Жанр: Триллер
Кукла на цепи
...рил он себя. - Почему не иду к Гейсту
работать?
Он сел в кресло и погрузился в воспоминания. Он видел магазин Гопфера,
закусочную и посетителей, которые смеялись над ним; видел свой двигатель
"перпетуум-мобиле" и модель воздушного шара, который он пытался сделать
управляемым. Видел Касю Гопфер, которая сохла от любви к нему...
- За работу! Почему я не иду работать? Случайно взгляд его упал на
стол, где лежал недавно купленный томик Мицкевича.
- Сколько раз я его читал! - вздохнул он, беря книгу.
Вокульский раскрыл книгу наугад и прочел:
Срываюсь и бегу, мой гнев кипит сильней,
В уме слагаю речь, она звучит сурово,
Звучит проклятием жестокости твоей.
Но увидал тебя - и все забыто снова,
И я спокоен вновь, я камня холодней,
А завтра - вновь горю и тщетно жажду слова.{69}
"Теперь уж я знаю, кто околдовал меня..." На глазах у него навернулись
слезы, но он овладел собой и не дал им пролиться.
- Испортили вы мне жизнь... Отравили два поколения! - шептал он. - Вот
последствия ваших сентиментальных взглядов на любовь...
Он захлопнул книгу и с такой силой швырнул ее в угол, что разлетелись
страницы. Книжка ударилась о стену, упала на умывальник и с грустным
шелестом соскользнула на пол.
"Поделом тебе! Там твое место! - думал Вокульский. - Кто рисовал мне
любовь как священное таинство? Кто научил меня пренебрегать заурядными
женщинами и искать недостижимый идеал?.. Любовь - радость мира, солнце
жизни, веселая мелодия в пустыне, а ты что сделал из нее? скорбный алтарь,
перед которым поют заупокойную над растоптанным человеческим сердцем!" Но
тут перед ним встал вопрос:
"Да, поэзия отравила мне жизнь, но кто же отравил поэзию? Почему
Мицкевич никогда не шутил и не смеялся, как французские стихотворцы, а умел
лишь тосковать и отчаиваться?
Потому что он, как и я, любил девушку из аристократического рода, а она
могла стать наградой не за разум, не за труд, не за самоотречение, даже не
за гений, а... только за титул и богатство..."
- Бедный мученик! - прошептал Вокульский. - Ты отдал своему народу
лучшее, чем обладал; и разве твоя вина, что, изливая перед ним свою душу, ты
перелил в душу народа и страдания, на которые тебя обрекли? Это они виноваты
и в твоих, и в моих, и в наших общих несчастьях...
Он встал с кресла и благоговейно собрал рассыпавшиеся листки.
"Мало того что они истерзали тебя, так ты еще должен отвечать за их
пороки?.. Это их, их вина, что сердце твое не пело, а стонало, как
надтреснутый колокол..."
Он лег на диван, размышляя все о том же:
"Удивительная страна, где исстари живут бок о бок два совершенно
различных народа: аристократия и простой люд. Первый твердит, что он -
благородное растение, которое вправе высасывать соки из глины и навоза, а
второй либо потакает этим диким притязаниям, либо не решается протестовать
против вопиющего зла.
И все складывалось так, чтобы увековечить исключительное господство
одного класса и принизить другой. Люди так свято уверовали в важность
благородного происхождения, что дети ремесленников или купцов стали покупать
гербы или ссылаться на принадлежность к обедневшему дворянскому роду.
Ни у кого не хватало смелости объявить себя детищем собственных заслуг,
и даже я, глупец, за несколько сот рублей купил свидетельство о
принадлежности к дворянскому сословию.
