Жанр: Триллер
Кукла на цепи
...аккомпанемент перешептываний. Вдруг перед ним очутился князь.
- Видно, вы беседовали с председательшей о днях, давно минувших, раз
дело дошло до слез, - начал он. - Я угадал, правда? Но вернемся к нашему
разговору: не думаете ли вы, что хорошо было бы у нас основать польскую
фабрику дешевых тканей?
- Вряд ли это удастся, - покачал головой Вокульский. - Могут ли
помышлять о больших фабриках люди, которые не решаются даже на мелкие
усовершенствования в уже существующих предприятиях?
- А именно?
- Я говорю о мельницах, - продолжал Вокульский. - Через несколько лет
нам придется ввозить и муку, потому что наши мукомолы не хотят заменить
жернова валами.
- Первый раз слышу! Сядемте здесь, - говорил князь, увлекая его в
глубокую нишу, - и расскажите мне, что это значит.
Тем временем в гостиных оживленно переговаривались.
- Какая-то загадочная фигура этот господин, - говорила по-французски
дама в бриллиантах даме со страусовым пером. - Я впервые видела
председательшу в слезах.
- Разумеется, любовная история, - отвечала дама с пером. - Во всяком
случае, кто-то сыграл с графиней и с председательшей весьма злую шутку,
введя сюда этого субъекта.
- Вы допускаете, что...
- Я в этом уверена, - возразила дама, пожимая плечами. - Вы только
присмотритесь к нему. Воспитан, правда, прегадко, но каков собой, какая
осанка! Нет, благородную кровь не скроешь даже под лохмотьями...
- Поразительно, - говорила дама в бриллиантах. - Да и состояние его,
якобы нажитое в Болгарии...
- Разумеется. Этим отчасти можно объяснить, почему председательша, при
ее богатстве, так мало тратит на себя.
- И князь очень к нему благоволит...
- Помилуйте, не слабо ли это сказано? Вы только посмотрите на них
обоих...
- Мне кажется, сходства никакого...
- Разумеется. Но... эта гордость, уверенность в себе... Как
непринужденно они беседуют...
За другим столиком на ту же тему рассуждали три господина.
- Ну, графиня совершила государственный переворот, - говорил брюнет с
хохолком.
- И, надо сказать, удачно. Этот Вокульский неотесан, но в нем что-то
есть, - ответил седой господин.
- Все-таки купец...
- Чем, собственно, купец хуже банкира?
- Галантерейный купец, торгует кошельками, - упорствовал брюнет.
- А нам случается торговать гербами... - вставил третий - худенький
старичок с белыми бакенбардами.
- Он еще вздумает искать себе жену в нашем кругу...
- Тем лучше для девиц.
- Да я сам отдал бы за него дочь! Человек он, говорят, порядочный,
состоятельный, приданого не промотает...
Мимо них торопливо прошла графиня.
- Пан Вокульский, - сказала она, подзывая его веером.
Вокульский поспешил к ней. Она подала ему руку, и они вдвоем вышли из
гостиной. Князя, оставшегося в одиночестве, сразу окружили мужчины; то один,
то другой просил познакомить его с Вокульским.
- Стоит, стоит, - отвечал довольный князь. - Подобного человека еще не
было в нашей среде. Если б мы раньше сблизились с такими людьми, участь
нашей несчастной родины была бы иной.
Панна Изабелла, как раз проходившая через гостиную, услышала это и
побледнела. К ней подбежал вчерашний молодой человек.
- Вы устали? - спросил он.
- Немножко, - ответила она с грустной улыбкой. - Мне пришел в голову
странный вопрос, - прибавила она, помолчав, - сумела ли бы и я бороться?..
- С сердцем? - спросил он. - Не стоит...
Панна Изабелла пожала плечами.
- Ах, до сердца ли тут! Я думаю о настоящей борьбе с сильным
противником.
Она пожала ему руку и вышла из гостиной.
