Жанр: Триллер
Кукла на цепи
... И вот свершилось чудо: под ласками влюбленной
женщины камень ожил. Раз ночью, когда она уснула в слезах, бессмертный сошел
со своего пьедестала и явился пред нею, с лавровым венком на челе, излучая
мистическое сияние.
Он присел на край ее постели, долго глядел на нее взором, в котором
таилась вечность, а потом, сжав ее в могучих объятиях, поцелуями белых уст
осушал слезы и охлаждал ее жар.
С той поры он часто навещал ее, и когда она, тая в истоме, лежала в его
объятиях, он, бог света, шептал ей о тайнах земли и неба, доселе не
названных на языке смертных. Из любви к ней он сотворил еще большее чудо,
являя в своем божественном облике облагороженные черты всех мужчин, которые
когда-либо произвели на нее впечатление.
Раз он был похож на помолодевшего героя-генерала, выигравшего битву и с
высоты своего седла взиравшего, как умирали тысячи доблестных воинов. В
другой раз он напоминал лицом прославленного тенора, которому женщины
бросали под ноги цветы, а мужчины выпрягали лошадей из кареты. То он был
веселым и красивым принцем крови одного из старейших царствующих домов, то
отважным пожарным, который за спасение трех человек с объятого пламенем
пятого этажа получил орден Почетного легиона, то великим художником,
изумлявшим мир богатством своей фантазии, то венецианским гондольером или
цирковым атлетом необычайного сложения и силы.
Каждый из этих людей некоторое время занимал сокровенные мысли панны
Изабеллы, каждому из них посвящала она тайные вздохи, понимая, что по тем
или иным причинам ей нельзя полюбить, и каждый из них по воле божества
являлся в его образе в ее полуреальных, полуфантастических грезах. От этих
видений глаза панны Изабеллы обрели новое выражение - какой-то неземной
задумчивости. Часто устремлялись они куда-то поверх людей, поверх всего
мирского; а когда вдобавок ее пепельные волосы рассыпались по лбу так
причудливо, словно их коснулось таинственное дуновение, окружающим казалось,
будто перед ними ангел или святая.
В такую минуту увидел панну Изабеллу Вокульский. Это было год назад. С
тех пор его сердце не знало покоя.
Почти в то же самое время пан Томаш порвал с обществом и, в знак своих
радикальных настроений, записался в купеческое собрание. Там он играл в вист
с некогда презираемыми кожевниками, щетинниками и винокурами, доказывая всем
и каждому, что аристократия не должна замыкаться в своем узком кругу, а,
напротив, ее долг - вести за собой просвещенное мещанство и при его помощи -
народ.
В ответ на это возгордившиеся кожевники, щетинники и винокуры милостиво
признали, что пан Томаш - единственный аристократ, который понял свои
обязанности перед отечеством и добросовестно их исполняет. Они могли бы
прибавить: исполняет их ежедневно с девяти вечера до полуночи.
В то время как пан Томаш нес таким образом бремя нового положения,
панна Изабелла томилась одиночеством в тиши своей прекрасной квартиры.
Бывало, Миколай уже сладко дремал в кресле и панна Флорентина, заткнув уши
ватой, спала крепким сном, только к спальне панны Изабеллы сон не смел
подступиться, отпугиваемый воспоминаниями. Тогда она срывалась с постели и,
накинув легкий капотик, часами ходила по гостиной, где ковер заглушал ее
шаги, а темноту прорезал лишь скупой свет двух уличных фонарей.
Она ходила из угла в угол, а в огромной комнате теснились грустные
воспоминания, и ей виделись люди, которые некогда здесь бывали. Вот дремлет
престарелая княгиня; вот две графини осведомляются у прелата, можно ли
крестить ребенка розовой водой; вот рой молодых людей обращает к панне
Изабелле тоскующие взгляды или пытается возбудить ее внимание притворной
холодностью, а там - гирлянда барышень, которые любуются ею, восхищаются или
завидуют. Потоки света, шелест шелков, разговоры, которые большей частью,
словно бабочки вокруг цветка, кружатся вокруг ее красоты. Где бы она ни
появлялась, все в сравнении с нею тускнело; другие женщины служили ей фоном,
мужчины превращались в рабов.