И мне вернуться туда? Зачем? Здесь по крайней мере народ свободно
проявляет все способности, какими одарен человек. Здесь высшие должности не
покрылись плесенью сомнительной древности; здесь верховодят истинные силы:
труд, разум, воля, творчество, знания, а при них и красота, и сноровка, и
даже искреннее чуство. Там же труд пригвождается к позорному столбу и
торжествует разврат! Тот, кто потом и кровью сколотил себе состояние,
получает прозвище скряги, стяжателя, выскочки; зато тот, кто проматывает
богатства, слывет щедрым, бескорыстным, великодушным... Там простоту считают
чудачеством, бережливость - постыдным недостатком, ученость приравнивают к
безумию, а талант узнают по дырявым локтям...
Там, если хочешь, чтобы тебя считали человеком, нужно либо иметь титул
и деньги, либо уметь втираться в великосветские прихожие. И мне вернуться
туда?.."
Он вскочил и зашагал по комнате, подсчитывая:
"Гейст - раз, я - два, Охоцкий - три... Еще двух подыщем, и за
четыре-пять лет можно будет провести восемь тысяч опытов, нужных для
открытия металла легче воздуха. Ну, а тогда? Что скажет мир, когда увидит
первую летательную машину без крыльев и сложных механизмов, прочную, как
броненосец?"
Ему чудилось, будто уличный шум за окном ширится и растет, заполняя
весь Париж, всю Францию, всю Европу. И все человеческие голоса сливаются в
один мощный возглас: "Слава! Слава! Слава!.."
- С ума я сошел, что ли? - пробормотал Вокульский.
Поспешно расстегнув жилет, он вытащил из-под рубашки золотой медальон и
раскрыл его. Кусочек металла, похожего на латунь и легкого, как пух, был на
месте. Гейст не обманывал его: путь к величайшему изобретению был открыт
перед ним.
- Остаюсь! - прошептал он. - Ни бог, ни люди не простили бы мне, если
бы я пренебрег таким делом.
Уже смеркалось. Вокульский зажег газовые рожки над столом, достал
бумагу, перо и принялся писать:
"Милый Игнаций! Я хочу поговорить с тобою о чрезвычайно важных вещах; в
Варшаву я уже не вернусь и потому прошу тебя как можно скорее..."
Вдруг он бросил перо: его охватила тревога при виде написанных черным
по белому слов: "...в Варшаву я уже не вернусь..."
"Почему бы мне не вернуться?" - подумал он.
"А зачем?.. Уж не затем ли, чтобы опять встретиться с панной Изабеллой
и опять лишиться энергии? Пора наконец раз навсегда покончить с этим".
Он шагал по комнате и думал:
"Вот два пути: один ведет к великим преобразованиям мира, а другой - к
тому, чтобы понравиться женщине и даже, допустим, добиться ее. Что же
выбрать?
Всем известно, что каждое вновь открытое полезное вещество, каждая
вновь открытая сила - это новая ступень в развитии цивилизации. Бронза
создала античную цивилизацию, железо - средневековую, порох завершил
средневековье, а каменный уголь открыл эпоху девятнадцатого столетия. Вне
всякого сомнения, металлы Гейста положат начало такому уровню цивилизации, о
котором нельзя было и мечтать, и - кто знает? - может быть, приведут к
усовершенствованию рода людского...
Ну, а с другой стороны что?.. Женщина, которая не постеснялась бы
купаться в присутствии плебеев, подобных мне. Что я значу в ее глазах рядом
со всеми этими щеголями, для которых пустая болтовня, острое словцо или
комплимент составляют главное содержание жизни? Что вся эта толпа да и она
сама сказали бы, увидев оборванца Гейста и его величайшие открытия? Они так
невежественны, что даже не удивились бы.
Наконец допустим, я женюсь на ней; что тогда? Сразу же в салон выскочки
нахлынут все явные и тайные поклонники, двоюродные и четвероюродные братцы и
бог весть кто еще! И опять придется не замечать взглядов, не слышать
комплиментов, стушевываться при интимных беседах - о чем? - о моем позоре, о
моей глупости? Год такой жизни - и я пал бы так низко, что, пожалуй,
унизился бы даже до ревности к подобным субъектам...