Вокульский, следуя за графиней, миновал длинный ряд комнат. В одной из
них, вдали от гостей, слышались пение и звуки рояля. Войдя туда, Вокульский
с удивлением увидел странную картину. Какой-то молодой человек играл на
рояле, возле него стояли две очень миловидные дамы, одна подражала звукам
скрипки, другая - кларнета, а под эту музыку танцевало несколько пар, среди
которых был только один кавалер.
- Ох, уж я вам! Баловники! - пожурила их графиня.
Они ответили звонким смехом, не прерывая своей забавы.
Вокульский с хозяйкой миновали и эту комнату и вышли на лестницу.
- Видите, вот вам наша аристократия, - сказала графиня. - Вместо того
чтобы сидеть в гостиной, забрались сюда и шалят.
"Как это умно?" - подумал Вокульский.
И ему показалось, что жизнь этих людей течет проще и веселей, чем у
надутых мешан или у дворян, которые корчат из себя аристократов.
Наверху, в полутемной комнате, куда не долетал шум из парадных покоев,
в кресле сидела председательша.
- Я оставлю вас здесь, - сказала графиня. - Наговоритесь вволю, а я
должна вернуться.
- Спасибо тебе, Иоася, - отвечала председательша. - Садись же, -
обратилась она к Вокульскому. А когда они остались вдвоем, она продолжала:
- Ты и не подозреваешь, сколько воспоминаний пробудил во мне.
Только сейчас Вокульский сообразил, что эту даму что-то связывало с его
дядей. Им овладело тревожное удивление.
"Слава богу, - подумал он, - что я законный сын своих родителей".
- Так дядюшка твой скончался... - повторила старушка. - Где же его,
беднягу, похоронили?
- В Заславе, где он жил, вернувшись из эмиграции. Председательша
приложила платок к глазам.
- Вот как... Ах я неблагодарная... А бывал ли ты у него? Он тебе ничего
не рассказывал? И никуда тебя не водил?.. Ведь там, на горе, развалины
замка, правда? Что ж, сохранились они еще?
- Именно туда дядя ежедневно ходил на прогулку, и мы с ним иногда
часами просиживали на большом камне...
- Неужели? Подумать только! Ох, помню я этот камень, мы, бывало, все
сидели там вдвоем и глядели то на реку, то на тучки, которые проплывали мимо
и исчезали, словно поучая нас, что так же безвозвратно проходит счастье...
Только сейчас я это поняла как следует. А колодец в замке - он все так же
глубок?
- Очень глубокий. Только вход туда завален обломками и пробраться к
нему трудно. Меня дядя провел к колодцу.
- А знаешь ли, - продолжала она, - прощаясь в последний раз, мы
подумали с ним: не лучше ли броситься в колодец? Никто бы нас там не
разыскал, и остались бы мы навеки вместе. Конечно - молодость, горячая
кровь...
Она отерла глаза и продолжала:
- Очень... очень я любила его, да и он, думается, меня любил... если
так обо всем помнил. Только он был бедный офицер, а я, к несчастью, была
богата и вдобавок еще в близком родстве с двумя генералами. Вот нас и
разлучили... А может быть, мы были чересчур добродетельны... Но об этом
молчок! - прибавила она, и смеясь и плача. - Такие вещи женщинам
позволительно говорить только на седьмом десятке.
Слезы мешали ей говорить. Она понюхала свой флакончик, передохнула и
начала вновь:
- Много страшных злодейств на свете, но, может, самое страшное -
задушить любовь. Сколько лет прошло с тех пор, чуть не полвека; все миновало
- богатство, титулы, молодость, счастье... Только боль в сердце не прошла,
осталась навсегда, и, поверишь ли, она так сильна, словно все произошло
только вчера. Ах, если бы не вера в иной мир, где нас ждет награда за все
страдания на земле, кто знает, не прокляли ли бы мы жизнь, не пренебрегли бы
ее условностями... Да ты не поймешь меня - у вас, нынешних, головы крепче
наших, только сердца холоднее.
