Жанр: Триллер
Страж
...ний, за исключением нескольких небольших ссадин и шрамов, однако же счел
его поведение - на поверхности кажущееся сугубо нормальным - глубоко тревожащим.
Он позвонил миссис Грегори в Вену и сказал ей, что, с его точки зрения, происшедшее с
ее мужем представляет собой попытку самоубийства и что он считает неразумным
позволить пациенту и в дальнейшем жить одному. Во время дружеского визита в дом
Грегори доктор Хейворт сумел под каким-то предлогом вторично осмотреть пациента. В
ходе этого посещения он попытался убедить его возобновить лечение, в чем, однако, не
преуспел. По моему настоянию он упомянул и о возможности принудительного лечения,
что, судя по всему, вызвало бурную вспышку гнева.
Главным смыслом усилий Хейворта, как мне кажется, является забота о
благополучии жены пациента; он не раз говорил мне о том, что ее состояние тревожит его
все больше и больше. Он говорил о ней как о "чувствительном создании, близком к
истерике и явно не могущем принять на себя бремя болезни мужа". На его взгляд,
существует опасность нервного срыва уже с ее стороны. Вопреки этому, я нашел
состояние миссис Грегори заметно улучшившимся - Хейворт применительно к ней явно
утрачивает должную объективность, - но и речи быть не может о том, что дела у нее
дома начинают складываться благополучно или на это есть хоть какие-нибудь намеки.
NB. Беседа носила неформальный характер, хотя и фиксировалась на пленке.
Выдержки из разговора воспроизводятся буквально.
ЗАПИСИ/РАСШИФРОВКА
Раздел А (123-287)
Р.М.С.: ...Мы скоро к этому вернемся. А он что, очень подавлен?
АННА: Нельзя сказать, что подавлен. Я просто не в силах описать его состояние.
Р.М.С.: Замкнут?
АННА: Да, вроде бы глубоко ушел в себя. Взаимоотношения наши складываются
непросто. Я, правда, иного и не ждала. Мне казалось, после того инцидента в аэропорту я
не захочу или не смогу его больше видеть. Я и в самом деле поверила в то, что это
окончательный разрыв. Он рассказывал вам о том, что там вытворил?
Р.М.С.: А почему вы переменили свое решение?
АННА: Я поняла, что он во мне нуждается, а я по-прежнему люблю его. И так
хорошо, что он снова дома. Он сейчас дома все время. У него большой отпуск. Лишь
иногда мне кажется, что я живу в одном доме с совершенно чужим человеком. И тогда
сам дом становится каким-то иным.
Р.М.С.: Что вы имеете в виду?
АННА: Он не доверяет мне в той мере, как раньше. Но дело не только в этом. Он не
ходит гулять, не принимает гостей - даже наших друзей он не хочет видеть. Ему все
равно, во что он одет. Иногда он уезжает в Нью-Йорк в той же одежде, в которой возился
в саду. Он отпустил бороду. В нашем городке на него глазеют, но он не обращает на это
никакого внимания.
Р.М.С.: А как часто он ездит в Нью-Йорк?
АННА: Раз или два в неделю.
Р.М.С.: А вам известно зачем?
АННА: Не уверена. Он говорит, что у него дела. А больше он вообще из дома не
выходит, если не считать прогулки по саду перед сном. Когда я только вернулась, он
выходил со мной за покупками. Но сейчас уже не делает и этого. В прошлый уик-энд я
попыталась уговорить его сводить меня поужинать в ресторанчик, который когда-то так
нравился нам обоим. Я заказала по телефону столик, надела вечернее платье и всякое
такое, но его было с места не сдвинуть.
Р.М.С.: А чем он занимается целыми днями?
АННА: Ходит по дому, проверяя, закрыты ли окна и двери, инспектирует
сигнализацию - пока меня не было, он ее завел. Представляю себе, во сколько это
встало! Он объяснил мне, как всем этим пользоваться, но мне такое все равно не по душе.
Дом превратился в крепость. Он буквально одержим собственной безопасностью. То есть,
я хочу сказать, от кого это нам так запираться? Я спросила у него об этом, но он сказал,
что ему просто хочется, чтобы я чувствовала себя в безопасности.