Ах, не лучше ли бросить сердце на растерзание голодным псам, чем
подарить его женщине, которая даже не догадывается, как велика разница между
этими людьми и мной!
Хватит!"
Он опять сел за стол и начал письмо к Гейсту. Но тут же отложил его.
- Хорош же я! - вслух сказал он. - Собираюсь подписать обязательство,
не приведя в порядок свои дела...
"Вот как меняются времена! - подумал он. - Некогда такой вот Гейст был
бы символом сатаны, с которым борется ангел в образе женщины. А теперь...
кто из них сатана, а кто ангел-хранитель?"
В этот момент в дверь постучали. Вошел лакей и подал Вокульскому
большой конверт.
- Из Варшавы... - прошептал Вокульский. - От Жецкого?.. Пересылает мне
в конверте какое-то другое письмо... Ах, от председательши! Уж не сообщает
ли она мне о свадьбе панны Изабеллы?
Он разорвал конверт, но с минуту не решался читать. Сердце его
колотилось.
- Все равно! - пробормотал он и стал читать:
"Дорогой мой пан Станислав! Видно, и впрямь ты весело живешь и,
говорят, даже укатил в Париж; вот и забываешь своих друзей. А могила бедного
твоего покойного дяди все еще дожидается обещанного надгробия, да и хотела
бы я посоветоваться с тобой насчет постройки сахарного завода, к чему люди
склоняют меня на старости лет. Стыдись, пан Станислав, а пуще того - пожалей
ты, что не видишь румянца на щечках Беллы; она сейчас в гостях у меня и
покраснела как рак, услышав, что я пишу к тебе. Милая девочка! Она живет по
соседству с нами, у тетки, и часто навещает меня. Догадываюсь я, что ты
чем-то сильно огорчил ее; не мешкай же с извинением, приезжай поскорее прямо
ко мне. Белла пробудет тут еще несколько дней, и, может быть, я уговорю ее
простить тебя..."
Вокульский вскочил из-за стола, распахнул окно и, стоя перед ним, еще
раз перечитал письмо председательши; глаза его загорелись, на щеках
выступили красные пятна.
Он позвонил раз, другой, третий... Наконец, сам выбежал в коридор и
крикнул:
- Гарсон! Эй, гарсон!
- Что прикажете?
- Счет.
- Какой?
- Полный счет за последние пять дней... Полный, понимаете?
- Прикажете сейчас подать? - удивился гарсон.
- Сию же минуту!.. И... нанять экипаж к Северному вокзалу. Сию же
минуту!
Глава третья
Человек, счастливый в любви
Вернувшись из Парижа в Варшаву, Вокульский нашел дома второе письмо от
председательши.
Старушка настаивала, чтобы он немедля приехал и погостил у нее недельки
две-три.
"Не думай, пан Станислав, - заканчивала она, - что я приглашаю тебя
из-за твоих новых успехов, чтобы похвалиться знакомством с тобою. Бывает в
жизни и так, да не в моих это нравах. Я только хочу, чтобы ты отдохнул после
тяжких трудов. Может быть, развлечешься у меня в доме, где, кроме докучливой
старухи хозяйки, найдешь общество молодых, красивых женщин".
- Очень мне нужны молодые, красивые женщины! - пробормотал Вокульский.
И тут же спохватился: о каких это успехах пишет председательша? Неужели
даже до провинции уже дошла весть о его последних прибылях, хотя сам он не
обмолвился о них ни словом?
Однако он перестал удивляться словам председательши, как только наскоро
ознакомился с положением дел. После его отъезда в Париж торговые обороты
магазина выросли и продолжали расти день ото дня. Десятки купцов завязали с
ним деловые отношения; отступился лишь один из старых, написав при этом
резкое письмо, где объяснял, что, владея не оружейным складом, а всего лишь
магазином тканей, он не видит смысла поддерживать в дальнейшем связь с
фирмой достопочтенного Вокульского и к Новому году будет иметь честь
окончательно с ним рассчитаться. Товарооборот был так велик, что пан Игнаций
на свой страх и риск снял новый склад и взял восьмого приказчика и двух
экспедиторов.
