Жанр: Триллер
Кукла на цепи
... судья прервал заседание и, кивнув головою Вокульскому
(откуда они знакомы?), пошел в другую комнату, а двое полицейских почти на
руках вынесли несчастного юношу, который на этот раз действительно был похож
на труп.
Лишь в прихожей, когда его положили на скамью и кто-то крикнул, чтобы
его облили водой, больной вдруг вскочил и угрожающим тоном произнес:
- Ну-ну! Только, пожалуйста, без этих дурацких шуток...
После чего сам надел пальто, энергично втиснул ноги в довольно рваные
калоши и легкой поступью покинул здание суда, к великому удивлению
полицейских, обвиняемых и свидетелей.
В эту минуту к нашей скамье подошел какой-то чиновник и шепнул
Вокульскому, что судья приглашает его к завтраку. Стах вышел, а пани
Мисевичова принялась звать меня отчаянными знаками.
- Иисусе, Мария! - вздыхала она. - Вы не знаете, зачем судья вызвал
этого благороднейшего из людей? Должно быть, хочет ему сказать, что
положение Элены безнадежно... Ох, у бессовестной баронессы, как видно,
большие связи... одно дело она уже выиграла, и, наверно, то же самое будет с
Эленой... О, я несчастная! Нет ли у вас, сударь, каких-нибудь подкрепляющих
капель?
- Вам нехорошо?
- Пока нет, хотя здесь душно... Но я страшно боюсь за Элену... А ну,
как ее приговорят - она может лишиться чуств и умереть, если сразу не
принять мер... Как вы думаете, дорогой мой, не следует ли мне броситься в
ноги судье и заклинать его...
- Помилуйте, сударыня, это совсем лишнее... Наш адвокат как раз
говорил, что баронесса уже и сама, наверно, хотела бы прекратить дело, да
поздно.
- Почему же, мы согласимся! - вскричала старушка.
- Э, нет, почтеннейшая, - возразил я с некоторым даже раздражением. -
Либо мы уйдем отсюда совершенно оправданные, либо...
- Умрем, хотите вы сказать? - перебила старушка... - О, не говорите
этого... Вы даже не знаете, как неприятно в мои годы слышать о смерти...
Я отошел от старушки, окончательно павшей духом, и приблизился к пани
Ставской.
- Как вы себя чуствуете, сударыня?
- Превосходно! - отвечала она с твердостью. - Еще вчера я ужасно
боялась, но после исповеди мне стало легче, и теперь я совсем успокоилась.
Я сжал ее руку долгим... долгим пожатием, как умеют только истинно
любящие, и побежал к своей скамье, потому что в зал вошел Вокульский, а за
ним и судья.
Сердце мое неистово колотилось. Я оглянулся вокруг. Пани Мисевичова
сидела с закрытыми глазами, по-видимому молилась, пани Ставская была очень
бледна, но сосредоточенно-спокойна, баронесса нервно теребила свой салоп, а
наш адвокат, поглядывая на потолок, подавлял зевоту.
В эту минуту Вокульский посмотрел на пани Ставскую, и - черт меня
побери, если я не подметил в его глазах столь несвойственное ему выражение
нежного участия...
Еще парочка таких процессов, и, я уверен, он до смерти влюбится в нее.
Судья несколько минут что-то писал, а кончив, объявил присутствующим,
что теперь будет разбираться дело Кшешовской против Ставской о краже куклы.
Затем он пригласил обе стороны и их свидетелей выйти вперед.
Я стоял возле скамей для публики, и мне был слышен разговор двух
кумушек; одна из них, помоложе, с багровым лицом, объясняла старшей:
- Видите, вон та красивая дама украла у той второй дамы куклу...
- Нашла тоже на что позариться!
- Что ж поделаешь! Не всякому гладильные катки воровать...
- Сами вы катки воруете, - откликнулся сзади них чей-то бас. - Вор не
тот, кто свое отбирает, а тот, кто даст пятнадцать рублей задатку и думает,
что купил товар...