Вокульский сидел, опустив глаза. Что-то душило его, грудь разрывалась
от боли. Он впился ногтями в ладони и думал: "Только бы поскорее уйти
отсюда, чтобы не слышать сетований, которые бередят наболевшие раны".
- А есть ли у бедняги какой-нибудь памятник на могиле? - спросила
председательша, помолчав.
Вокульский покраснел. Ему никогда не приходило в голову, что мертвым,
кроме могильного холмика, нужно еще что-нибудь.
- Нет, - сказала председательша, заметив его смущение. - Не тому я
удивляюсь, дитя мое, что ты не подумал о надгробной плите, а себе простить
не могу, что забыла про человека.
Она задумалась и вдруг, положив ему на плечо свою исхудалую и дрожащую
руку, сказала понизив голос:
- У меня к тебе просьба... Обещай, что исполнишь.
- Непременно, - ответил Вокульский.
- Позволь мне поставить ему памятник. Только сама я поехать туда не
могу, так уж ты меня выручи. Возьми с собой каменщика, пусть расколет камень
- знаешь, тот, на котором мы сиживали на горе у замка, и пусть одну половину
поставит на его могилу. Заплати сколько следует, а я тебе возвращу деньги
вместе с вечной моей благодарностью. Сделаешь?
- Сделаю.
- Хорошо, спасибо тебе... Я думаю, ему приятнее будет покоиться под
камнем, который был свидетелем наших речей и наших слез. Ох, тяжко
вспомнить... А надпись, знаешь, какую сделай? Когда мы расставались, он
оставил мне несколько строк из Мицкевича. Ты их читал, должно быть:
Чем дальше тень, она длинней и шире
На землю темный очерк свой бросает, -
Так образ мой: чем дальше в этом мире,
Тем все печальней память омрачает.{148}
Ох, как верно это! И тот колодец, что мог бы нас соединить, хотела бы я
как-нибудь увековечить...
Вокульский вздрогнул, глядя куда-то вдаль широко раскрытыми глазами.
- Что с тобой? - спросила председательша.
- Ничего, - отвечал он, усмехнувшись. - Смерть заглянула мне в глаза.
- Не диво: она бродит вокруг меня, старухи, и тот, кто рядом, может ее
увидеть. Так сделаешь, как я прошу?
- Сделаю.
- Приходи же ко мне после праздника и... навещай почаще. Может, и
поскучаешь немножко, да авось и я, старуха, еще пригожусь тебе. А теперь
ступай себе вниз, ступай...
Вокульский поцеловал у нее руку, а она несколько раз поцеловала его в
голову. Потом нажала кнопку звонка. Явился слуга.
- Проводи господина в гостиную, - сказала она.
Вокульский был как в чаду. Не знал, куда его ведут, не сознавал, о чем
они говорили с председательшей. Он только смутно ощущал, что попал в
какой-то круговорот, его окружали громадные покои, старинные портреты, звуки
тихих шагов и неуловимый аромат. Вокруг была драгоценная мебель, люди,
исполненные необычайной, от роду ему не снившейся утонченности, и, заслоняя
все это, всплывали перед ним воспоминания старой аристократки, овеянные
вздохами и омытые слезами воспоминания, подобные поэме.
"О, что это за мир? Что за мир!.."
Однако чего-то ему недоставало. Он хотел еще раз взглянуть на панну
Изабеллу.
"Наверное, в гостиной ее увижу..."
Лакей отворил двери. Опять все головы повернулись в его сторону, и
разговоры затихли так внезапно, будто вспорхнула шумливая птичья стая. С
минуту все молчали и смотрели на Вокульского, а он никого не видел и только
лихорадочно искал глазами бледно-голубое платье.
"Здесь ее нет", - подумал он.
- Вы только поглядите, он нас не соизволит даже замечать, - посмеивался
старичок с седыми бакенбардами.
"Должно быть, она в другой гостиной", - говорил себе Вокульский.
Он увидел графиню и подошел к ней.