И все это миновало!.. А сейчас в этой гостиной холодно, пусто и
темно... Осталась только она да невидимый паук грусти, который всегда
затягивает серой паутиной места, где мы были счастливы и откуда счастье
исчезло. Исчезло!.. Панна Изабелла ломала руки, чтобы удержаться от слез,
которых она стыдилась даже ночью - наедине с собой.
Ее покинули все, кроме старой графини. Когда на тетушку находило дурное
настроение, она являлась сюда и, рассевшись на диване, начинала
разглагольствовать, перемежая слова вздохами:
- Да, милая Белла, ты уж признай, что совершила несколько
непростительных ошибок. О Викторе-Эммануиле я не говорю, то был мимолетный
каприз короля, грешившего либерализмом и к тому же весьма обремененного
долгами. Для подобных отношений нужно больше - не скажу такта, но опытности,
- говорила графиня, скромно потупив глаза. - Но упустить или, если угодно,
оттолкнуть графа Сент-Огюста, - это уж извини!.. Человек молодой, богатый, с
прекрасным положением и вдобавок с такой будущностью!.. Сейчас он как раз
возглавляет депутацию к святому отцу и, наверное, получит особое
благоволение для всей семьи... А граф Шамбор называет его "cher cousin"*.
Ax, боже мой!
______________
* Дорогой кузен (франц.).
- Я думаю, тетя, что сейчас поздно огорчаться, - заметила панна
Изабелла.
- Да разве я огорчить тебя хочу, бедняжка ты моя! И без того тебя ждут
удары, которые может смягчить только глубокая вера. Ведь ты знаешь, что отец
потерял все, даже остаток твоего приданого?
- Что же я могу поделать?
- А между тем ты, и только ты, можешь и должна что-нибудь сделать, -
сказала графиня значительно. - Правда, предводитель - не Адонис, но... Будь
наши обязанности всегда так легки, тогда не существовало бы и заслуг.
Впрочем, бог ты мой, кто же мешает нам сохранять на дне души свой идеал,
мысль о котором услаждает самые горькие минуты? И, наконец, уверяю тебя,
положение красивой жены старого мужа отнюдь не так скверно. Все ею
интересуются, о ней говорят, восхищаются ее самопожертвованием, а к тому же
старый муж не так требователен, как муж средних лет...
- Ах, тетя...
- Только без экзальтации, Белла! Тебе уже не шестнадцать лет, пора
смотреть на жизнь серьезно. Нельзя из-за какой-то антипатии жертвовать
благополучием отца, да как-никак и Флоры и прислуги. Подумай, наконец,
сколько ты, при твоем благородном сердечке, могла бы сделать добра,
располагая значительным состоянием!
- Но, тетя, предводитель ужасно противный. Такому не жена нужна, а
нянька, которая бы утирала ему рот.
- Не обязательно предводитель. Пусть будет барон.
- Барон еще старше, он красит волосы, румянится, и на руках у него
какие-то пятна.
Графиня поднялась с дивана.
- Я не уговариваю тебя, дорогая, я не сваха, пусть этим занимается
мадам Мелитон. Я только предупреждаю тебя, что над отцом нависла катастрофа.
- У нас ведь есть дом.
- Который продадут самое позднее после дня святого Яна, причем не
удастся выручить даже сумму, назначенную тебе в приданое.
- Как? Дом, который обошелся нам в сто тысяч, продадут за шестьдесят?
- Да он больше и не стоит, отец переплатил за него. Это мне сказал
архитектор, который осматривал дом по поручению Кшешовской.