Судья продолжал писать, а я попытался припомнить речь, которую
приготовил вчера, чтобы защитить пани Ставскую и заклеймить позором
баронессу. Но все выражения и обороты перемешались у меня в голове, поэтому
я снова начал осматриваться кругом.
Пани Мисевичова все еще тихонько молилась, а сидевшая позади нее
Марианна плакала. У Кшешовской лицо посерело, она прикусила губу и опустила
глаза, но каждая складка ее одежды дышала злобой... Рядом с нею, упорно
глядя в землю, стоял Марушевич, а позади него - служанка баронессы, до такой
степени перепуганная, как будто ей предстояло взойти на плаху...
Наш адвокат все еще зевал, Вокульский сжимал кулаки, а пани Ставская
глядела на всех с таким кротким спокойствием, что, будь я скульптором, я
изваял бы с нее статую оскорбленной невинности.
Неожиданно Элюня, не слушая уговоров Марианны, выбежала вперед и,
схватив мать за руку, тихо спросила:
- Мамочка, зачем этот дядя позвал тебя сюда? Дай я скажу на ушко:
наверное, ты шалила, и теперь он поставит тебя в угол...
- Ишь ты, подучили, - сказала багровая кумушка старшей.
- Такого бы вам здоровья, как ее подучили, - проворчал сзади нее бас.
- Вам бы такого здоровья за мою обиду... - гневно возразила кумушка.
- А вы околеете от судорог, и на том свете черти вас будут раскатывать
на моих катках, - отвечал противник.
- Тише! - крикнул судья. - Пани Кшешовская, что вы можете сообщить суду
по этому делу?
- Выслушайте меня, господин судья! - патетически заговорила баронесса,
выставив ногу вперед. - От умершеи девочки осталась мне драгоценная память -
кукла, которая очень нравилась вот этой даме, - тут она показала на
Ставскую, - и ее девочке...
- Обвиняемая бывала у вас?
- Да, я нанимала ее шить...
- Но ничего ей не заплатила! - гаркнул с конца зала Вирский.
- Тише! - осадил его судья. - Ну и что ж?
- В тот самый день, когда я рассчитала эту женщину, - продолжала
баронесса, у меня пропала кукла. Я думала, что умру от огорчения, и сразу
заподозрила ее... Предчувствие не обмануло меня; несколько дней спустя мой
близкий знакомый, пан Марушевич, который живет как раз против нее, увидел из
окна, как эта дама держит в руках мою куклу и, чтобы ее не опознали,
надевает на нее другое платье. Тогда я пошла к нему на квартиру с моим
поверенным и увидела в бинокль, что моя кукла действительно находится у этой
дамы. На следующий день я явилась к ней, отобрала куклу, которую вижу тут на
столе, и подала жалобу в суд.
- А вы, пан Марушевич, уверены, что это та самая кукла, которая была у
пани Кшешовской? - спросил судья.
- То есть... собственно говоря... никакой уверенности у меня нет.
- Зачем же вы сказали это пани Кшешовской?
- Собственно... я не в этом смысле... - пролепетал Марушевич.
- Не лгите, сударь! - воскликнула баронесса. - Вы со смехом прибежали
ко мне и сказали, что Ставская украла куклу и что это на нее похоже...
Марушевич вспыхнул, потом побледнел, снова покраснел, покрылся
испариной и стал переминаться с ноги на ногу, что, по-видимому, служило у
него признаком сильнейшего сокрушения.
- Подлец! - довольно громко сказал Вокульский. Я заметил, что замечание
это отнюдь не ободрило Марушевича. Напротив, он, казалось, еще более
растерялся.
Судья обратился к служанке.
- У вас была именно эта кукла?
- Не знаю которая... - еле слышно отвечала она. Судья протянул ей
куклу, но служанка молчала, только моргала и ломала руки.
- Ах, это Мими! - закричала Элюня.
- О, господин судья! - воскликнула баронесса. - Дочь свидетельствует
против матери.
- Ты знаешь эту куклу? - спросил судья у Элюни.