- Что же, вы кончили совещаться? - спросила графиня. - Не правда ли,
как мила наша председательша? В ее лице вы имеете большого друга, однако не
большего, чем я. Сейчас я вас представлю... Пан Вокульский, - сказала она,
обращаясь к даме в бриллиантах.
- А я прямо приступлю к делу, - промолвила дама, свысока поглядев на
него. - Нашим сироткам нужно несколько кусков полотна...
Графиня слегка покраснела.
- Всего несколько? - переспросил Вокульский и посмотрел на ее
бриллианты, за которые можно было купить более сотни кусков тончайшего
полотна. - После праздников, - прибавил он, - я буду иметь честь прислать
вам полотно, графиня...
Он поклонился, словно собираясь уходить.
- Как, вы уже покидаете нас? - спросила, немного растерявшись, графиня.
- Да он нахал! - заметила дама в бриллиантах своей приятельнице со
страусовым пером.
- Разрешите попрощаться с вами, графиня, и поблагодарить за честь,
которую вы изволили мне оказать... - говорил Вокульский, целуя руку хозяйке.
- Нет, только до свиданья, пан Вокульский, не правда ли?.. У нас будет
много общих дел.
Во второй гостиной панны Изабеллы тоже не оказалось. Вокульский
забеспокоился: "Но я непременно должен взглянуть на нее... Кто знает, когда
еще нам удастся встретиться в таких условиях..."
- А, вот вы где! - окликнул его князь. - Я уже знаю, какой заговор вы
составили с Ленцким. Общество торговли с Востоком - отличная мысль! Вы
должны будете и меня принять... Нам нужно поближе познакомиться... - И,
видя, что Вокульский молчит, он прибавил: - Я назойлив, не правда ли, пан
Вокульский? Но вы все равно не отделаетесь: вам нужно сблизиться с нами, вам
и другим людям вашей среды, - и мы пойдем вместе. Ваши фирмы - те же гербы,
наши гербы - те же фирмы, которые гарантируют добросовестность в ведении
дела...
Они пожали друг другу руки, и Вокульский что-то ответил, - что именно,
он не помнил. Его беспокойство усилилось; тщетно он разыскивал панну
Изабеллу.
"Должно быть, она там, дальше", - подумал он и, волнуясь, направился в
следующую гостиную.
По дороге его перехватил Ленцкий, проявляя необычайную сердечность.
- Вы уже уходите? Так до свидания, дорогой пан Вокульский! После
праздников у меня первое заседание, и начнем с богом.
"Ее нет!" - терзался Вокульский, прощаясь с паном Томашем.
- А знаете, - шепотом продолжал Ленцкий, - ведь вы произвели фурор.
Графиня себя не помнит от радости, князь только о вас и говорит... Да еще
случай с председательшей... Ну... просто великолепно! И мечтать нельзя было
о лучшем дебюте...
Вокульский уже стоял в дверях. Он еще раз обвел залу остекленевшим
взглядом и вышел с отчаянием в сердце.
"Может быть, следует вернуться и проститься с нею? Ведь она заменяла
хозяйку дома..." - колебался он, медленно спускаясь по лестнице.
Услышав на верхней площадке шелест платья, он вздрогнул.
"Она..."
Он поднял голову и увидел даму в бриллиантах.
Кто-то подал ему пальто, и он вышел на улицу, пошатываясь, как пьяный.
"Что мне в блестящем успехе, если ее нет?"
- Карету пана Вокульского! - закричал с крыльца швейцар, благоговейно
сжимая в кулаке трехрублевку. Слезящиеся глаза и несколько охрипший голос
свидетельствовали, что сей гражданин даже на своем ответственном посту отдал
благочестивую дань первому дню пасхи.
- Карету пана Вокульского!.. Карету пана Вокульского!.. Вокульский,
подъезжай! - повторяли толпившиеся у крыльца кучера.
По мостовой медленно двигались вереницы колясок и карет: к Бельведеру и
от Бельведера. Один из седоков узнал Вокульского и поклонился.
- Коллега! - шепнул Вокульский и покраснел. Наконец подали его экипаж;
он хотел было сесть, но раздумал.