- Ну, на худой конец у нас есть сервизы... серебро... - воскликнула
панна Изабелла, ломая руки.
Графиня несколько раз поцеловала ее.
- Милое, дорогое дитя, - говорила она, всхлипывая, - и как раз мне
приходится ранить твое сердечко!.. Так послушай... У отца есть еще долги по
векселям на несколько тысяч... И вот эти векселя... понимаешь ли... эти
векселя кто-то скупил... на днях, в конце марта... Мы догадываемся, что тут
не обошлось без Кшешовской.
- Какая низость! - вырвалось у панны Изабеллы. - Впрочем, не в том
дело... На уплату нескольких тысяч рублей хватит моего сервиза и серебра.
- Они стоят несравненно больше, но кто сейчас купит такие дорогие вещи?
- Во всяком случае, я попробую, - взволнованно говорила панна Изабелла.
- Попрошу пани Мелитон, она мне это устроит...
- Все же подумай, не жалко разве таких прекрасных фамильных вещей?
Панна Изабелла рассмеялась.
- Ах, тетя... значит, я должна колебаться - продать себя или сервиз? Я
ни за что не соглашусь, чтобы у нас описали мебель... Ах, эта Кшешовская!
Скупать векселя... какая гадость!
- Ну, может быть, это и не она.
- Значит, нашелся какой-то новый враг, еще худший.
- Возможно, это сделала тетя Гонората, - успокаивала ее графиня, - как
знать? Может быть, она хочет помочь Томашу и вместе с тем дать почувствовать
опасность... Ну, будь здорова, дорогое мое дитя, adieu.
На том закончился разговор, в котором польский язык был столь густо
приправлен французскими фразами, что можно было его уподобить лицу,
покрытому сыпью.
Глава шестая
Как на старом горизонте появляются новые люди
Начало апреля - та переходная пора, которая отделяет весну от зимы.
Снег уже сошел, но зелень еще не показалась; деревья черны, газоны серы и
небо серо: оно похоже на мрамор, исчерченный серебряными и золотистыми
прожилками.
Около пяти часов вечера. Панна Изабелла сидит в своем кабинете и читает
последний роман Золя: "Une page d'amour"*. Читает рассеянно, поминутно
поднимает глаза, поглядывает в окно и бессознательно отмечает, что ветви
деревьев черны, а небо серо. Снова читает, озирается по сторонам и
бессознательно думает, что ее мебель с голубой обивкой и ее голубой халатик
словно подернулись серым налетом и что складки белой занавески похожи на
большие ледяные сосульки. Потом забывает, о чем она только что думала, и
спрашивает себя: "О чем это я думала? Ах да, о пасхальном сборе
пожертвований..." И вдруг ее охватывает желание покататься в карете и
одновременно негодование против неба - за то, что оно такое серое и что
золотистые прожилки на нем такие узенькие... Ее томит неясное беспокойство,
она ждет чего-то, хотя сама не знает чего: то ли, чтобы тучи прорвались, то
ли, чтобы вошел лакей и подал ей письмо с приглашением на пасхальный сбор?
Уже так мало времени остается, а ее все еще не пригласили.
______________
* "Страница любви" (франц.).
Она опять принимается за роман - читает, как однажды, звездной ночью,
г-н Рамбо чинил поломанную куклу маленькой Жанны, Элен плакала от
беспричинной тоски, а аббат Жув советовал ей выйти замуж. Панна Изабелла
сочувствует ее тоске, и, как знать, - если б в эту минуту на небе показались
звезды вместо туч, может быть, и она расплакалась бы, как Элен. Ведь до
пасхи остаются считанные дни, а ее еще не пригласили. Ее пригласят, она
знает это, но зачем так тянуть? "Зачастую женщины, которые, казалось бы,
столь пламенно веруют в бога, всего лишь несчастливые существа, объятые
страстью. И в храмах они поклоняются мужчине, которого любят", - говорит
аббат Жув.