Р.М.С.: А днем сигнализация тоже включена?
АННА: Да, а теперь он еще решил завести новых собак.
Р.М.С.: Вот как?
АННА: Да! Сторожевых собак! Доберманов. Я их терпеть не могу. У нас вышел
крупный спор на эту тему. Он, похоже, удивился, что мне это так не нравится.
Р.М.С.: А он не упоминал кличек Клаус или Цезарь?
АННА: Нет, никогда.
Р.М.С.: Расскажите-ка мне поподробнее о том, как он коротает время.
АННА: Он говорит, что работает над какой-то книгой. Но я в этом не уверена. Он
работает наверху, в мансарде, и дверь держит постоянно запертой. И вдобавок запирается
изнутри на засов. Он перетащил туда часть своих пожитков. Там он и спал, пока я не
вернулась. Он и сейчас там время от времени ночует.
Р.М.С.: В мансарде?
АННА: Да, когда он не хочет, чтобы его беспокоили. Если мне нужно о чем-нибудь с
ним поговорить, я должна постучаться в дверь на лестницу, ведущую в мансарду, и тогда
он ко мне спускается. Меня он туда не пускает.
Р.М.С.: Понятно.
АННА: Однажды я попросила его дать мне ключ. Чтобы уборщица могла пойти туда
и прибраться. Он страшно разволновался; он сказал, что никого никогда туда не пустит!
Просто взбесился. Правда, потом спустился ко мне с извинениями. Мне очень страшно за
него, доктор Сомервиль. У меня такое чувство, как будто... Доктор Сомервиль, а почему
мой муж спустился в эту пещеру?
Решив не рассказывать ей всю историю и не освещать "мистический" смысл
инцидента в пещере, я объяснил ей уклончиво и иносказательно, что спуск представлял
собой путешествие, которое пациент счел себя обязанным предпринять, так сказать, в
глубину собственной души. Это ее более или менее убедило, однако она осведомилась о
том, имелись ли у пациента, помимо "темных и мрачных фантазий", более реальные
основания для того, чтобы чуть было не покончить с собой. Хотя в отличие от доктора
Хейворта она не рассматривает случившееся как осознанную попытку самоубийства. Не
вдаваясь в не имеющие большого значения детали, я повторил, что речь идет о
стремлении к самопознанию, включая, возможно, и самопознание через смерть.
Согласившись с тем, что ее муж ни в коем случае не предпринял осознанную попытку
самоубийства, я подчеркнул, что далеко не так оптимистичен в отношении его намерений
и настроений в ближайшем будущем. Ведь и на ее собственный взгляд, я настойчиво
подчеркнул это, паранойя, которой страдает пациент, вступила сейчас в очень опасную
фазу.
По возможности тактично я высказал предположение о том, что пациента,
возможно, придется подвергнуть принудительному лечению. Миссис Грегори
возмутилась и категорически отказалась обсуждать эту тему.
Раздел Б (369-522)
Р.М.С.: ...Хорошо, но если вы не согласны с тем, что Мартину необходима
профессиональная помощь, то зачем вы тогда пришли ко мне?
АННА: Он ведь с вами столько разговаривал.
P.M.С.: С тех пор немало воды утекло.
АННА: Я думала, вы посоветуете, что мне делать.
Р.М.С.: А вы спрашивали у него, почему он прервал лечение?
АННА: Он сказал, что считает это пустой тратой времени. Мне известно, что Билл,
то есть доктор Хейворт, пытался уговорить его к вам вернуться, но...
Р.М.С.: А вы поддержали доктора Хейворта?
АННА: Да, конечно. Послушайте, я не в состоянии ему помочь. Он меня к себе
просто не подпускает.
Р.М.С.: К сожалению, со мной случай аналогичный.
АННА: О Господи! Но надо же ему с кем-нибудь поговорить. Вы обязаны ему
помочь, доктор Сомервиль.
Р.М.С.: Я бы только рад, Анна... Вы ведь не против, если я буду звать вас Анной?
АННА: Да, конечно же. Только пообещайте мне, что вы ему поможете.
Р.М.С.: К сожалению, для этого уже, возможно, слишком поздно.
АННА: Что вы хотите сказать этим "слишком поздно"? Как это может быть -
слишком поздно?