- Конечно знаю! Совсем такая же была в комнате у баронессы.
- Так это та самая?
- Ой нет, не та... У той было серое платьице и черные туфельки, а у
этой туфельки желтые!
- Ну, хорошо... - пробормотал судья и положил куклу на стол. - Пани
Ставская, что вы можете сказать?
- Эту куклу я купила в магазине пана Вокульского...
- А сколько вы за нее заплатили? - прошипела баронесса.
- Три рубля.
- Ха-ха-ха! - расхохоталась баронесса. - Этой кукле цена пятнадцать
рублей...
- Кто вам продал куклу, сударыня? - спросил судья.
- Пан Жецкий, - краснея, ответила пани Ставская.
- Вы что скажете, пан Жецкий? - спрашивал судья.
Тут как раз наступил момент произнести мою речь. Я начал:
- Достопочтенный судья! С прискорбием и изумлением приходится мне... то
есть... значит... я вижу пред собою торжествующее зло и... значит...
попранную...
Почему-то в горле у меня пересохло, и я не мог больше вымолвить ни
одного слова. К счастью, вмешался Вокульский.
- Жецкий только присутствовал при покупке, а куклу продал я.
- За три рубля? - спросила баронесса, блеснув змеиными глазами.
- Да, за три рубля. Это бракованный товар, и мы хотели поскорей его
сбыть.
- Вы и мне продали бы такую куклу за три рубля? - продолжала
допрашивать баронесса.
- Нет! Вам уже больше никогда ничего не продадут в моем магазине.
- Как вы докажете, что кукла куплена у вас? - спросил судья.
- Вот именно! - подхватила баронесса. - Как вы докажете?
- Тише! - осадил ее судья.
- Где вы купили свою куклу? - спросил у баронессы Вокульский.
- У Лессера.
- Вот я и докажу, - сказал Вокульский. - Я выписывал эти куклы из-за
границы в разобранном виде: головы отдельно, туловища отдельно. Господин
судья, потрудитесь отпороть ей голову и увидите внутри марку моей фирмы.
Баронесса забеспокоилась.
Судья взял куклу, натворившую столько хлопот, надрезал перочинным ножом
лиф ее платья и принялся осторожно отделять голову от туловища. Эленка
сначала с удивлением наблюдала за этой операцией, а потом обернулась к
матери и тихо спросила:
- Мамочка, зачем этот господин раздевает Мими? Ведь ей будет стыдно...
Вдруг она поняла, что делает судья, разразилась слезами и, уткнувшись
лицом в платье пани Ставской, закричала:
- Мама, зачем он ее режет! Это же страшно больно! Ой, мама, мамочка, я
не хочу, чтобы Мими резали...
- Не плачь, Элюня, Мими выздоровеет и будет еще красивее, - успокаивал
девочку Вокульский, взволнованный не меньше ее.
Между тем голова Мими упала на протоколы. Судья заглянул внутрь и,
протянув кукольную головку баронессе, сказал:
- Посмотрите, что это за марка? Кшешовская прикусила губу и промолчала.
- Пусть пан Марушевич прочтет вслух, что тут написано.
- "Ян Минцель и Станислав Вокульский..." - робко пробормотал Марушевич.
- Значит, не Лессер?
- Нет.
Все это время прислуга баронессы вела себя весьма странно: краснела,
бледнела, пряталась за скамьи...
Судья, искоса наблюдавший за ней, вдруг окликнул ее:
- А теперь, барышня, скажите нам, что случилось с куклой вашей хозяйки?
Только говорите правду, потому что вам придется присягнуть.
Перепуганная насмерть девушка схватилась за голову и, подбежав к столу,
быстро заговорила:
- Кукла разбилась, ваша милость.
- Ваша кукла, та, которая была у пани Кшешовской?
- Она самая...
- Ну хорошо, так ведь только голова разбилась, а где же остальное?
- На чердаке, ваша милость... Ой, что мне будет!
- Ничего вам не будет; хуже было бы, если бы вы не сказали правду. А
вы, обвинительница, слышали, как обстоит дело?