Когда Вокульский кончил просмотр бухгалтерских книг (уступая
настойчивой просьбе Жецкого, он принялся за это через два часа по приезде),
пан Игнаций отпер несгораемый шкаф и с торжественным видом достал оттуда
письмо Сузина.
- Что это за церемонии? - засмеялся Вокульский.
- Корреспонденцию от Сузина следует хранить особенно тщательно, -
многозначительно отвечал Жецкий.
Вокульский пожал плечами и прочитал письмо. Сузин предлагал ему на зиму
новое дело, почти того же размаха, что и парижское.
- Что ты скажешь на это? - спросил он пана Игнация, объяснив ему суть
предложения...
- Стах, милый, - отвечал старый приказчик, опуская глаза, - я тебе так
верю, что, подожги ты город, я и тогда не усомнюсь, что ты сделал это в
самых возвышенных целях.
- Неизлечимый ты мечтатель, старина! - вздохнул Вокульский и прекратил
разговор. Было ясно, что Игнаций снова подозревает его в каких-то
политических интригах.
Однако не один Жецкий так думал. Дома Вокульский нашел целую груду
визитных карточек и писем. В его отсутствие у него побывало около сотни
влиятельных, титулованных и богатых людей, - по крайней мере половину из них
он ранее не знал. Еще любопытнее оказались письма - всякие просьбы о
вспомоществовании либо о содействии перед различными гражданскими и военными
властями, а также анонимные письма, большей частью ругательные. Один аноним
называл его предателем, другой - холуем, который так привык лакействовать у
Гопфера, что и сейчас добровольно прислуживает аристократии, - даже не
аристократии, а не сказать и кому. Третий упрекал его в том, что он помогает
женщине дурного поведения, четвертый сообщал, что пани Ставская - кокетка и
авантюристка, а Жецкий - мошенник, который крадет у Вокульского доходы с
вновь приобретенного дома и делится ими с управляющим, неким Вирским.
"Ну, видно, каких только тут сплетен не ходит обо мне!" - подумал
Вокульский, глядя на гору бумажек.
На улице, как ни мало занимала его толпа, он заметил, что привлекает к
себе всеобщее внимание. Множество людей раскланивалось с ним; несколько раз
какие-то совершенно незнакомые люди указывали на него чуть ли не пальцем;
однако были и такие, которые с явным недоброжелательством отворачивались от
него. Среди них он заметил двух старых знакомых еще по Иркутску, и это его
неприятно задело.
- В чем тут дело? - пробормотал он. - Помешались они, что ли?
На следующий день он ответил Сузину, что предложение его принимает и в
середине октября будет в Москве. А поздно вечером выехал к председательше,
поместье которой находилось в нескольких верстах от недавно проложенной
железной дороги.
На вокзале он убедился, что и здесь особа его производит впечатление.
Сам начальник станции представился ему и велел отвести в его распоряжение
отдельное купе, а старший кондуктор, провожая его к вагону, не преминул
сказать, что это ему первому пришло в голову предложить пану Вокульскому
удобное место, где можно и поспать, и поработать, и поговорить без помехи.
После долгого ожидания поезд наконец тронулся. Стояла уже глубокая
ночь, безлунная, безоблачная и необычайно звездная. Открыв окно, Вокульский
всматривался в созвездия. Ему вспомнились ночи в Сибири, где небо порой
бывает почти черным и звезд на нем - как снежинок в метель, где Малая
Медведица висит чуть не над самой головой, и Геркулес, Квадрат Пегаса и
Близнецы светятся ниже, чем над нашим горизонтом.