"Добрый аббат, как он старался успокоить бедняжку Элен!" - думает панна
Изабелла и вдруг отбрасывает книжку. Аббат Жув напомнил ей, что уже два
месяца назад она начала вышивать ленту для костельного колокольчика и до сих
пор не соберется закончить. Она встает с кресла и придвигает к окну столик с
пяльцами, образчиком узора и шкатулкой с разноцветными шелками; потом
разворачивает ленту и принимается усердно вышивать на ней розы и кресты. Под
влиянием работы в душе ее пробуждается надежда. Кто служит костелу так, как
она, не может быть обойден при устройстве пасхального сбора. Она подбирает
шелка, вдевает нитку в иголку и шьет, шьет. Взгляд ее перебегает от
образчика к вышивке, рука опускается и поднимается, но в голове уже
зародился замысел костюма ко гробу господню и туалета на пасху. Этот вопрос
вскоре поглощает все ее внимание, затуманивает взор и замедляет движение
руки. Платье, шляпа, накидка и зонтик - все должно быть новое, а времени так
мало, и ничего еще не только не заказано, но даже не выбрано!
Тут она вспоминает, что ее сервиз и столовое серебро уже находятся у
ювелира, что уже нашелся какой-то покупатель, так что не сегодня-завтра все
будет продано. У панны Изабеллы слегка сжимается сердце: ей жаль сервиза и
серебра, но при мысли о пасхальном сборе и новом туалете становится
несколько легче. Туалет можно заказать очень изящный, но какой именно?
Она отодвигает пяльцы, протягивает руку к столику, на котором лежат
Шекспир, Данте, альбом европейских знаменитостей и несколько журналов, берет
"Le moniteur de la mode" и начинает просматривать его с величайшим
вниманием. Вот обеденное платье, вот весенние туалеты для барышень помоложе
и постарше, а вот для дам молодых и пожилых. Вот визитное платье, вот
вечернее, вот для прогулки: шесть новых фасонов шляп, десяток образцов
материй, полсотни тонов... Боже мой, что же выбрать? Немыслимо выбирать, не
посоветовавшись с панной Флорентиной и с портнихой модного магазина...
Панна Изабелла с досадой кладет на место "Вестник моды" и располагается
полулежа на козетке. Молитвенно сложив ладони, она руками и подбородком
опирается на валик и устремляет к небу задумчивый взгляд. Пасхальный сбор,
новый туалет, тучи на небе, мечты и образы беспорядочно следуют друг за
другом, а сквозь них пробивается сожаление о сервизе и легкое чувство стыда
из-за того, что она его продает.
"Ах, все равно!" - говорит она себе, и снова ей хочется, чтобы тучи
прорвались хоть на минутку. Но тучи сгущаются, а в сердце ее усиливается
чувство стыда, сожаления и тревоги. Неожиданно взгляд ее падает на столик
возле козетки и на молитвенник, оправленный в слоновую кость. Панна Изабелла
берет молитвенник и медленно перелистывает, отыскивая молитву "Acte de
resignation"*, а найдя, начинает читать: "Que votre nom soit beni a jamais,
bien que vous avez voulu m'eprover par cette peine"**. По мере того как она
читает, небо проясняется, а с последними словами: "Et d'attendre en paix
votre divin secours"*** - тучи разрываются, и показывается клочок ясной
синевы; будуар панны Изабеллы наполняется светом, а душа ее - миром. Она
больше не сомневается, что ее молитва услышана и во время пасхального сбора
к ее услугам будут самый изящный туалет и самый аристократический костел.
______________
* Молитва покаяния (франц.).
** Да будет благословенно имя твое во веки веков, хоть и послал ты мне
это испытание (франц.).
*** Ниспошли мне мир в ожидании твоей божественной помощи (франц.).
В это мгновение двери будуара тихонько открываются: на пороге
появляется панна Флорентина - высокая застенчивая особа, вся в черном; она
держит двумя пальцами письмо и тихо говорит:
- От графини.