- Поезжай-ка, брат, домой, - сказал он кучеру, давая ему на чай.
Экипаж поехал к центру города, а Вокульский смешался с толпой пешеходов
и направился к Уяздовской площади. Он медленно шел, разглядывая проезжавших.
Многих он знал лично. Вот кожевник, поставляющий ему свои изделия, едет
кататься со своей бочкообразной супругой и очень недурненькой дочкой,
которую ему собирались сватать. Вот сын мясника, некогда поставлявшего
колбасу в магазин Гопфера. Вот разбогатевший плотник с многочисленным
семейством. Вдова спиртозаводчика, которая тоже владеет большим капиталом и
тоже не прочь отдать свою руку Вокульскому. Вот шорник, два приказчика из
мануфактурного магазина, вон там мужской портной, подрядчик, строитель,
ювелир, владелец пекарни, а вот и его конкурент, галантерейный купец в
обыкновенной пролетке.
Большинство из них не видело Вокульского; кое-кто, заметив его,
кланялся; нашлись, однако, и такие, которые делали вид, будто не замечают
его, и только язвительно усмехались. Среди всей этой толпы купцов,
предпринимателей и ремесленников, которые по положению были равны ему, а
иные даже богаче или известнее в Варшаве, только его пригласили сегодня к
графине. Ни один из них, только он, Вокульский!..
"Мне невероятно везет, - думал он. - В полгода я нажил изрядное
состояние, через несколько лет у меня уже будет миллион... Нет, даже
раньше... Сегодня я уже получил доступ в аристократические гостиные, а через
год?.. Господам, с которыми я только что встретился у графини как равный,
мне семнадцать лет назад пришлось бы прислуживать в ресторане, если бы они,
конечно, соизволили заглянуть туда. Из каморки при магазине в будуар графини
- каков скачок!.. Не слишком ли я быстро продвигаюсь?" - прибавил он с
тайной тревогой в сердце.
Он вышел на просторную Уяздовскую площадь. В южной части ее были
устроены развлечения для простонародья. Дребезжащие звуки шарманок,
подвывание труб и гул многотысячной толпы хлынули на Вокульского, словно
волны. Перед ним как на ладони виднелся длинный ряд качелей, взлетавших то
вправо, то влево, словно гигантские маятники. За ними второй ряд - быстро
вращавшиеся карусели с разноцветным полосатым верхом. За ними третий -
зеленые, желтые и красные балаганы, где у входа висели безобразно
намалеванные картины, а на крышах то появлялись, то исчезали пестрые клоуны
и огромные куклы. А в центре площади стояло два высоких столба, на которые
как раз в эту минуту карабкались смельчаки, соблазненные пиджачной парой и
дешевыми часами.
Между этими наспех сколоченными грязными постройками кишели толпы
веселящихся людей.
Вокульскому вспомнились детские годы. Какой вкусной казалась ему, вечно
голодному мальчишке, булка с сосиской! С какой уверенностью он оседлывал
лошадку на каруселях, воображая себя великим полководцем! Какое неистовое
упоение испытывал он, взлетая на качелях под самое небо! Ах, как сладко было
думать, что и сегодня он свободен, и завтра тоже - впервые за целый год. А
ни с чем не сравнимая уверенность, что сегодня он ляжет спать в десять, а
завтра, если вздумается, встанет тоже в десять, пролежав двенадцать часов
подряд в постели!
"И это был я, я? - недоуменно спрашивал он себя. - Неужели меня
приводили в восторг вещи, которые теперь внушают лишь отвращение?.. Тысячи
бедняков веселятся вокруг, в сравнении с ними я богач, но каков мой удел?
Тоска и скука, скука и тоска... Сейчас, когда я мог бы иметь все, о чем
мечтал когда-то, у меня нет ничего, ибо прежние желания угасли. А я так
верил в свое необыкновенное счастье!.."
В это мгновение из толпы вырвался многоголосый крик. Вокульский очнулся
и увидел на верхушке столба человеческую фигуру.