Р.М.С.: Прежде чем объяснить вам это, мне придется задать еще несколько
вопросов. Мне придется расспросить вас о вашей личной жизни. Если вам не хочется
отвечать...
АННА: Я отвечу.
Р.М.С.: Сколько вам лет?
АННА: Двадцать восемь. Месяц назад... исполнилось.
Р.М.С.: Вы выглядите гораздо моложе. У вас всегда была такая короткая стрижка?
АННА: Что? Ах нет, конечно же. Я подстриглась перед отъездом в Европу. У меня
были длинные волосы - вот до сих пор.
Р.М.С.: Наверное, это очень вам шло. А то, что вы подстриглись, это была идея
Мартина?
АННА: Нет, моя собственная.
Р.М.С.: Понятно...Мартин как-нибудь отреагировал на это?
АННА: Нет.
P.M.С.: И косметикой вы не пользуетесь, не так ли?
АННА: Послушайте, я просто не понимаю... Мартину не нравится, когда я
накрашена. Он хочет, чтобы я выглядела "естественно". Я действительно не понимаю,
какое это все имеет отношение...
Р.М.С.: Как он относится к вам с тех пор, как вы вернулись из Европы?
АННА: Я уже говорила вам: с известной отчужденностью.
Р.М.С.: А в плане секса?
АННА: То же самое.
P.M.С.: То есть вы хотите сказать...
АННА: А это и впрямь обязательно?
Р.М.С.: Да. Боюсь, что да.
АННА: С тех пор как я вернулась, мы с ним не спали. Да нет, мы спим, как правило
в одной постели, но он ко мне не притрагивается. Сперва мне казалось, что он боится меня
обидеть - после всего, что произошло, - но потом я поняла, что дело не в этом.
Р.М.С.: Возможно, вам следовало бы самой проявить инициативу. Вы не
обдумывали такую возможность?
АННА: Мне действительно не хочется обсуждать это, доктор Сомервиль. Не
обижайтесь, пожалуйста.
Р.М.С.: Я вас понимаю.
АННА: Так что же вы имели в виду, когда сказали, что помогать Мартину уже
слишком поздно?
Р.М.С.: Расскажите-ка мне о вашем доме.
АННА: О доме?
Р.М.С.: Вы сказали, что он какой-то "иной"... Прошу вас, это может оказаться
важным.
АННА: Ну что ж, хорошо. Наш дом - это бывшая ферма. Он стоит на вершине
холма, и это очень красиво, на самом деле красиво. Он весь окружен деревьями. Это
типичный для Новой Англии фермерский дом - в викторианском стиле, бревенчатый. У
нас пять спален. Хотя нет, шесть... Для двоих это, конечно, слишком много, но...
Р.М.С.: Продолжайте.
АННА: Мы выкрасили его в ржаво-красный цвет с белыми полосами. Пропорции
довольно забавные, но у нас есть собственный парадный подъезд с двумя колоннами, и
большая веранда с задней стороны дома, и смотровое окно на самом верху. Из него видна
вся долина.
Р.М.С.: А сколько этажей?
АННА: Два. Плюс мансарда.
P.M.С.: Судя по вашему рассказу, он замечателен. А какие-нибудь башенки и
бельведеры? В викторианских домах такое бывает.
АННА: Ну, какая там башенка. Есть на самом верху прогулочная терраса и купол с
окошками во все стороны. Вы об этом? Купол шестиугольный - так, по крайней мере,
говорит Мартин.
Р.М.С.: А туда трудно забраться?
АННА: Из мансарды совсем нетрудно. Там есть лесенка. Если хочешь подняться в
купол или выйти на крышу. Вид оттуда чудесный.
Р.М.С.: Значит, купол расположен непосредственно над мансардой?
АННА: Да, поэтому в ней очень светло. И поэтому Мартину нравится там работать.
Там у него вместо письменного стоит мясницкий стол - и прямо под куполом. Сейчас он,
наверное, как раз там и сидит. Там так славно. Поднимешь голову - и со всех сторон на
тебя смотрит небо. А почему вы меня об этом спрашиваете?
