Жанр: Триллер
Кукла на цепи
...е вырезки с описаниями итальянской кампании 1859 года, иногда же, что
случалось реже, вытаскивал из-под кровати гитару и играл марш Ракоци{19},
подпевая сомнительного тембра тенорком.
После этого ему снились широкие венгерские равнины, синие и белые линии
войск, затянутые клубами дыма... На следующий день он бывал мрачен и
жаловался на головную боль.
Самым приятным днем было для него воскресенье, ибо в этот день он
обдумывал и приводил в исполнение план устройства витрин на целую неделю.
По его понятиям, назначением витрины было не только показать, что
имеется в магазине, но и привлекать внимание прохожих - то последними
новинками моды, то живописным расположением предметов, то затейливой
выдумкой. В правом окне, отведенном для предметов роскоши, обычно помещалась
какая-нибудь бронзовая статуэтка, фарфоровая ваза, полный набор туалетных
безделушек, а вокруг располагались альбомы, подсвечники, кошельки и веера в
соседстве с тросточками, зонтами и несчетным множеством изящных мелочей. В
левом же окне, пестревшем образцами галстуков, перчаток, калош и духов,
главное место занимали игрушки, чаще всего заводные.
Иногда, во время этих одиноких занятий, в старом приказчике просыпался
ребенок. Тогда он вытаскивал и расставлял на столе все механические игрушки.
Был среди них и медведь, карабкавшийся на столб, и петух, издававший хриплое
"кукареку", и бегающая мышь, и поезд, катившийся по рельсам, и цирковой
клоун, который гарцевал на коне, поднимая на руках другого клоуна, и
танцующие пары, кружившиеся в вальсе под звуки невнятной музыки. Пан Игнаций
заводил все эти фигурки и пускал их одновременно. А когда петух принимался
кукарекать, хлопая негнущимися крыльями, и кукольные пары пускались в пляс,
поминутно спотыкаясь и останавливаясь, когда оловянные пассажиры поезда,
едущего неведомо куда, удивленно глядели на него из окошек, когда весь этот
игрушечный мир в мигающем свете газовых рожков как-то фантастически оживал,
- тогда старый приказчик, подперев голову кулаками, тихонько смеялся и
бормотал:
- Хи-хи-хи! И куда это вы едете, уважаемые путешественники? Чего ради
ты, акробат, рискуешь свернуть себе шею? К чему вам обниматься, танцоры?..
Вот кончится завод, и вы все отправитесь обратно на полки. Вздор, все
вздор!.. А ведь умей вы думать, вам, наверное, казалось бы, что вы заняты
важным делом!
После такого или подобного монолога он быстро складывал игрушки и в
раздражении принимался шагать по пустому магазину, а следом за ним плелся
его грязный пес.
"Торговля-вздор... политика - вздор... поездка в Турцию - вздор... и
вздор вся жизнь, начала которой мы не помним, а конца не знаем... Где же
истина?.."
А так как суждения такого рода он высказывал иногда и вслух, при людях,
то его считали чудаком, и почтенные дамы, у которых были дочери на выданье,
не упускали случая заметить:
- Вот до чего доводит мужчину холостая жизнь!
Из дому пан Игнаций выходил редко и ненадолго; обычно он прогуливался
по улицам, где жили его товарищи по профессии или служащие магазина. Однако
и тут его темно-зеленая куртка или табачного цвета сюртук, пепельно-серые
брюки с черными лампасами и выцветший цилиндр, а более всего застенчивые
манеры привлекали к себе всеобщее внимание. Пан Игнаций об этом знал и с
каждым разом все больше терял охоту к прогулкам. В праздники он предпочитал
растянуться на кровати и часами глядеть в свое зарешеченное окно, из
которого видна была серая стена соседнего дома, украшенная
одним-единственным, тоже зарешеченным окном, где иногда стоял горшочек масла
или висели заячьи останки.
