконец добрался до кровати. Я долго лежал и размышлял: неужели
Грейс обманула меня?
Если да, то почему? И была ли она способна пойти на убийство? Я не верил в то, что
могла. Ближе к пяти я все же погрузился в тревожный сон, из которого меня меньше чем через
час вырвало ощущение беспричинной паники.
Спустившись вниз, я увидел, что Грейс уехала. Скорее всего, она, боясь разбудить нас,
просто скатилась по склону холма.
В кабинете нашел ее записку: "Спасибо, Расс. Но после всего пережитого мне что-то не
спалось. Нашел что-нибудь особенное в моей машине? Поехала забрать кое-что из вещей.
Вернусь. Грейс".
В то же утро десять минут девятого мне позвонил шериф Даниел Винтерс и сказал, что ко
вторнику ждет от меня большую, ненавязчиво-убедительную и интересную статью про "Дину".
По тону его голоса я почти зримо смог представить себе усталые морщины на его чернокожем
лице.
Дэн Винтерс - один из тех шерифов, которые понимали неуместность более
пространных концепций относительно того, как должна быть выполнена та или иная работа.
Поэтому я поступил так, как на моем месте поступил бы любой писатель, лицом к лицу
столкнувшийся с заведомо невыполнимыми требованиями, - согласился удовлетворить все их
без исключения.
Он долго молчал, потом дал мне адрес дома на Апельсиновых холмах и повесил трубку.
Дом, представлявший из себя великолепное строение из дерева и стекла, прятался в
сосновой роще в дальнем конце длинной частной дороги. У дома стояли две патрульные
машины, еще две обычные, а на шоссе припарковался фургон следственной бригады. Когда я
выбрался из-за руля, прежде всего ощутил, что воздух здесь как на горном курорте. Уже было
жарко. В желудке ощущалось что-то похожее на нервное жужжание.
Марти Пэриш встретил меня у заднего крыльца, провел мимо двух сомнительного вида
парней в форме, вниз - по длинному коридору, через гостиную, почти такую же большую, как
весь мой дом, снова по коридору, как я понял позже, ведущему к спальням. За все время, пока
мы шли, Мартин лишь однажды обернулся и взглянул на меня, но ничего не сказал. С прошлой
ночи я почувствовал перемену в нем, причем гораздо более существенную, чем тот простой
факт, что сейчас он не был пьян. На том месте на лбу, куда я двинул ему коленом, красовалось
красное пятно; в то же время у него был странный взгляд человека, который затаил в себе
глубокую обиду.
- Извини за вчерашнее, - сказал я.
- Свое ты еще получишь, - пробормотал он и снова бросил на меня взгляд, в котором
ясно читалось: он нашел во мне что-то такое, что выставляло и меня и его самого - вообще все
- в совершенно новом свете.
- Всегда готов, - брякнул я.
- Ничего, я подожду момента, когда ты не будешь готов.
- Ну как, страшная картина?
- Страшнее еще не видел. Двое детей.
- Итак, Винтерс готов обнародовать факты.
- Ему следовало сделать это сразу после случая с Эллисонами. А что ты дашь ему
взамен? Еще один материал про "Дину"?
- Совершенно верно.
Марти буравил меня взглядом.
- Ничего не верно, Монро.
Он остановился около первой комнаты, слева от нас. Из-за его плеча через распахнутую
дверь я смог увидеть бледно-голубую стену, заляпанную чем-то темно-красным.
- Познакомься с близнецами Виннами, - сказал Мартин.
Я вошел. Впечатление создавалось такое, что здесь произошла производственная авария:
сломалась машина и покалечила человека. В воздухе - тошнотворный запах внутренностей, в
первый и в последний раз выставленных на всеобщее обозрение. Казалось, кровью обрызгана
только одна стена - большие пятна, подобно краске, стекают на голубой ковер. На
противоположной стене будто бы не кровь - краска. Ее широкие густые полосы, мазки кое-где
утончаются, как если бы их наносили кистью. Но то оказалась не краска, а кровь, и вместо
кисти использовалось тело маленького мальчика - как я предположил, двух-трех лет от роду.
Он словно кукла лежал у стены, на которой его же кровью были начертаны корявые слова: все
так же с ошибками: "ПОЛУНОЧНЫЙ ГЛАЗ ОЧИЩАЕТ ЗЕМЛЮ ОТ ЛЕЦИМЕРОВ. ТАК
ГОВОРИТ ГОСПОДЬ".