Р.М.С.: Я вам еще немного понадоедаю. Расскажите мне, Анна, о крыше. Там есть
какие-нибудь украшения? Литье, орнамент, статуи - что-нибудь в этом роде?
АННА: Прогулочная терраса обнесена железными перилами. И что-то есть на самом
куполе. Да, там у нас телеантенна. Ах да, еще флюгер...
Р.М.С.: Флюгер над куполом?
АННА: Нет, в другом конце террасы.
Р.М.С.: А скажите-ка, этот флюгер случайно не какой-нибудь необычной формы?
АННА: Откуда это вам известно?
P.M.С.: В форме серпа или, скажем так, полумесяца?
АННА: Мартин вам об этом рассказывал?
Р.М.С.: В каком-то смысле... Да, он мне об этом рассказывал.
АННА: Тогда почему вы расспрашиваете об этом меня! Не могу понять.
Р.М.С.: А этот флюгер - он ведь медный, правда? Покрыт ярью-медянкой?
Зеленоватого цвета?
АННА: Нет! Откуда мне знать, из чего он сделан? Он черный - точно также, как
перила. Он поворачивается по ветру - то на север, то на юг. Точь-в-точь как любой
другой флюгер.
Р.М.С.: А теперь, Анна, я попрошу вас хорошенько вспомнить. Скажите-ка, в
последние несколько месяцев Мартин упоминал о флюгере? Упоминал или нет?
АННА: О флюгере? Разумеется, нет.
Р.М.С.: Вы уверены?
АННА: Абсолютно.
Р.М.С.: Если он упомянет о нем в каком угодно контексте, я прошу вас немедленно
связаться со мной. Вы понимаете - немедленно!
АННА: Послушайте, вам придется объяснить мне, что все это значит?
P.M.С.: Чуть погодя.
АННА: Нет, сейчас.
P.M.С.: Вы обещаете мне поступить, как я сказал?
АННА: Нет, пока вы не объясните мне, что все это значит.
P.M.С.: Боюсь, Анна, что Мартин очень серьезно болен. Ему необходима помощь.
Ему необходима помощь, которую я не смог бы оказать ему, даже если бы он сам
попросил меня об этом. Вот что я имею в виду, говоря, что уже слишком поздно. Вы
пришли, Анна, послушать мой совет. Вот я вам и советую: подпишите формуляр,
необходимый для принудительного помещения его в больницу, где ему окажут полную и
всестороннюю помощь, в которой он отчаянно нуждается.
АННА: Не хочу даже слышать об этом!
Р.М.С.: В таком случае вам необходимо покинуть этот дом как можно быстрее. В
интересах вашей собственной безопасности.
АННА: Я не хочу покидать Мартина.
Р.М.С.: Что ж, как угодно. Но, пожалуйста, запомните хорошенько то, что я вам
сказал, - свяжитесь со мной немедленно, едва он...
АННА: Хорошо. Хорошо.
Р.М.С.: Как только он скажет о флюгере хоть что-нибудь. Обещаете?
АННА: Хорошо, обещаю.
Р.М.С.: И еще один вопрос. Он держит там у себя в мансарде какой-нибудь источник
света? Свечу, лампу, факел - открытое пламя?
АННА: Да, я видела свет в окне купола. Помнится, я сперва подумала, будто это
звезда, а потом сообразила, что небо в тучах. Ну и что? Что это значит?
Р.М.С.: Это значит, что он взял у меня нечто ценное. Нечто принадлежащее мне.
2
Понедельник, 21 ноября
23.30. Анна сегодня вечером выглядела подавленной. За ужином из нее пришлось
выдавливать буквально каждое слово. Сегодня она в первый раз ездила в Нью-Йорк после
своего возвращения из Европы, и я был уверен в том, что ей захочется рассказать мне о
своей вылазке. Я сам уговорил ее съездить в Нью-Йорк, мне казалось, такая поездка
пойдет ей на пользу. Судя по всему, я ошибся. Единственная информация, которой она со
мной поделилась, была относительно ланча с Шейлой у "Макмиллана"... Я спросил ее,
как она провела все остальное время - ведь домой она вернулась только к семи. Она
назвала несколько магазинов и парочку картинных галерей. Но я чувствовал, как она
напряглась, как будто подозревая, что я вот-вот устрою ей форменный допрос. Но в чем
мне, строго говоря, ее упрекать?