Но чем реже он выходил из дому, тем чаще мечтал о каком-нибудь далеком
путешествии - в деревню или за границу. Все чаще виделись ему во сне зеленые
поля и темные леса, где он мог бы бродить, вспоминая молодые годы.
Постепенно в нем пробуждалась глухая тоска по сельскому пейзажу, и он решил
сразу по возвращении Вокульского уехать куда-нибудь на все лето.
- Хоть раз перед смертью, зато уж на несколько месяцев, - говорил он
сослуживцам, которые, неизвестно почему, посмеивались над его проектами.
Добровольно отгородившись от природы и людей, погрузившись в
быстротечный, но тесный круговорот магазина, он все сильнее ощущал
потребность поделиться с кем-нибудь своими мыслями. А поскольку одним он не
доверял, иные не хотели его слушать, а Вокульского не было, он разговаривал
сам с собою и - в величайшей тайне - писал дневник.
Глава третья
Дневник старого приказчика
"...С грустью наблюдаю я в последние годы, что на свете становится все
меньше хороших приказчиков и разумных политиков, а все потому, что свет
гонится за модой. Простой приказчик, что ни сезон, щеголяет в брюках нового
покроя, в какой-нибудь удивительной шляпе и в замысловатом воротничке. То же
и политики нынешние, - что ни сезон, служат новому богу. Позавчера они
верили в Бисмарка, вчера - в Гамбетту, а сегодня - в Биконсфильда, который
не так давно был обыкновенным евреем.
Как видно, у нас забывают, что в магазине следует не рядиться в модные
воротнички, а продавать их, ибо в противном случае покупателям не хватит
товаров, а магазину - покупателей. В свою очередь, судьбу политики следует
связывать не с удачливыми личностями, а единственно с великими династиями.
Меттерних был столь же славен, как Бисмарк, а Пальмерстон - еще славнее
Биконсфильда. И что же? Кто нынче помнит о них? Между тем как род Бонапартов
потрясал Европу при Наполеоне I, потом при Наполеоне III, да и сейчас, хоть
некоторые и утверждают, будто род этот потерпел крах, он продолжает влиять
на судьбы Франции через своих верных слуг Мак-Магона и Дюкро.
Вы еще увидите, что совершит Наполеон IV, который втихомолку учится у
англичан военному искусству! Но не об этом речь. Не для того я мараю бумагу,
чтобы повествовать о Бонапартах, - я хочу писать о себе, дабы известно было,
каким образом воспитывались дельные приказчики и хоть не ученые, но разумные
политики. Для этого дела не требуется академии, хватит хорошего примера -
дома и в магазине.
Отец мой смолоду служил в солдатах, а под старость - швейцаром в
ведомстве внутренних дел. Держался он прямо, как жердь, носил небольшие
бачки и закрученные кверху усы, шею повязывал черным платком, а в одном ухе
висела у него серебряная серьга.
Мы жили в Старом Мясте с теткой, которая стирала и чинила белье
чиновникам. Снимали две комнатушки в четвертом этаже. Достатка в них было
немного, зато много радости, по крайней мере для меня. В нашей комнатке
самой почетной вещью был стол, на котором отец, возвратившись со службы,
клеил конверты, а у тетки в комнате первое место занимала лохань. Помню, в
ясные дни я на улице запускал змея, а в ненастные сидел дома и пускал
мыльные пузыри.
Все стены у тетки были увешаны изображениями святых; но сколько бы их
ни было, все же они не могли равняться по количеству с портретами Наполеона,
которыми украшал свою комнату отец. Там был один Наполеон в Египте, другой
под Ваграмом, третий под Аустерлицем, четвертый под Москвой, пятый в день
коронации и шестой в сиянии славы. Когда тетка, оскорбленная таким
множеством светских картин, повесила у себя на стене медное распятие, отец,
чтобы, как он говорил, не унизить Наполеона, купил его бронзовый бюст и тоже
поместил его над кроватью.
- Вот увидишь, безбожник, - не раз причитала тетка, - будешь ты за
такие штучки кипеть в смоле!