"Разве знал бы астрономию я, гопферовский лакей, если бы не побывал
там? - с горечью думал он. - И разве привелось бы мне услышать об открытиях
Гейста, если бы Сузин насильно не вытащил меня в Париж?"
И очами души он увидел всю свою необычайную жизнь, как бы раздвоившуюся
между Востоком и Западом. "Все, чему я научился, все, что я приобрел, все,
что еще могу совершить, не на нашей земле родилось. Здесь встречал я лишь
оскорбления, зависть или сомнительное признание, когда мне везло; но если бы
удача изменила мне, меня растоптали бы те же самые ноги, которые сегодня
расшаркиваются передо мной..."
"Уеду я отсюда, - повторял он про себя, - уеду! Разве только она меня
удержит... И ни к чему мне даже это богатство, раз я не могу употребить его
так, как мне более всего по душе. Разве это жизнь - коптить потолок в клубе,
магазине и гостиных, где только преферанс может избавить от злословия и
только злословие выручает от преферанса!.."
"Интересно, однако, - подумал он, успокоившись немного, - с какой целью
председательша так многозначительно приглашает меня? А может быть, это панна
Изабелла?.."
Его бросило в жар, и что-то словно оттаяло в его душе. Вспомнились ему
отец и дядя, Кася Гопфер, которая так любила его, Жецкий, Леон, Шуман, князь
и еще многие, многие другие, столько раз доказывавшие свое расположение к
нему. Чего стоили бы все его знания и богатство, если бы ни одно
человеческое сердце не питало к нему дружеских чуств? К чему все гениальные
открытия Гейста, если их целью не было бы обеспечить торжество лучшей,
облагороженной расы людей?
"И у нас есть поле для плодотворной работы, - говорил он себе. - И у
нас найдутся люди, которых стоит выдвинуть и поддержать... Я уже слишком
стар, чтобы делать мировые открытия, пусть занимаются этим Охоцкие... Я
предпочитаю облегчать жизнь другим и самому быть счастливым..."
Он закрыл глаза, и ему почудилось, что перед ним стоит панна Изабелла:
она устремила на него странный, только ей свойственный взгляд, одобряя
мягкой улыбкой его намерения.
В дверь постучали, показался кондуктор.
- Барон Дальский спрашивает, можно ли ему к вам зайти? Он едет в этом
же вагоне.
- Барон? - с удивлением переспросил Вокульский. - Пожалуйста, пусть
зайдет.
Кондуктор вышел и задвинул дверь, а Вокульский тем временем вспомнил,
что барон - компаньон Общества торговли с Востоком и один из
немногочисленных теперь претендентов на руку панны Изабеллы.
"Чего ему от меня надо? - терялся в догадках Вокульский. - Может быть,
и он едет к председательше, чтобы на свежем воздухе окончательно объясниться
с панной Изабеллой? Если только его не опередил Старский..."
В коридоре вагона послышались шаги и голоса; дверь купе снова
открылась, и кондуктор ввел весьма тщедушного господина с жиденькими
седеющими усиками, еще более жалкой и еще более седой бородкой и почти
совсем седой головой.
"Да он ли это? - подумал Вокульский. - Тот был жгучий брюнет".
- Ради бога, извините за беспокойство, - сказал барон, пошатываясь при
каждом сотрясении вагона. - Ради бога... Я не смел бы мешать вашему
одиночеству, если бы не некоторые обстоятельства... Скажите, не
направляетесь ли вы к нашей почтеннейшей председательше, которая вот уже
неделю дожидается вас?
- Вы угадали. Добрый вечер, барон, садитесь.
- Как приятно! - воскликнул барон. - Ведь и я туда же. Я уже два месяца
там живу. То есть... собственно, не то что живу, а... наезжаю. Из своего
имения, где ремонтируют мой дом, из Варшавы... Сейчас я из Вены, покупал там
мебель. Но погостить там мне удастся всего несколько дней; что поделаешь,
надо переменить в усадьбе всю обивку на стенах. И ведь все уже было сделано
каких-нибудь две недели назад, да вот что-то не понравилось - придется
содрать, ничего не поделаешь!