- Ах, это по поводу пасхального сбора, - отвечает панна Изабелла с
очаровательной улыбкой. - Ты весь день ко мне не заглядывала, Флорочка.
- Я не хотела тебе мешать.
- Скучать? Может быть, нам было бы приятно поскучать вместе.
- Письмо... - робко замечает особа в черном платье, протягивая конверт
Изабелле.
- Я знаю его содержание, - прерывает панна Изабелла. - Посиди немного
со мною и, если тебя не затруднит, будь добра, прочти мне письмо.
Панна Флорентина робко опускается в кресло, тихонько берет с
письменного столика нож и с величайшей осторожностью вскрывает конверт. Она
кладет на столик нож, затем конверт, разворачивает листок и слабым
мелодичным голосом читает письмо, написанное по-французски.
- "Дорогая Белла! Прости, что затрагиваю вопрос, который только ты и
твой отец имеете право решать. Я знаю, дорогое мое дитя, что ты расстаешься
со своим сервизом и серебром, - да ты и сама говорила мне об этом. Я знаю
также, что нашелся покупатель, который предлагает вам пять тысяч рублей, -
по моему мнению, слишком мало, хотя в наше время трудно рассчитывать на
лучшую цену. Однако после разговора, который был у меня по этому поводу с
Кшешовской, я начинаю опасаться, как бы эти прекрасные фамильные вещи не
попали в недостойные руки.
Я хотела бы предотвратить это и поэтому предлагаю, если ты согласишься,
одолжить тебе три тысячи рублей под залог вышеупомянутого сервиза и серебра.
Я полагаю, что сейчас, когда отец твой находится в столь затруднительном
положении, этим вещам лучше быть у меня. Забрать их ты сможешь в любое
время, а в случае моей смерти - даже не возвращая долга.
Я не навязываюсь, а лишь предлагаю. Рассуди, как тебе будет удобнее, но
прежде всего подумай о последствиях.
Мне кажется, ты была бы огорчена, если бы когда-нибудь узнала, что наши
фамильные ценности украшают стол какого-нибудь банкира или входят в приданое
его дочки.
Тысяча поцелуев, дитя мое.
Иоанна.
P.S. Представь, какое счастье выпало на долю моего приюта. Вчера,
заехав в магазин этого славного Вокульского, я обронила словечко о
пожертвовании для бедных сироток. Я рассчитывала на несколько десятков
рублей, а он - поверишь ли? - пожертвовал мне тысячу, буквально - тысячу
рублей! И еще сказал, что мне он не осмелился бы вручить меньшую сумму. Еще
несколько таких Вокульских, и я чувствую, что на старости лет готова стать
демократкой".
Панна Флорентина, кончив читать, не смела поднять глаз. Наконец она
собралась с духом и взглянула на панну Изабеллу; та сидела на козетке
бледная, сжав руки.
- Что же ты скажешь, Флора? - спросила она минуту спустя.
- Я думаю, - тихо ответила панна Флорентина, - что графиня в начале
своего письма сама весьма метко высказалась о своем вмешательстве в это
дело.
- Какое унижение! - прошептала панна Изабелла, нервно постукивая рукою
по козетке.
- Унизительно, когда предлагают три тысячи под залог серебра, в то
время как чужие люди дают пять тысяч. А больше не о чем говорить.
- Как она обращается с нами... Видимо, мы действительно разорены...
- Да что ты, Белла! - прервала, оживляясь, панна Флорентина. - Именно
это жестокое письмо доказывает, что вы не разорены. Тетка умеет быть
жестокой, однако умеет уважать настоящее горе. Если б вам действительно
грозило разорение, вы нашли бы в ее лице заботливого и чуткого утешителя.
- Спасибо.