Баронесса опустила глаза и скрестила руки на груди, словно мученица.
Судья начал писать. Мужчина, сидевший во втором ряду (очевидно,
торговец катками), обратился к даме с багровым лицом:
- Ну что, украла она? Видали, как вам нос-то утерли, а?
- Была бы мордашка смазливая, так и от тюрьмы отвертишься, - сказала
багровая дама своей соседке.
- Ну, вам-то не отвертеться, - проворчал торговец катками.
- Дурак!
- Сама дура...
- Тише! - крикнул судья.
Нам велели встать, и мы выслушали приговор, полностью оправдывающий
пани Ставскую.
- А теперь, - заключил судья, окончив чтение, - вы, сударыня, можете
предъявить иск за клевету.
Он сошел с возвышения, пожал руку пани Ставской и прибавил:
- Мне очень жаль, что я вынужден был вас судить, зато теперь очень
приятно вас поздравить.
Кшешовская истерически вскрикнула, а дама с багровым лицом заметила
своей соседке:
- На хорошенькую мордашку так и судья, как муха на мед... Ну, да на
Страшном суде будет иначе... - вздохнула она.
- Холера! Богохульница! - буркнул торговец катками.
Мы собрались уходить. Вокульский подал руку пани Ставской и пошел с нею
вперед, а я осторожно повел по грязной лестнице пани Мисевичову.
- Говорила я, что так будет, - уверяла меня старушка, - а вы все
сомневались...
- Кто, я сомневался?..
- Ну да, ходили все время как в воду опущенный... Иисусе, Мария! Да что
ж это?
Последний возглас был обращен к тщедушному студенту, который вместе со
своим товарищем поджидал у дверей, очевидно, Кшешовскую, и, думая, что это
она, изобразил мертвеца... перед пани Мисевичовой!
Он сразу заметил свою ошибку и так застыдился, что побежал вперед.
- Паткевич! Погоди же! она идет... - крикнул ему вдогонку Малесский.
- Да ну тебя ко всем чертям! - вспылил Паткевич. - Вечно ты меня
компрометируешь.
Однако, заслышав шум в подъезде, он вернулся и опять представил
покойника, на этот раз... перед Вирским!
Это окончательно сконфузило молодых людей, они поссорились и
отправились домой врозь - Малесский по одной, а Паткевич по другой стороне
улицы.
Однако, когда мы их обогнали в пролетках, они уже шли рядом и
поклонились нам с чарующей грацией".
Глава девятая
Дневник старого приказчика
"Теперь мне понятно, почему я так расписался насчет дела пани Ставской.
Вот почему...
На свете нередко встречаются маловеры, да и сам я подчас слабею в вере
и сомневаюсь в божественном провидении. Частенько также, когда худо идут
политические дела либо когда я вижу человеческую подлость и торжество
мерзавцев (если позволительно употребить это выражение), я думаю:
"Старый глупец по имени Игнаций Жецкий! Ты воображаешь, будто династия
Бонапартов воцарится опять, будто Вокульский совершит нечто необыкновенное,
потому что талантлив, и будет счастлив, потому что честен?! Ты думаешь,
ослиная твоя голова, что хотя поначалу прохвостам живется хорошо, а честным
людям плохо, однако в конце концов злые все-таки будут посрамлены, а добрые
прославлены?.. Так ты себе это представляешь? Все это твоя фантазия! На
свете нет никакого порядка, никакой справедливости, одна борьба. Когда
побеждают хорошие - хорошо, когда плохие - плохо, вот и все. Но думать, что
есть какая-то высшая сила, помогающая только хорошим, - вздор, об этом
забудь... Люди - как листья, разметанные ветром: бросит он их в траву, они и
лежат на траве, а бросит в грязь - так и лежат в грязи..."
Подобные мысли нередко посещали меня в минуты сомнения; но процесс пани
Ставской привел меня к прямо противоположным выводам - я уверовал в то, что
хорошие люди рано или поздно дождутся справедливости.