- Э! - отвечал отец. - Уж император меня в обиду не даст.
Часто к нам заходили бывшие полковые товарищи отца: Доманский, тоже
швейцар, только в финансовом ведомстве, и Рачек, владелец зеленного ларька
на улице Дунай. Это были простые люди (Доманский даже питал пристрастие к
анисовке), однако в политике разбирались с толком. Все, не исключая и тетки,
утверждали самым решительным образом, что, хоть Наполеон I и умер в плену,
род Бонапартов еще покажет себя. За первым Наполеоном явится другой, а
случись и тому плохо кончить, найдется еще какой-нибудь, пока наконец они не
наведут порядок на свете.
- Мы должны быть всегда готовы по первому зову... - говаривал мой отец.
- Ибо не ведаете ни дня, ни часа... - прибавлял Доманский.
А Рачек, не выпуская изо рта трубки, в знак одобрения сплевывал далеко
за порог теткиной комнаты.
- Только плюнь, сударь мой, в лохань, уж я тебе дам! - грозилась тетка.
- Вы, ваша милость, может, и дадите, да я не возьму, - ворчал Рачек,
сплевывая в сторону печки.
- У-у, и что за хамье эти горе-гренадеры! - сердилась тетка.
- Вашей милости всегда нравились уланы. Знаю, знаю...
Позже Рачек женился на моей тетке...
...Отец мой, желая, чтоб я был готов, когда пробьет час возмездия, сам
занимался моим воспитанием.
Он научил меня читать, писать, клеить конверты, но важнейшим занятием
была муштра. К муштре он начал приучать меня с самого раннего детства, когда
сзади у меня торчала еще из штанов рубашонка. Я хорошо это помню, ибо отец,
командуя: "Направо марш!" или "Левое плечо впер-ред!" - тащил меня в
указанном направлении именно за эту часть туалета.
Обучение происходило по всем правилам.
Часто отец, разбудив меня криком: "К оружию!" - затевал муштру и ночью,
невзирая на брань и слезы тетки, и кончал следующей фразой:
- Игнась! Смотри, сорванец, будь всегда готов, ибо мы не ведаем ни дня,
ни часа... Помни, что Бонапартов послал нам господь, чтобы они навели
порядок на свете; и не будет на свете ни порядка, ни справедливости до тех
пор, пока не исполнятся заветы императора.
Не могу сказать, чтобы приятели моего отца разделяли его непоколебимую
веру в Бонапартов и в торжество справедливости. Нередко Рачек, когда боль в
ноге особенно донимала его, говорил, поругиваясь и охая:
- Э! Знаешь, старина, что-то уж слишком долго приходится ждать нам
нового Наполеона. Я уж седеть начинаю и хирею день ото дня, а его все нет и
нет. Нам скоро останется одна дорога - на паперть, а Наполеону, если бы он
пришел, - вместе с нами Лазаря петь.
- Найдет себе молодых.
- Каких там молодых! Лучшие из них еще прежде нас в могилу сошли, а
самые молодые ни черта не стоят. Многие о Наполеоне и не слыхивали.
- Мой-то слышал и запомнит, - отвечал отец, подмигивая в мою сторону.
Доманский совсем падал духом.
- Все на свете идет к худшему, - говорил он, покачивая головой. -
Провизия дорожает, за квартиру готовы содрать с тебя последний грош, даже на
анисовке - и то норовят тебя надуть. Раньше, бывало, с одной рюмочки
развеселишься, нынче же и со стакана не захмелеешь, все равно что воды
напился. Сам Наполеон не дождался бы справедливости!
На это отец отвечал:
- Справедливость наступит, хоть бы Наполеон и не явился. Но и Наполеон
найдется.
- Не верю, - буркнул Рачек.
- А если найдется, тогда что? - спросил отец.
- Нам этого не дождаться.
- Я дождусь, - возразил отец, - а Игнась тем более дождется.