Разумеется, я прекрасно понимаю, в чем дело. Она повидалась с Биллом Хейвортом
и не хочет говорить мне об этом, потому что они обсуждали "мою проблему" и это ее так
расстроило. Вдобавок она почти ничего не ела, что тоже на нее не похоже. Я спросил у
нее, почему у нее нет аппетита, а она ответила, что устала и у нее болит голова, поэтому я
отправил ее спать.
Сейф доставили сегодня днем - четырехсотфунтовый свинцово-серый "Рыцарь
ключа и запора" фирмы "Акме". Я заменю им то дерьмо, что приобрел у нас в городе.
Они приехали в полпятого и вдвоем угрохали полчаса на то, чтобы поднять его по
лестнице на ремнях. Когда я сказал им, где именно этому сейфу место, грузчики не
пришли от моей идеи в большой восторг.
"Рыцарь" смотрится совсем неплохо. Стальная внешняя защита,
самозащелкивающийся французский замок, верхние и нижние запоры - все из прочной
стали. Я велел им занести его за бак и привинтить к полу. Перед уходом старший из
представителей фирмы торжественно вручил мне запечатанный конверт, содержащий
комбинацию, которую я сразу же выучил наизусть. Ключ от сейфа присоединился к
остальным в связке на поясе.
Теперь я вправе несколько расслабиться. Я сделал все в точности, как задумано. На
крышке сейфа, над наборным устройством, изображен воин с обнаженным мечом. Весьма
кстати. В общем это обошлось мне в 850 долларов, но на такое никаких денег не жаль.
Все, что мне осталось сейчас, - подключить сейф к сигнализации. У "Адемко" есть
так называемая "подковерная" система сигнализации, которая тут подошла бы. Но лучше,
хотя это и встанет дороже, воспользоваться их же "ультразвуковым детектором
перемещений", который в состоянии держать под контролем всю мансарду. Я даже смогу
установить там отдельное пусковое устройство. Раз уж я все равно собираюсь сегодня в
район Кэнел-стрит, я могу завернуть и к ним и купить все, что нужно.
Как только я с этим покончу, дом станет практически неприступным. И как знать?
Не удастся ли мне в таком случае вернуться к нормальной жизни? Даже поступить на
работу - где-нибудь неподалеку. Раньше или позже мне все равно придется устраиваться
- хотя бы по материальным соображениям.
Но иногда мне становится как-то не по себе. Вспомнить только тот день, когда я в
последний раз отправился за покупками вместе с Анной: все эти женщины в универмаге,
шепоток в отделе "Собачья пища", взгляды искоса, показывание на нас пальцами. Откуда
они знают об этом? Кто им рассказал? Наверняка не Анна. Та медсестра, что
присматривала за Анной после того, как я убил собак? Почтальон? Может быть, Хейворт?
Стоит мне теперь выйти в городок, - а и прогулка-то у меня только до вокзала, - все
поглядывают на меня как-то странно. Я делаю вид, будто не замечаю этого, будто не
замечаю таящейся в этом угрозы.
Я знаю, что Сомервиль назвал бы это паранойей, какой-нибудь разновидностью
мании преследования. Но что он понимает? В любом случае я не имею права рисковать. Я
еще не готов. У меня пока мало сил.
В Кентукки мне кое-что стало известно. И все же мне по-прежнему трудно
осмыслить и принять происшедшее. Являюсь ли я и впрямь избранником? Принт Бегли
наверняка смотрел на вещи именно так. Разумеется, не случайно он умер, а я родился в то
самое мгновение, когда атомная бомба взорвалась над Хиросимой. Итак, я избран - но на
что же? Предостеречь человечество? Но за те тридцать шесть лет, что мы прожили в тени
Хиросимы, под постоянной угрозой всемирной ядерной катастрофы, запасы атомного
оружия на Земле возросли в миллионы раз. Человечество знает об этом и знает, что
следующий раз непременно окажется последним и что, как и в первый раз, все это
разразится внезапно, без малейшего предупреждения. Но никто не в состоянии с должной
серьезностью отнестись к тому, что он не может даже себе представить. Если бы сейчас,
поглядев на кристалл, я увидел в нем признаки конца света, чему бы это помогло? Кто бы
мне поверил? Нет, я избран для другого, куда более великого подвига.