"Ага, победитель!" - сказал он про себя, едва устояв на ногах под
натиском толпы; вокруг него люди проталкивались вперед, хлопали в ладоши,
кричали "браво", показывали пальцами на героя, спрашивали, как его фамилия.
Казалось, вот-вот завоевателя пиджачной пары на руках понесут по улицам - и
вдруг всеобщее возбуждение улеглось. Люди замедлили шаг, останавливались,
возгласы стали затихать, наконец умолкли совсем. Герой минуты спустился со
столба и через несколько мгновений был забыт.
"Вот предостережение мне!" - подумал Вокульский, утирая пот со лба.
Площадь с веселящейся толпой вконец опротивела ему. Он повернул
обратно.
По Аллее все еще тянулась вереница пролеток и карет. В одной из них
мелькнуло бледно-голубое платье.
"Панна Изабелла?.."
У Вокульского заколотилось сердце.
"Нет, не она".
Вдали изящной походкой прошла красивая женщина.
"Она?.. Нет. Зачем ей тут быть?" - Так прошел он Аллею, Александровскую
площадь, Новы Свят, все время высматривая кого-то и все время обманываясь.
"Так вот оно, мое счастье? - думал он. - Что доступно, того я не хочу,
а цепляюсь за то, что не дается в руки. Неужели это и есть счастье? Кто
знает, может быть, смерть не так уж страшна, как представляют себе люди".
И впервые показался ему отрадным крепкий, непробудный сон, которого не
потревожат ни желания, ни надежды.
В то же самое время панна Изабелла, вернувшись от тетки домой, чуть не
с порога закричала панне Флорентине:
- Вообрази... он был на приеме!
- Кто?
- Ну, этот... Вокульский...
- Почему же ему не быть, если его пригласили? - удивилась панна
Флорентина.
- Да ведь это наглость! Это неслыханно! И вдобавок, представь, тетка от
него без ума, князь чуть не вешается ему на шею, и все хором твердят, что
это знаменитость... Что ж ты молчишь?
Панна Флорентина грустно усмехнулась.
- Это не ново. Герой сезона... Зимою был в этой роли пан Казимеж, а лет
пятнадцать назад... даже я, - тихо прибавила она.
- Да ты рассуди: кто он такой? Купец... купец...
- Дорогая Белла, - отвечала панна Флорентина, - я помню, как в свете
увлекались даже циркачами. Пройдет, как всякое увлечение.
- Боюсь я этого человека, - прошептала панна Изабелла.
Глава десятая
Дневник старого приказчика
"Итак, у нас новый магазин: пять витрин, два склада, семь приказчиков и
у входа швейцар. Есть у нас и экипаж, блестящий, как начищенный сапог, пара
гнедых лошадей, кучер и лакей в ливрее. И все это свалилось на нас в начале
мая, когда Англия, Австрия и даже обессилевшая Турция очертя голову
вооружались.
- Милый Стась, - говорил я Вокульскому, - все купцы смеются над тем,
что мы столько тратим в теперешние неспокойные времена.
- Милый Игнаций, - отвечал мне Вокульский, - а мы будем смеяться над
всеми купцами, когда наступят более спокойные времена. Сейчас самая
подходящая пора вершить дела.
- Да ведь европейская война, - говорю я. - на носу. А тогда не миновать
нам банкротства.
- Пустяки. Брось ты думать про войну, - отвечает Стась. - Вся эта
шумиха утихнет через несколько месяцев, а мы тем временем обгоним всех
конкурентов.
Ну, и нет войны. В магазине у нас толчея, как на богомолье, на склады,
как на мельницу, беспрерывно привозят и увозят товары, а деньги так и
сыплются в кассу, что твоя мякина. Кто не знает Стася, скажет, пожалуй, что
он гениальный купец. Но я-то знаю его, потому и спрашиваю себя все чаще:
зачем ему все это? - Warum hast du denn das getan?