Он хихикал и подмигивал Вокульскому, а тот так и похолодел.
"Для кого эта мебель? Кому не понравилась обивка?.." - тревожно
спрашивал он себя.
- А вы, сударь, - продолжал барон, - уже завершили свою миссию?
Поздравляю! - Тут он пожал Вокульскому руку. - Я, знаете ли, с первого
взгляда почуствовал к вам уважение и симпатию, а сейчас считайте меня своим
вернейшим почитателем... Да, знаете ли... Привычка отстраняться от
политической жизни причинила нам много вреда. Вы, сударь, первый нарушили
этот неразумный принцип, это, знаете ли, пассивное созерцание, и - честь
вам! Разве мы не обязаны интересоваться делами государства, в котором
находятся наши поместья, в котором заключена наша будущность...
- Я вас не понимаю, барон, - резко перебил его Вокульский.
Испуганный барон на целую минуту лишился дара речи и способности
двигаться. Наконец он пролепетал:
- Простите, я, право же, не имел намерения... Однако, надеюсь, моя
дружба с почтенной председательшей, которая, знаете ли, столь...
- Оставим объяснения, сударь, - сказал Вокульский, смеясь и пожимая ему
руку. - Довольны ли вы своими венскими покупками?
- Весьма... знаете... весьма... Хотя, поверите ли, сударь, был момент,
когда я, по совету уважаемой председательши, собирался побеспокоить вас
небольшим поручением...
- Всегда рад служить. Но о чем речь?
- Я хотел купить в Париже бриллиантовый гарнитур, - ответил барон. - Но
в Вене мне попались великолепные сапфиры... Они как раз при мне, и если
позволите... Вы знаете толк в драгоценностях?
"Для кого эти сапфиры?" - думал Вокульский.
Он хотел пересесть, но почуствовал, что не может двинуть ни рукой, ни
ногой.
Между тем барон вытащил из разных карманов четыре сафьяновых футляра,
разложил их на диване и начал открывать один за другим.
- Вот браслет, - говорил он. - Не правда ли, скромный: всего один
камень... Брошка и серьги наряднее; по моему заказу даже сделали новую
оправу... А вот ожерелье... Изящно и просто, но в том-то и секрет красоты,
наверно... Игра удивительная, не правда ли, сударь?
Говоря это, он вертел перед глазами Вокульского сапфиры, поблескивающие
при мигающем пламени свечи.
- Вам не нравится? - вдруг спросил барон, заметив, что его спутник
ничего не отвечает.
- Почему же, очень красиво. И кому вы везете этот подарок, барон?
- Моей невесте, - с удивлением ответил барон. - Я думал, председательша
упоминала о нашей семейной радости...
- Нет.
- Как раз сегодня пять недель, как я сделал предложение и получил
согласие.
- Кому вы сделали предложение? Председательше? - спросил Вокульский
каким-то странным тоном.
- Что вы? - воскликнул барон, отшатнувшись. - Я сделал предложение
внучке председательши, панне Эвелине Яноцкой... Вы ее не помните? Она была у
графини на пасхальном приеме, вы не заметили?
Прошло несколько минут, пока Вокульский сообразил, что Эвелина Яноцкая
- это не Изабелла Ленцкая, что посватался барон не к панне Изабелле и вовсе
не ей везет эти сапфиры.
- Простите, сударь, - сказал он встревоженному барону, - я был
расстроен и просто сам не понимал, что говорю...
Барон вскочил и стал поспешно рассовывать по карманам футляры.
- Какое невнимание с моей стороны! - воскликнул он. - Я ведь заметил по
вашим глазам, что вы утомлены, и все же обеспокоил вас, помешал вам
уснуть...