Уже в те времена слова отца глубоко врезались мне в память, но лишь
дальнейшие события придали им чудодейственный, чуть ли не пророческий смысл.
Примерно с 1840 года отец стал прихварывать. Иногда он по нескольку
дней не ходил на службу, а под конец и вовсе слег.
Рачек навещал его ежедневно, а однажды, глядя на его исхудалые руки и
пожелтевшее лицо, шепнул:
- Эх, старина, видно, нам уже не дождаться Наполеона.
На что отец спокойно возразил:
- Я не умру, пока не услышу о нем.
Рачек покачал головой, а тетка смахнула слезу, думая, что отец бредит.
И можно ли было думать иначе, когда смерть уже стучалась к нам в дверь, а
отец все еще поджидал Наполеона...
Ему стало совсем худо, он даже причастился, - как вдруг, несколько дней
спустя, вбежал к нам Рачек в необычном смятении и, стоя посреди комнаты,
закричал:
- А знаешь ли, старина, что Наполеон таки объявился?
- Где? - воскликнула тетка.
- Ясное дело, во Франции!
Отец рванулся с подушек но тут же снова упал. Он только протянул руку
ко мне и, устремив на меня взор, которого я никогда не забуду, прошептал:
- Помни!.. Обо всем помни...
С тем он и умер.
Позже я убедился, сколь пророческими были слова отца. Все мы видели
восход второй наполеоновской звезды, которая разбудила Италию и Венгрию; и
пусть звезда эта закатилась под Седаном, я не верю, что она угасла совсем.
Что мне Бисмарк, Гамбетта или Биконсфильд! Несправедливость до тех пор будет
царить на земле, пока не явится новый Наполеон.
Через несколько месяцев после смерти отца Рачек и Доманский вместе с
теткой Зузанной собрались на совет, чтобы решить, что делать со мной.
Доманский хотел взять меня к себе в контору и понемногу вывести в чиновники,
тетка стояла за ремесло, а Рачек - за зеленную торговлю.
Однако, когда спросили меня, куда бы я хотел пойти, я отвечал: "В
магазин".
- Как знать, может быть, это всего лучше, - заметил Рачек. - А к какому
купцу?
- К тому, на Подвалье, у которого на дверях сабля, а в окне казак.
- Знаю! - вмешалась тетка. - Он хочет к Минцелю.
- Можно попробовать, - сказал Доманский. - Минцеля мы все знаем.
Рачек в знак согласия сплюнул в самую печь.
- Боже милостивый, - охнула тетка, - этот верзила скоро, наверное,
начнет плевать на меня; теперь, когда брата не стало... Сирота я горемычная!
- Важное дело, - отозвался Рачек. - Выходи, сударыня, замуж, вот и не
будешь сиротой.
- А где ж я найду дурака, который бы на мне женился?
- Ну вот! Может, и я бы женился на вашей милости, а то некому мне бок
растирать, - буркнул Рачек, с трудом нагибаясь к полу, чтобы выбить пепел из
трубки.
Тетка залилась слезами; тогда вмешался Доманский.
- Чего тут церемонии разводить? У тебя, сударушка, нет родни, у него
нет хозяйки; поженитесь и приютите Игнася - вот вам и сын будет. Да еще и
дешевый сын, потому что Минцель даст ему и стол и квартиру, а вы - только
одежду.
- А? - спросил Рачек, глядя на тетку.
- Сперва отдайте мальчишку в обучение, а там... может, и наберусь
храбрости, - отвечала тетка. - У меня всегда было предчуствие, что я плохо
кончу...
- Так айда к Минцелю! - сказал Рачек, вставая с табурета. - Только
смотри, сударыня, не подведи! - прибавил он, погрозив тетке кулаком.
Рачек с Доманским ушли и часа через полтора вернулись, оба сильно
раскрасневшиеся. Рачек едва переводил дух, а Доманский с трудом держался на
ногах, видно потому, что лестница у нас была очень крутая.
- Ну что? - спросила тетка.