Правда, и ко мне не раз обращались с подобного рода вопросами. Неужто я
в самом деле уже так стар, как покойница Grosmutter, и не могу понять ни
духа времени, ни помыслов младшего поколения?.. Ну нет! Дело еще не так
плохо...
Помню, когда Луи-Наполеон (позднее император Наполеон III) бежал из
тюрьмы в 1846 году, вся Европа так и забурлила. Никто не знал, что будет. Но
все рассудительные люди к чему-то готовились, а дядюшка Рачек (пан Рачек
женился на моей тетке) все твердил свое:
- Говорил я, что Бонапарт еще вынырнет и заварит им кашу! Да вот беда:
что-то я на ноги стал слабоват.
1846 и 1847 годы прошли в великой сумятице. То и дело появлялись
какие-то газетки, а люди пропадали. Не раз я задумывался: не пора ли и мне
пуститься в широкий мир? А когда меня одолевали сомнения и тревога, я шел
после закрытия магазина к дяде Рачеку, рассказывал, что меня терзает, и
просил, чтобы он посоветовал мне как отец.
- Знаешь что, - отвечал дядя, стукнув себя кулаком по большому колену,
- посоветую я тебе как отец: хочешь, говорю тебе, так иди, а не хочешь,
говорю тебе... так оставайся.
Но в феврале 1848 года, когда Луи-Наполеон был уже в Париже, однажды во
сне явился ко мне покойный отец, такой, каким я видел его в гробу. Сюртук
застегнут наглухо до самого подбородка, в ухе - серьга, усы нафабрены (это
Доманский ему подчернил, чтобы отец пред судом божиим не ударил лицом в
грязь). Стал он во фронт у дверей моей комнатушки и сказал такие слова:
- Помни, сорванец, чему я учил тебя...
"Сон - морока, положись на бога", - думал я несколько дней. Но магазин
мне уже опостылел. Потерял я склонность даже к Малгосе Пфейфер, - царство ей
небесное, - и сделалось мне на Подвалье так тесно, что никакого терпения не
стало. Пошел я опять посоветоваться с дядюшкой Рачеком.
Помню, он лежал в постели, укрытый тетушкиной периной, и пил какие-то
горячие снадобья, чтобы пропотеть. А когда изложил я ему все дело, он
сказал:
- Знаешь что, посоветую я тебе как отец. Хочешь - иди, не хочешь -
оставайся. Только сам я, если б не подлые мои ноги, давно бы уже был за
границей. Да и тетка твоя, скажу я тебе, - тут он понизил голос, - так меня
зудит, так зудит, что уж легче бы мне слушать канонаду австрийских пушек,
чем ее трескотню. И сколько поможет она мне своим притиранием, столько
испортит своим ворчанием... А деньги-то у тебя есть? - прибавил он,
помолчав.
- Наберется несколько сот злотых. Дядя Рачек велел мне запереть двери
(тетки не было дома) и, сунув руку под подушку, вытащил ключ.
- Вот, - сказал он, - открой-ка тот сундук, обитый кожей. Там направо
найдешь ящичек, а в нем кошелек. Подай мне его...
Я достал кошелек, тугой и тяжелый. Дядя Рачек взял его в руки и,
вздыхая, отсчитал пятнадцать полуимпериалов.
- Возьми, - сказал он, - это на дорогу; решил ехать, так и поезжай...
Дал бы я тебе больше, да ведь и мой час может пробить... Ну, и бабе надо
что-нибудь оставить, чтобы в случае чего нашла себе другого мужа...
Мы со слезами простились. Дядюшка даже приподнялся на постели и,
повернув лицо мое к свечке, прошептал:
- Дай-ка еще разок погляжу на тебя... Потому что с этого бала, скажу я
тебе, не всем суждено вернуться... Да и сам уж я одной ногой на том свете
стою, дурное расположение, скажу я тебе, может доконать человека не хуже
пули.
Я вернулся в магазин и, хотя время было позднее, рассказал обо всем Яну
Минцелю и поблагодарил его за службу и заботу. Мы уже с год с ним беседовали
об этих предметах
...Закладка в соц.сетях