Итак, рассудим... Пани Ставская - женщина благороднейшей души, значит
она должна быть счастлива; Стах - человек высочайших достоинств, значит и он
должен быть счастлив. Между тем Стах все время ходит расстроенный и грустный
(иной раз я чуть не плакал, на него глядя), а пани Ставскую обвинили в
краже...
Где же тут справедливость, вознаграждающая достойных?..
Сейчас увидишь ее, маловерный! А чтобы крепче убедить тебя, что в мире
существует порядок, запишу здесь следующие пророчества:
Во-первых, пани Ставская выйдет замуж за Вокульского и будет с ним
счастлива.
Во-вторых, Вокульский откажется от своей панны Ленцкой, женится на пани
Ставской и будет с нею счастлив.
В-третьих, юный Люлю еще в этом году станет французским императором под
именем Наполеона IV, расправится с немцами так, что от них останется только
мокрое место, и установит справедливость во всем мире, что мне предсказывал
еще мой покойный отец.
В том, что Вокульский женится на пани Ставской и совершит нечто
необычайное, я теперь уже ничуть не сомневаюсь. Он еще, правда, не обручился
с нею и даже еще не посватался, более того... он даже сам еще не знает, что
сделает это. Но я уже вижу... ясно вижу, как пойдет дело, и дам голову на
отсечение, что будет именно так... А нюх у меня тонкий, политический!
Ведь посмотрите только, что делается.
На второй же день после суда Вокульский был вечером у пани Ставской и
сидел до одиннадцати часов. На третий день он был в магазине Миллеровой,
проверил бухгалтерские книги и очень расхваливал пани Ставскую, что даже
несколько задело хозяйку. А на четвертый день... Ну, на четвертый день он,
правда, не был ни у Миллеровой, ни у пани Ставской, зато со мной произошли
странные события.
Перед обедом (как раз в магазине не было покупателей) ни с того ни с
сего подходит ко мне - кто же? Молодой Шлангбаум, тот еврей, который
работает в отделе русских тканей.
Гляжу я, мой Шлангбаум потирает руки, ус у него подкручен, а голову он
задрал чуть не до потолка... "Спятил он, думаю, что ли?" А он здоровается со
мною, но голову не опускает и говорит слово в слово следующее: - Надеюсь,
пан Жецкий, что бы ни случилось, мы с вами останемся друзьями...
"Черт побери, думаю, уж не уволил ли его Стах со службы?" И отвечаю:
- Что бы ни случилось, пан Шлангбаум, вы можете быть уверены в моем
расположении, если только не совершите каких-нибудь злоупотреблений...
На последних словах я сделал ударение, потому что у моего Шлангбаума
был такой вид, словно он собрался либо купить у нас магазин (что мне
казалось неправдоподобным), либо обокрасть кассу... Последнее, хоть он и
принадлежит к честным иудеям, я не счел бы совершенно невероятным.
По-видимому, он смекнул это, так как чуть заметно усмехнулся и
отправился в свой отдел. Через четверть часа я зашел туда как бы ненароком,
но застал его, как всегда, за работой. Я бы даже сказал, что трудился он с
еще большим рвением, чем обычно: взбегал по лесенке, доставал куски репса и
бархата, опять укладывал их по местам - словом, вертелся волчком.
"Нет, думаю, уж он-то наверняка не станет нас обкрадывать..."
Я также с удивлением заметил, что Земба как-то подобострастно вежлив с
Шлангбаумом, а на меня поглядывает как будто свысока, впрочем не слишком.
"Что ж, думаю, он хочет загладить перед Шлангбаумом прежние обиды, а в
отношении меня, старшего приказчика, подчеркивает свое достоинство. Весьма
похвально с его стороны: всегда следует немного задирать голову перед
особами вышестоящими, а с нижестоящими быть предупредительным..."
Вечером зашел я в ресторанчик выпить пивца. Гляжу - сидят Шпрот и
советник Венгрович. Мы со Шпротом после того столкновения, о котором я уже
рассказывал, придерживаемся холодного тона, но с советником я поздоровался
весьма сердечно. А он мне:
- Ну что, готово?