- Нового Наполеона посадили в пороховой склад!{27} - отвечал Доманский.
- Не в пороховой склад, а в крепость, - поправил Рачек. - В крепость
Га-у... Га-у... - И он швырнул шапку на стол.
- А с мальчишкой-то как?
- Завтра он должен прийти к Минцелю с одеждой и бельем, - ответил
Доманский. - В крепость, только не Га-у... Га-у... а в Гам-Гам или Хам... я
даже не знаю...
- Рехнулись совсем, пьянчуги! - крикнула тетка, хватая Рачека за руку.
- Только не фамильярничать! - возмутился Ра-чек. - Фамильярничать будем
после свадьбы, а сейчас... Пусть приходит завтра к Минцелю с бельем и
одеждой... Несчастный Наполеон...
Тетка вытолкала за дверь Рачека, потом Доманского - и швырнула шапку им
вслед.
- Вон отсюда, пьянчуги!
- Да здравствует Наполеон! - заорал Рачек, а Доманский запел:
Когда туда ты, путник, обратишься оком,
Ту надпись прочитай в раздумии глубоком...
Ту надпись прочитай в раздумии глубоком...
Голос его постепенно замирал, будто он сам погружался в колодец, потом
замолк и вновь долетел до нас уже с улицы. Минуту спустя внизу раздались
крики, шум, а когда я выглянул в окно, то увидел, что полицейский ведет
Рачека в ратушу.
Вот какие события предшествовали моему приобщению к купеческому
сословию.
Магазин Минцеля я знал уже давно, так как отец часто посылал меня туда
за бумагой, а тетка за мылом. Я всегда бежал с радостным любопытством, чтобы
полюбоваться на выставленные в окне игрушки. Насколько помню, там всегда
красовался в окне большой казак, который прыгал и размахивал руками, а на
дверях висели барабан, сабля и обтянутая кожей лошадка с настоящим хвостом.
Внутри магазин напоминал большой погреб, все закоулки которого я так
никогда и не мог разглядеть по причине царившего там мрака. Знал только, что
за перцем, кофе и лавровым листом надо было идти налево, к прилавку, за
которым высились огромные шкафы с ящиками от пола до самого свода. Бумага
же, чернила, стаканы и тарелки продавались у прилавка направо, где стояли
шкафы со стеклянными дверцами, а за мылом и крахмалом приходилось
отправляться в глубь магазина, где громоздились бочки и горы деревянных
ящиков.
Даже своды были заполнены. На крюках висели длинными рядами пузыри,
набитые горчицей и краской, огромная лампа с жестяным кружком, зимою
горевшая по целым дням, сетка с бутылочными пробками и, наконец, небольшое
чучело крокодила длиною примерно в полтора локтя.
Хозяин магазина Ян Минцель, старик с румяным лицом и пучком седых волос
на подбородке, во всякое время дня сидел у окна в кожаном кресле, облаченный
в голубой байковый кафтан, белый фартук и белый колпак. На столе перед ним
лежала большая приходная книга, в которую он записывал выручку, а над самой
его головой висела связка плеток, предназначенных на продажу. Старик получал
деньги, давал покупателям сдачу, вносил записи в книгу, иногда дремал, но,
несмотря на такое множество занятий, с непостижимой зоркостью следил за
ходом торговли во всем магазине. Он успевал еще для увеселения прохожих
время от времени дергать за шнурок прыгавшего в окне казака и, наконец, что
мне нравилось всего меньше, за различные провинности стегать нас одной из
висевших на стене плеток.
Я говорю "нас", ибо в магазине было три кандидата на телесное
наказание: я и два племянника старика - Франц и Ян Минцели.
Зоркий глаз и сноровку хозяина в употреблении "оленьей ножки" я испытал
на себе уже через три дня после моего вступления в магазин.