Должен сказать, что с этим крайне тяжело свыкнуться. Сомнения представляют
собой самое слабое место в системе моей обороны.
Бывают дни - и сегодня как раз такой, - когда я просто не могу в это поверить.
Проснувшись сегодня и увидев возле себя в постели Анну, все еще спящую, такую
кроткую, такую надежную, так похожую на маленькую девочку, я поневоле подумал: что
ж, может, я там, в пещере, просто рехнулся.
Бедняжка Анна! Я по-прежнему люблю ее, но в моей жизни она занимает нынче все
меньше места. Как будто я гляжу на нее теперь с далекого расстояния.
(Из дневника Мартина Грегори)
Вторник, 22 ноября
Полночь. Уже целая неделя. Интересно, заметила ли Пенелопа происшедшую во мне
перемену? То, что я стал сильнее. Удастся ли мне на этот раз порвать с нею раз и
навсегда? Это означало бы порвать последнюю нить, связующую меня с внешним миром.
Может быть, проще было бы не смотреть на это под таким углом. Сейчас, как никогда,
нужна твердость. Это должно закончиться.
Я ведь не увлечен ею по-настоящему. Постель - и ничего больше. И я убежден, что
и она относится ко мне точно так же. Вопреки тому, как она себя ведет. Надо учесть и еще
одно: разрыв с Пенелопой будет означать окончательное прощание с Сомервилем.
Это Пенелопа предложила придвинуть кровати к окну.
Вскоре после того, как я вернулся из Кентукки, - я не писал об этом из опасения,
что мой дневник попадется на глаза Анне, - мы начали встречаться в квартирке на
Мулберри-стрит. Это чертова комнатушка!
Мы придвинули кровати к стене в том месте, где раньше стоял стол, и я стянул их
каркасы веревкой, с которой был в пещере, превратив этих чугунных близнецов в высокое
и удобное двуспальное ложе. Оно нас вполне устраивает, хотя мы никогда не проводим
там ночь, и удачно вписывается в оконную нишу. Пенелопа даже попросила у миссис
Ломбарди постельное белье соответствующего размера, а та, в свою очередь, предложила
подстелить под простыни одеяло, чтобы нам не мешала щель между двумя матрасами.
Мы выдвинули ширму из угла и поставили ее у кровати, как расставляют ее в
больницах, когда доктору нужно осмотреть пациента, создав тем самым нечто вроде
кабинки или купе, комнату в комнате. Мы убрали занавески с узкого окна, чтобы в
комнате стало светлее, и перенесли телевизор на кресло в ногах у постели.
Ей нравится лежать здесь, в оконной нише, поверх застеленной постели, - лежать,
как правило, совершенно голой и запустив руку себе между ног, лежать и любоваться на
низкие крыши складских помещений. Я иногда подглядываю за ней из-за ширмы. Я
любуюсь и пейзажем, и вписанным в пейзаж телом Пенелопы, ее алебастровая талия
кажется дорожным указателем на обочине бескрайних небес.
В постели in extremis она ужасно кричит, поэтому, занимаясь любовью, мы
включаем телевизор на полную мощность... Как мне заставить себя поверить в то, что я к
ней совершенно равнодушен, когда прямо сейчас, написав это, я испытываю чудовищную
эрекцию? Ее вопли стоят у меня в ушах. Она разгорячена, она вся дрожит, как человек,
охваченный лихорадкой. Не знаю, как можно подделать такое, - в конце концов, она
становится в эти минуты такой уродливой: язык вываливается изо рта, на губах
проступает какая-то белая сыпь, кожа буквально обжигает. А потом, когда капли влаги
начинают проступать у нее из ноздрей и глазниц и каждая складка тела наливается
крупным потом...
Надо кончать. До добра это не доведет. Пора совершить обход.
0.20. Все спокойно.
(Из дневника Мартина Грегори)
Еще не узнав, откуда она взялась, я при виде этой розы изрядно насторожился.