- Виноват, - говорю, - не понимаю. (Я думал, он намекает на процесс
пани Ставской.) Не понимаю ваших слов, господин советник.
- Чего тут не понимать? - говорит он. - Магазин-то продан?
- Перекреститесь, господин советник, - говорю я, - какой магазин?
Почтенный советник, который опрокинул уже шестую кружку, захохотал и
говорит:
- Хи-хи! Я-то перекрещусь, а вот вам и перекреститься не дадут, когда с
христианского хлеба придется перейти на еврейскую халу: магазин-то ваш,
говорят, купили евреи...
Я думал, что меня хватит удар.
- Господин советник, - говорю я, - вы человек солидный и не откажетесь
сообщить, откуда у вас эти сведения.
- Да весь город об этом трезвонит: впрочем, пусть Шпрот даст вам по
этому поводу разъяснения.
- Пан Шпрот, - говорю я, поклонившись, - мне отнюдь не хотелось бы
обойтись с вами неуважительно, тем более что я требовал от вас
удовлетворения, в чем вы мне отказали, как последний мерзавец... да,
мерзавец, пан Шпрот... Однако заявляю вам, что вы либо разносите сплетни,
либо сами измышляете их...
- Это еще что такое? - гаркнул Шпрот, опять, как тогда, колотя кулаком
по столу. - Отказал, потому что не собираюсь давать удовлетворение ни вам,
ни кому другому. При всем том повторяю: ваш магазин покупают евреи.
- Какие евреи?
- Черт их знает: Шлангбаумы, Хундбаумы, откуда мне их знать?
Я так разъярился, что велел подать пива, а тем временем советник
Венгрович говорил:
- С евреями будет когда-нибудь большой скандал. Они нас так жмут, так
отовсюду выкуривают и скупают наши предприятия, что трудно с ними
управиться. Обжулить их не удастся, они на этот счет сильнее нас, зато как
дойдет дело до кулаков - посмотрим, чья возьмет...
- Советник прав, - подхватил Шпрот. - Они уж так всего нахватались, что
в конце концов придется у них силой отнимать, хотя бы для порядка. Вы
посмотрите, господа, до чего дошло в той же торговле суконными тканями...
- Ну, - говорю, - коли магазин наш купят евреи, так и я к вам примкну!
И мой кулак еще на что-нибудь пригодится... Но пока что, ради бога, не
распускайте вы сплетни о Вокульском, не подзуживайте людей против евреев: и
без того растет озлобление.
Я вернулся домой с головной болью, злой на весь мир. Ночью то и дело
просыпался, а заснув, всякий раз видел во сне, что евреи и впрямь купили наш
магазин и я, чтобы не умереть с голоду, хожу по дворам с шарманкой, на
которой написано: "Сжальтесь над бедным старым офицером венгерской пехоты!"
Только утром мне пришла в голову простая, вполне здравая мысль:
решительно объясниться со Стахом и, если он действительно продает магазин,
подыскать себе другое место.
Хороша карьера после такой долголетней службы! Собаку, ту хоть
пристрелят под старость; а родился человеком, так и слоняйся по чужим углам
и думай, не придется ли окончить свои дни под забором...
До обеда Вокульский не заходил в магазин, так что к двум часам я
собрался к нему. Уж не захворал ли он?
Иду и в воротах его дома сталкиваюсь с доктором Шуманом. Когда я сказал
ему, что хочу навестить Стаха, доктор нахмурился.
- Не ходите к нему. Он расстроен, и надо оставить его в покое.
Идемте-ка лучше ко мне, выпьем чайку... Кстати, есть у меня ваши волосы?
- Боюсь, - ответил я, - что скоро вы получите мои волосы вместе со всей
шкурой.
- На предмет чучела?
- Стоило бы, потому что мир еще не видывал такого дурака.
- Успокойтесь, - ответил Шуман, - бывают и большие. А что случилось?
- Неважно, что со мною случилось, но вот я слыхал, будто Стах продает
магазин евреям... Ну, а у них я служить не намерен.