- И чего тебе опасаться? Завтра мы получим пять тысяч рублей, на
которые можно вести хозяйство полгода или хотя бы три месяца. Через
некоторое время...
- Наш дом продадут с аукциона...
- Простая формальность, вот и все. Больше того: вы даже выгадаете, в то
время как теперь дом для вас - это только обуза. Ну, а после смерти тетки
Гортензии ты получишь тысяч сто. Впрочем, - прибавила после паузы панна
Флорентина, подняв брови, - я сама не уверена, нет ли у твоего отца
состояния. Все придерживаются такого мнения...
Панна Изабелла перегнулась с козетки и взяла панну Флорентину за руку.
- Флора, - сказала она понижая голос, - кому ты это говоришь? Видно, ты
в самом деле считаешь меня только барышней на выданье, которая ничего не
видит и ничего не понимает? Думаешь, я не знаю. - произнесла она еще тише, -
что уже месяц ты одалживаешь деньги на хозяйство у Миколая...
- Может быть, отец именно этого хочет...
- И хочет, чтобы ты каждое утро потихоньку вкладывала в его портмоне
несколько рублей?
Панна Флорентина посмотрела ей в глаза и покачала головой.
- Ты знаешь слишком много, - сказала она, - но не все. Уже две недели
как у отца завелись свои карманные деньги...
- Значит, он делает новые долги.
- Нет. Отец никогда не станет занимать в городе. Кредиторы приходят на
дом с деньгами и у него в кабинете получают расписку и проценты. Ты его в
этом отношении не знаешь.
- Откуда же у него деньги?
- Не знаю. Вижу, что есть, и слышу, что всегда были.
- Почему же в таком случае он позволил продать серебро? - настойчиво
спрашивала панна Изабелла.
- Может быть, он хочет подразнить родных.
- А кто скупил его векселя?
Панна Флорентина беспомощно развела руками.
- Их скупила не Кшешовская, - сказала она. - Это я знаю наверное.
Значит - или тетка Гортензия, или же...
- Или?
- Или сам отец. Разве ты не знаешь, сколько вещей он делает только для
того, чтобы встревожить родных, а потом посмеяться над ними?
- Зачем же ему тревожить меня, нас?
- Он думает, что ты не тревожишься. Дочь обязана безгранично верить
отцу...
- Ах, вот что!.. - шепнула панна Изабелла и задумалась.
Родственница в черном платье медленно поднялась с кресла и тихо вышла.
Панна Изабелла снова взглянула на комнату, которая показалась ей совсем
бесцветной, на черные ветки, качавшиеся за окном, на чету воробьев,
щебетавших, может быть, о постройке гнезда, на небо, теперь уже сплошь
серое, без единой светлой полоски. На мгновение она снова вспомнила о
пасхальном сборе, о новом туалете, но и то и другое показалось ей таким
маловажным, почти смешным, и она еле заметно пожала плечами.
Ее мучили другие вопросы: не отдать ли и впрямь сервиз графине Иоанне и
- откуда отец берет деньги? Если они у него были все время, зачем он
позволял занимать их у Миколая? А если их не было, то из какого источника он
черпает их сейчас?.. Если отдать сервиз и серебро тетке, можно упустить
случай выгодно их продать, а если продать за пять тысяч, эти фамильные вещи
могут в самом деле попасть в недостойные руки, как писала графиня.
Внезапно течение ее мыслей прервалось: ее чуткое ухо уловило шорох в
отдаленных комнатах. Это были мужские шаги - мерные и спокойные. В гостиной
их слегка приглушил ковер, в столовой они зазвучали отчетливей, в ее спальне
снова стихли, словно кто-то шел на цыпочках.
- Войди, папа, - откликнулась панна Изабелла, услышав стук в дверь.
Вошел пан Томаш. Она приподнялась было с козетки, но отец удержал ее.