Красная роза в бокале, на самой кромке окна над кроватью. Она наполняла альков
сладким, чуть гнилостным запахом. Мне захотелось сразу же вышвырнуть ее, но это
рассердило бы Пенелопу. Не знаю почему, но у меня вдруг возникло ощущение, что
Сомервиль опять что-то затевает. Пенелопа уверяла меня, что он и не подозревает о
наших встречах, но сильно при этом переигрывала. Все он знает, старый мошенник,
следит за каждым моим шагом ее глазами.
На подушке лежала записка, в которой говорилось, что он попросил ее сегодня
задержаться попозже и что она появится, как только освободится.
У нас было заведено, что если кто-то из нас не сможет прийти или сильно
задержится, то известие об этом надо оставить у миссис Ломбарди, позвонив ей по
телефону. Какой смысл вместо этого тащиться через весь город? Миссис Ломбарди
никогда не выходит из дома.
Поджидая Пенелопу, я устроил досмотр во всей комнате. Не то чтобы я держал здесь
что-нибудь очень важное, но пару недель назад я заметил, что кто-то рылся в ящиках
письменного стола. Тогда я решил, что охотничий нюх проснулся у миссис Ломбарди, но
сейчас я не исключал и кое-что другое.
Пенелопа появилась в семь, на полтора часа позже условленного. Ожидая ее, я
уснул, и она разбудила меня поцелуем.
Переспав с ней, я спросил о записке. Она сказала, что обедала с приятелем совсем
неподалеку, у "Анджело", и ей показалось проще заскочить. И кроме того, она не любит
прибегать к услугам домовладелицы. И не кажется ли мне, что роза необычайно красива?
Она сама срезала ее сегодня утром в саду у Сомервиля. Странно, я не припоминаю в этом
саду никаких цветов, однако я ей не возразил.
Интересно, что я ей чуть было не поверил.
Мы переспали еще раз, с куда большей страстью, чем в первый, и все утонуло в
поднятом нами шуме. Я понял, что решение, к которому я пришел, не так просто
выполнить. Эту интрижку прервать было жаль.
Как правило, мы, предавшись любви, были после этого неразговорчивы. Мы просто
лежали у телевизора, пока мне не приходила пора отправляться на Центральный вокзал,
причем я оттягивал это до последней минуты. Но сегодня все вышло по-другому.
Пенелопа была в своеобразном настроении - она говорила о Кентукки, о том, как
чудесно я спасся, о том, что, если бы она не позвонила в мотель и не сказала, что я,
должно быть, по-прежнему в пещере, я бы не вышел оттуда живым. Выглядело это так,
будто она хотела напомнить, что спасла мне жизнь.
Я слушал ее вполуха. Моя голова лежала у нее между ног, и ее открытая плоть, как
компресс, прижималась мне к затылку. Я пытался найти нужные слова для того, чтобы
объяснить ей, что мы расстаемся навеки.
- А что случилось после того, как ты нашел скелет Принта Бегли? Ты никогда,
знаешь ли, не рассказывал мне об этом, - она плотнее обхватила ногами мою голову,
чтобы расшевелить меня. - Мартин? - Я почувствовал теплую лужицу у себя на шее.
- Я не помню, что там произошло. Почему ты об этом все время спрашиваешь?
Если бы я помнил, я бы тебе рассказал.
Более чем когда-нибудь я был сейчас уверен в том, что каждое сказанное мною
слово передается в порядке боевого донесения Сомервилю.
- Ну, что-то ты же должен помнить.
- Я уже рассказал тебе все, что помню.
- Расскажи еще раз.
Я глубоко вздохнул и усталым голосом начал:
- Я оттолкнул камень. Я взобрался в сводчатую пещеру, по которой текла река, и
пошел по тропе. Я шел вниз по течению реки. Мне показалось, будто я вижу свет в конце
туннеля - там, где река вытекала из пещеры. Я пошел туда, и тут у меня погасла лампа. И
сразу же я осознал, что она мне не нужна, потому что я вижу... Все, как я тебе и
рассказывал. А больше я ничего не помню. Правда, теперь я уже не уверен, не был ли
свет, который я увидел в конце туннеля, фонарем спасателей. Я очнулся уже на носилках,
когда меня поднимали на поверхность.
- Но нашли тебя н
...Поділитися у соцмережах