Я глубоко вздохнул и, присев на корточки, стал разглядывать игрушки, которые, скорее
всего, прежде висели над кроваткой. На полу у моих ног лежали маленькие модели военных
самолетов - П-51, Ф-111, реактивный АВАКС. Я еще раз глубоко вздохнул и перевел взгляд в
дальнюю часть комнаты, туда, куда, в самый угол, была загнана кроватка, туда, где находился
укромный уголок для чтения, - перед окнами в сад. Окна в нише смотрят на три стороны
света. В потолок ниши вделан крюк для комнатного папоротника, горшок с которым
помешается в конструкции из макраме. Теперь и то и другое валяется на ковре. С крюка же на
веревках, стягивающих лодыжки, головой вниз свисает тело второго мальчика, с беспомощно
болтающимися ручонками. Он походит на маленького спасателя, кидающегося в воду.
Впрочем, под ним и в самом деле нечто вроде водоема. А сам он едва заметно поворачивается
из стороны в сторону.
Я снова взглянул на картонные самолетики и мысленно попросил прощения у этих
мальчиков за то, что не смог вовремя прийти им на помощь.
Все время я ощущал Марти - за собой и над собой.
- Джастин и Джейкоб, - сказал он. - Мы еще не разобрались, кто из них кто.
В очередной раз я глубоко вздохнул. Ноги свои я перестал чувствовать, а сердце билось
еле-еле и - учащенно. Марти крепко взял меня за руку, резко потянул прочь.
- Есть кое-что еще, - сказал он.
Едва ступая, короткими шажками, задыхаясь от удушающе-сладкого запаха бойни, я
следом за Марти шел из комнаты.
Мы остановились в коридоре, прижались спинами к стене и закурили. Потолок показался
мне ужасающе низким. Также мне показалось, что здесь темно, несмотря на свет, исходящий от
ламп, стоящих в нишах. Рядом со мной один из полицейских издал резкий гортанный звук,
перекрестился и прошел в детскую.
- Ты зарабатываешь неплохие деньги для того, чтобы не иметь дела с этим бизнесом.
Зачем возвращаешься к тому же дерьму? - спросил Марти. - Неужели подобные темы так
хорошо оплачиваются?
- Иди ты к черту, Мартин.
- Хотелось бы.
- Бог мой... черт побери...
- Поберет, поберет. Мама с папой в спальне. Есть еще дочка, но она, должно быть,
сбежала. Ее кровать застелена, а она нигде не обнаружена.
Я вошел в спальню. Она выглядела так, словно некое существо терзало здесь свою жертву
- жестоко терзало, рвало на части. И, может быть, вовсе не для того, чтобы сожрать, а для
того, чтобы разрушить и саму комнату, и находящихся здесь людей, - с целью найти что-то
очень маленькое, но очень важное и тщательно спрятанное.
Запах - просто одуряющий. Оба тела - некрупные, смуглокожие - распороты и пусты
внутри, подобно ящикам письменных столов. Их содержимое повсюду - разбросано по полу,
навалено возле стен, горкой возвышается на кровати, висит на лопастях вентилятора, на
шторах, на экране телевизора, цепляется за абажуры ламп, за платяной шкаф, разметано по
окну, свисает с ветвей растущей под окном пальмы и теперь подсыхает в золотистых лучах
утреннего летнего солнца, постепенно меняя свой цвет с красного на черный.
Поперек кровати на спине - выпотрошенное тело мистера Винна, с широко раскинутыми
руками. Миссис Винн за волосы подвешена к душу. Часть ее внутренностей забила отверстие,
из-за чего ванна превратилась в кровавый бассейн.
Следователи начали снимать катастрофу видеокамерой и искать улики, когда я вышел в
коридор, где Мартин все так же стоял у стены.
Я услышал звуки приглушенной суматохи в гостиной, и тут же в коридоре появился
шериф с сопровождающими его сотрудниками. В их поступи слышалась твердая вера в
собственные силы.
Винтерс - высокий и очень худой человек, носит очки и всегда модно одевается. Виски
его тронула серебристая седина, а в черных глазах, поблескивающих за стеклами очков,
читаются бдительность и одержимость. Он сутулится, порой вспоминает об этом,
распрямляется, но снова возвращается в привычное положение. Его сопровождают трое - два
знакомых мне помощника окружного прокурора, полицейский, которого я никогда раньше не
встречал, а также - миловидная рыжеволосая женщина, руководитель группы по связям с
общественностью из управления шерифа - Карен Шульц.
Винтерс, проходя, кивнул мне, а Мартин, без слов, взял его за локоть и повел в спальню.
Сопровождающие двинулись следом за ними. Я услышал, как шериф выругался, еще раз, на
этот раз с особой яростью, недоумевающе, с ужасом.
Карен Шульц устремила на меня взгляд своих зеленых, всегда бдительных глаз.
- Рассел, многое из того, что ты увидел здесь, мы намерены скрыть от общественности.
- Только скажи, что именно.
- Я бы хотела, чтобы ты показал мне рукопись статьи, прежде чем опубликуешь ее.
- Посмотреть-то ты посмотришь, только я все равно в ней ничего не изменю. Скаж
...Поділитися у соцмережах