Франц отвесил какой-то женщине изюму на десять грошей. Заметив, что
одна изюминка упала на прилавок (в ту минуту старик сидел с закрытыми
глазами), я незаметно поднял ее и съел. Только я принялся выковыривать
зернышко, которое застряло у меня в зубах, как вдруг почувствовал на спине
нечто вроде прикосновения раскаленного железа.
- Ах, шельма! - гаркнул старый Минцель, и, прежде чем я успел отдать
себе отчет в происходившем, он еще несколько раз огрел меня плеткой.
Я скорчился от боли, но с той поры не осмеливался ни крошки брать в рот
в магазине. Миндаль, изюм и даже рожки приобрели для меня вкус перца.
Расправившись со мною, старик повесил плетку на гвоздь, вписал в книгу
изюм и с самым добродушным видом принялся дергать казака за шнурок. Глядя на
его улыбающееся лицо и прищуренные глаза, я бы не поверил, что у этого
веселого старичка такая тяжелая рука. И тогда я впервые заметил, что
упомянутый казак куда менее забавен, если глядеть на него не с улицы, а из
магазина.
Магазин наш был бакалейно-галантерейно-москательный. Бакалейные товары
отпускал покупателям Франц Минцель, малый лет тридцати с лишком,
рыжеволосый, с заспанной физиономией. Ему чаще всего попадало плеткой от
дядюшки, потому что он курил трубку, поздно становился за прилавок, по ночам
куда-то исчезал из дому, а главное - небрежно отвешивал товар. А младший, Ян
Минцель, который заведовал галантереей и при нескладном теле отличался
кротостью нрава, в свою очередь, бывал бит за то, что крал цветную бумагу и
писал на ней письма барышням.
Только Август Кац, отпускавший мыло, не подвергался внушениям ремнем.
Этот тщедушный человек отличался необычайной аккуратностью. Раньше всех
приходил на работу, нарезал мыло и отвешивал крахмал, словно автомат; ел,
что давали, забившись в самый темный уголок магазина, словно стыдясь того,
что ему свойственны человеческие слабости. В десять часов вечера он куда-то
исчезал.
Среди этих людей провел я восемь лет, из которых каждый день был похож
на все другие дни, как одна капля осеннего дождя похожа на другие капли
осеннего дождя.
Я вставал в пять часов утра, умывался и подметал магазин. В шесть я
открывал входные двери и ставни. В ту же минуту откуда-то с улицы появлялся
Август Кац, снимал сюртук, облачался в фартук и молча занимал место между
бочкой серого мыла и колонной, сложенной из брусков желтого мыла. Затем с
черного хода вбегал старый Минцель, бормоча: "Morgen"*, - поправлял на
голове колпак, вынимал из ящика свою книгу, втискивался в кресло и несколько
раз дергал казака за шнурок. Уже после его прихода показывался Ян Минцель и,
поцеловав у дядюшки руку, становился за свой прилавок, на котором в летнее
время ловил мух, а зимою чертил какие-то узоры пальцем или кулаком.
______________
* Сокращенное "Guten Morgen" - доброе утро (нем.).
За Францем обычно приходилось посылать. Он входил заспанный, еще зевая,
равнодушно целовал дядю в плечо и весь день почесывал затылок, выражая таким
образом то ли сильное желание спать, то ли сильное неудовольствие. Почти не
бывало утра, чтобы дядюшка, наблюдая его повадки, не передразнивал его и не
спрашивал:
- Ну... И где же ты, шельма, бегаль?
Тем временем на улице пробуждалась жизнь, и мимо окон все чаще сновали
прохожие. То служанка, то дворник, то барыня в капоре, то мальчишка от
сапожника, то господин в четырехугольной фуражке проходили взад и вперед,
словно фигурки в движущейся панораме. По мостовой катились телеги, бочки,
брички - взад и вперед... И все больше людей, все больше экипажей появлялось
за окнами, пока, наконец, все они не сливались в один оживленный уличный
поток, из которого поминутно кто-нибудь забегал к нам за покупками.
- Перцу на три гроша...
- Пожалуйста, фунт кофе...