- Нет, сударь, спать я не собираюсь и буду очень рад остаток пути
провести в вашем обществе. Это была минутная слабость, теперь все прошло.
Барон сначала церемонился и хотел уйти; но, убедившись, что Вокульский
действительно лучше себя чувствует, он опять уселся, заявив, что побудет
всего пять минут. Ему нужно было наговориться с кем-нибудь о своем счастье.
- Нет, вы послушайте, что это за женщина! - говорил он, с каждым словом
все оживленнее жестикулируя. - Когда я познакомился с нею, она, знаете ли,
показалась мне холодной, как мрамор, и пустой - одни наряды в голове. Лишь
теперь я вижу, какая бездна чуств в этом существе. Конечно, она любит
наряжаться, как всякая женщина, но какой ум! Я никому не рассказал бы того,
что сообщу вам, пан Вокульский. Я, видите ли, очень рано начал седеть, ну и
не без того, конечно, чтобы время от времени не употребить фиксатуар,
понимаете? И кто бы мог подумать: как только она это заметила, так раз и
навсегда мне запретила краситься; сказала, знаете ли, что ей необыкновенно
нравятся белые волосы и что, по ее мнению, истинно красивы только седые
мужчины. "А если у мужчины только проседь?" - спросил я. "Что ж, они просто
интересны", - ответила она. А как она это сказала! Я не наскучил вам, пан
Вокульский?
- Отнюдь, сударь. Мне очень приятно встретить счастливого человека.
- Я действительно счастлив, так счастлив, что даже самому удивительно,
- подтвердил барон. - О женитьбе я помышляю давно, уже несколько лет назад
доктора посоветовали мне жениться. Ну, и я предполагал, знаете ли, взять в
супруги женщину красивую, хорошо воспитанную, благородной фамилии,
представительную, отнюдь, знаете ли, не требуя от нее какой-то там
романтической любви. И вот вам: сама любовь встала на моем пути и одним
взглядом зажгла в сердце пожар... Право, пан Вокульский, я влюблен... Нет, я
с ума схожу от любви! Никому бы я этого не сказал, но вам, к которому я с
первой минуты почувствовал просто братскую приязнь... Я с ума схожу!.. Думаю
только о ней, едва усну - вижу ее во сне, когда расстаюсь с нею - прямо
заболеваю. Отсутствие аппетита, сразу грустные мысли, какой-то страх...
Я скажу вам кое-что... Только, пан Вокульский, умоляю вас не повторять
этого никому, даже самому себе! Я хотел испытать ее, - как это низко,
правда, сударь? Но что поделаешь, человеку так трудно поверить в счастье. И
вот, желая испытать ее (только никому ни словечка об этом, сударь), я велел
написать проект брачного контракта, согласно которому, в случае если бы
свадьба расстроилась по вине любой из сторон (вы понимаете?), я обязуюсь
уплатить невесте неустойку в пятьдесят тысяч рублей. Сердце у меня замирало
от страха... а вдруг она меня бросит? Но что вы скажете? Когда
председательша заговорила с ней об этом проекте, девушка в слезы. "Как, он
думает, что я откажусь от него ради каких-то пятидесяти тысяч? - сказала
она. - И если уж он подозревает меня в корыстолюбии и не признает за сердцем
женщины никаких высших побуждений, то как он не понимает, что я не променяю
миллиона на пятьдесят тысяч..."
Когда председательша передала мне эти слова, я вбежал в комнату панны
Эвелины и, ни слова не говоря, бросился к ее ногам... Сейчас я написал в
Варшаве завещание и назначил ее единственной и полноправной наследницей,
даже если бы мне случилось умереть до свадьбы. Вся моя родня за всю жизнь не
дала мне столько счастья, сколько эта девочка за несколько недель. А что
будет потом?.. Что будет потом, пан Вокульский?
...Закладка в соц.сетях