Он обнял ее, поцеловал в голову и сел рядом, предварительно бросив взгляд в
большое зеркало на стене. Он увидел свое красивое лицо, седые усы,
безупречный темный сюртук, выутюженные брюки, словно только что от портного,
и убедился, что все в надлежащем порядке.
- Я слышал, - сказал он дочери, улыбаясь, - что барышня получает
письма, которые портят ей настроение.
- Ах, папа, если б ты знал, в каком тоне пишет тетка...
- Наверно, в тоне слабонервной особы. За это не стоит на нее обижаться.
- Если бы только обида... Я боюсь, что она права и наше серебро может
попасть на стол к какому-нибудь банкиру.
Она прижалась головою к плечу отца. Пан Томаш невольно взглянул в
зеркало на столике и отметил про себя, что вместе они в эту минуту образуют
очень красивую группу. Особенно выразителен был контраст между тревогой,
выражавшейся на лице дочери, и его собственным спокойствием. Он улыбнулся.
- Столы банкиров!.. - повторил он. - Серебро наших предков бывало на
столах у татар, казаков, взбунтовавшихся мужиков - и это не только не
уронило нашего достоинства, но даже принесло нам почет. Кто борется, тот
рискует потерять.
- Они теряли из-за войны и на войне, - заметила панна Изабелла.
- А сейчас разве не война?.. Изменилось только оружие: вместо косы или
ятагана сражаются рублем. Иоася это хорошо понимала, когда продавала - и не
то что сервиз, а родовое имение - и разбирала развалины замка для постройки
амбара.
- Итак, мы побеждены... - вздохнула панна Изабелла.
- Нет, дитя мое, - ответил пан Томаш, приосанившись. - Мы вскоре начнем
побеждать, и, пожалуй, именно этого опасается моя сестрица и ее присные. Они
так погрузились в спячку, что их возмущает каждое проявление жизненной силы,
каждый мой смелый шаг, - прибавил он словно про себя.
- Твой, папа?
- Да. Они думали, что я стану просить их о помощи. Иоася охотно сделала
бы меня своим поверенным. А я отказался от их милостей и сблизился с
мещанством. Я приобрел среди этих людей вес, и это начинает беспокоить наших
аристократов. Они думали, я отойду на второй план, а между тем видят, что я
могу выдвинуться на первый.
- Ты, папа?
- Я. До сих пор я молчал, ибо не было подходящих исполнителей. Теперь я
нашел человека, который понял мои идеи, и начну действовать.
- Кто же это? - спросила панна Изабелла, с изумлением глядя на отца.
- Некий Вокульский, коммерсант, железный человек. С его помощью я
организую наше мещанство, создам общество по торговле с Востоком, подниму
таким образом промышленность...
- Ты папа?
- И тогда посмотрим, кто окажется впереди, хотя бы при выборах в
городской совет, если они будут...
Панна Изабелла слушала, широко раскрыв глаза.
- А ты уверен, папа, что человек, о котором ты говоришь, не окажется
просто аферистом, авантюристом?
- Так ты его не знаешь? - спросил пан Томаш. - А ведь это один из наших
поставщиков.
- Магазин я знаю, красивый, - задумчиво ответила панна Изабелла. - Есть
там старый приказчик, чудак как будто, но необычайно учтивый... Ах, кажется,
несколько дней назад я видела и владельца... Очень грубый человек по виду...
- Вокульский груб? - удивился пан Томаш. - Он действительно держится
несколько натянуто, но весьма любезен.
Панна Изабелла тряхнула головой.
- Неприятный человек, - заметила она, оживляясь. - Теперь припоминаю...
Во вторник я была в магазине, спросила его, сколько стоит веер. Надо было
видеть, как он взглянул на меня!.. Ничего не ответил, только вытянул
огромную красную ручищу к приказчику (довольно, знаешь ли, изящному молодому
человеку) и буркнул сердито: "Пан Моравский (или Мрачевский, я уж не помню),
дама
...Закладка в соц.сетях