- Дайте мне рису...
- Полфунта мыла...
- Лаврового листа на грош...
Постепенно магазин заполнялся, по большей части прислугою и скромно
одетыми хозяйками. В эту пору Франц Минцель выглядел особенно удрученным. Он
выдвигал и задвигал ящики, запаковывал товар в кульки из серой бумаги,
влезал на лесенку, опять заворачивал, и все это - с горестным видом
человека, которому даже зевнуть не дают. В конце концов набиралось столько
покупателей, что и Ян Минцель и я должны были помогать Францу.
Старик все время записывал и давал сдачу, то и дело хватаясь пальцами
за свой белый колпак, голубая кисточка которого болталась над самой его
бровью. Время от времени он дергал казака, а иногда срывал плетку и с
быстротою молнии огревал одного из своих племянников. Чрезвычайно редко мне
удавалось понять, за что их били, ибо братья неохотно раскрывали мне причины
этих вспышек.
К восьми часам утра наплыв покупателей спадал. Тогда из глубины
магазина появлялась толстая служанка с корзиной булок и кружками (Франц
поворачивался к ней спиной), а за нею - мать нашего хозяина, худенькая
старушка в желтом платье, с огромным чепцом на голове и кофейником в руках.
Поставив на стол посуду, старушка произносила скрипучим голосом:
- Gut Morgen, meine Kinder! Der Kaffee ist schon fertig*, - и
принималась разливать кофе в белые фаянсовые кружки.
_______________
* Доброе утро, дети мои! Кофе готов (нем.).
Тут к ней приближался старый Минцель, целовал у нее руку и говорил:
- Gut Morgen, meine Mutter!*
_______________
* Доброе утро, маменька! (нем.).
После чего получал кружку кофе и три булки.
Потом подходили Франц Минцель, Ян Минцель, Август Кац и самым последним
я. Каждый из нас целовал у старушки сухонькую руку, исчерченную синими
жилками, и каждый говорил:
- Gut Morgen, Grosmutter!* - и получал полагавшиеся ему кружку кофе и
три булки.
_______________
* Доброе утро, бабушка! (нем.).
А когда мы наспех выпивали свой кофе, служанка забирала пустую корзину
с грязными кружками, старушка - свой кофейник, и обе исчезали.
За окном по-прежнему проезжали повозки и несся в обе стороны людской
поток, от которого поминутно кто-нибудь отрывался и входил к нам в магазин.
- Крахмалу, пожалуйста...
- Миндаля на десять грошей...
- На грош лакрицы...
- Серого мыла...
К полудню уменьшалась толчея у прилавка с бакалейными товарами, зато
все чаще появлялись посетители в правой стороне магазина, у Яна. Здесь
покупали тарелки, стаканы, утюги, мельнички, кукол, а иногда и большие зонты
- василькового или пунцового цвета. Покупатели - женщины и мужчины - были
хорошо одеты; рассевшись на стульях, они приказывали разложить перед ними
множество предметов, торговались и просили показать еще что-нибудь.
Помню, что у левого прилавка меня донимала беготня и упаковка товаров,
а у правого больше всего мучила мысль: чего, собственно, хочет тот или иной
покупатель и вообще купит ли он что-нибудь? Однако, в конце концов, и тут
многое продавалось, и дневная выручка была в несколько раз больше, чем от
торговли бакалеей и мылом.
Старый Минцель бывал в магазине и по воскресеньям. Утром он молился, а
около полудня вызывал меня к себе, чтобы преподать своего рода урок.
- Sag mir - скажи мне: was ist das - что это есть? Das ist Schublade -
это есть ящик. Посмотри, что есть в этот ящик. Es ist Zimmt - это есть
корица. Для чего нужна корица? Для зупа, для сладкого нужна корица. Что есть
корица? Это есть такая кора с один дерево. Где живет такой дерево корица? В
Индии живет такой дерево. Смотри на глобус - тут лежит Индия. Дай мне за
...Закладка в соц.сетях