- Почему же? Вас что, тоже антисемитизм одолел?
- Нет, знаете, не быть антисемитом одно, а служить у евреев - другое.
- Кто же тогда будет у них служить? Например, я, даром что сам еврей,
не намерен прислуживать этим паршивцам. Впрочем, - прибавил он, - откуда у
вас подобные мысли? Если магазин будет продан, вы получите прекрасное место
в Обществе по торговле с Россией...
- Ненадежное это дело... - заметил я.
- Очень надежное, потому что в нем слишком мало евреев и слишком много
вельмож... Но вам, собственно, нечего беспокоиться... только уж не выдавайте
меня... Вам совершенно нечего беспокоиться ни о магазине, ни о торговом
обществе, так как Вокульский оставляет вам двадцать тысяч рублей...
- Оставляет?.. мне?.. Что это значит? - с удивлением вскричал я.
Мы как раз вошли в квартиру Шумана, и доктор велел подать самовар.
- Что это значит? Почему оставляет? - спросил я, несколько даже
встревожившись.
- Почему, почему... - ворчал Шуман, шагая по комнате и потирая затылок.
- Почему - не знаю, но Вокульский сделал это. По-видимому, хочет на всякий
случай приготовиться, как следует рассудительному и деловому человеку...
- Неужели опять дуэль?
- Эх, какое там!.. Вокульский слишком умен, чтобы дважды совершать одну
и ту же глупость. Но, дорогой мой Жецкий, имея дело с такой бабой, нужно
быть готовым ко всему...
- С какой бабой?.. С пани Ставской? - спросил я.
- При чем тут пани Ставская! - вскинулся доктор. - Речь идет о более
важной птице, о панне Ленцкой, в которую этот полоумный врезался по уши. Он
уже распробовал, что это за зелье, мучается, изводит себя, а оторваться не в
силах. Нет ничего хуже поздней любви, особенно когда она вспыхнет у такого
дьявола, как Вокульский.
- Но что же произошло? Ведь вчера он был на балу в ратуше.
- Потому он и был, что она там была, а я был, потому что они оба были.
Забавная история! - проворчал доктор.
- Нельзя ли выражаться яснее? - спросил я, теряя терпение.
- Почему бы нет, тем более что это все уже видят. Вокульский по ней с
ума сходит, она с ним весьма тонко кокетничает, а поклонники... выжидают.
- Черт знает что! - продолжал Шуман, шагая по комнате и потирая
затылок. - Пока у панны Изабеллы не было ни гроша и никто к ней не сватался,
ни одна собака к ним и носу не казала. Но стоило появиться Вокульскому,
богачу, человеку с именем и с большими связями, которые даже преувеличивают,
и немедленно панну Ленцкую окружил рой кавалеров более или менее глупых,
потасканных и красивых, и теперь между ними не протолкаешься. И каждый
вздыхает, закатывает глаза, нашептывает нежные словечки, томно пожимая ручку
во время танцев...
- А она что же?
- Пустая бабенка! - сказал доктор и махнул рукой. - Ей бы презирать эту
шваль, которая к тому же неоднократно ее оставляла, а она упивается таким
обществом. Все это видят, и Вокульский видит, и это хуже всего...
- Так почему же, черт возьми, он не бросит ее?.. Кто-кто, а уж он-то не
позволит шутить с собой.
Подали самовар. Шуман отослал слугу и налил чай.
- Видите ли, - сказал он, - Вокульский бесспорно бросил бы ее, если б
мог трезво оценить положение. Вчера на балу в нем на мгновение проснулся
лев, и, когда наш Стах подошел к панне Ленцкой, я готов был поклясться, что
он сейчас выпалит: "Прощайте, сударыня, я разгадал ваши карты и не позволю
себя обыгрывать!" Такое у него было лицо, когда он к ней подошел. Ну и что
ж? Она разок глянула на него, шепнула что-то, пожала руку, и мой Стах всю
ночь был так счастлив, что... сегодня охо
...Закладка в соц.сетях
