Жанр: Триллер
Лилит
...илась прямиком к дымоходу. Быстрым, как мысль, движением
библиотекарь бросил рукопись между ней и очагом. Она мгновенно распласталась по
полу, ее глаза были прикованы к манускрипту.
Но его голос продолжал звучать так, словно он все еще читал, и его глаза, казалось,
по-прежнему были сосредоточены на книге:
Ах, Два мира! Как странно, что они - одно,
И до сих пор неизмеримо широко разделены.
О, если бы я жила без тела и одна
И притуплением чувств спасла бы свою душу,
Язвы бы зажили, и боль бы ушла.
Убежали бы жизнь-в-смерти и стон бесконечного страдания.
И стоило прозвучать этим словам, как кошка разразилась таким чудовищным и
продолжительным воем, что нам пришлось заткнуть уши. Когда вопль прекратился,
мистер Рэйвен подошел к очагу, поднял книгу и, стоя между этой тварью и дымовой
трубой, на одно короткое мгновение указал на нее пальцем. Она лежала совершенно
спокойно. Затем он взял из очага наполовину сгоревшую палку, нарисовал на полу какойто
знак, вернул рукопись на место, с видом, который, казалось, должен был означать
следующее: "Теперь она у нас в руках, я полагаю!", и, вернувшись к кошке, встал над ней
и произнес спокойным торжественным голосом:
- Лилит, когда ты появилась здесь таким вот дьявольским способом, ты не
слишком долго думала о том, в чьих руках ты окажешься! Мистер Уэйн, когда Бог создал
меня - не из Ничего, как утверждают неблагоразумные, но из Его собственной
бесконечной славы - Он дал мне создание, сияющее ангельской красотой, которое
должно было стать моей женой - вот оно, лежит здесь! И первым ее помыслом была
сила, она считала рабством быть моей единственной и рожать детей для Того, кто подарил
жизнь ей. Одного ребенка, она, правда, родила, и тогда решила, разгоряченная чушью о
том, что она его создала, заставить меня преклоняться и почитать ее за это! Обнаружив,
однако, что я ее люблю и почитаю вместо того, чтобы подчиняться и поклоняться, она
пролила свою кровь затем, чтобы освободиться от меня, присоединилась к армии чужих, и
вскоре настолько пленила сердце великой Тени, что он сделался ее рабом, подчинился ее
воле и сделал ее королевой ада. Каково ей сейчас, ей лучше знать, но и я тоже это знаю.
Единственного ребенка, которого она выносила, она боится и ненавидит, и убьет,
утверждая как правду ложь о том, что Бог таким образом через нее пошлет дитя в иной
мир. О творении она знает не больше, чем о кристалле, который вбирает собственную
тень, или о черве, от которого происходят два червя, если его расчленяют надвое.
Мерзейшее из Божьих тварей, она живет за счет человеческих жизней и людских душ,
питаясь кровью. Она убивает и поглощает, но не может ни уничтожить, ни создать чтолибо.
Животное лежало без движения, ее берилловые глаза неотрывно следили, пламенея,
за мужчиной: а его глаза держали ее взгляд прикованным к себе так, что та не могла
отвести его.
- И тогда Бог дал мне другую жену - не ангела, но человека, - которая
отличалась от этой, как свет от тьмы.
Кошка испустила ужасный хрип и стала расти. Она росла и росла и наконец
превратилась в крапчатую леопардиху, которая испустила рычание, потрясшее дом до
основания. Я вскочил на ноги. Но, мне показалось, мистер Рэйвен даже век не поднял.
- Это в ней всего лишь говорит ее ревность, - сказал он, - ревность, которую она
сама же и разожгла в себе, губительная и бесплодная, потому что здесь и теперь я
господин для нее, не захотевшей, чтобы я стал ей мужем! Пока моя прекрасная Ева еще
жива, не умрет и надежда. Ее ненавистная ей дочь жива тоже, но далека от ее злых
помыслов, и в один прекрасный день произойдет то, что она считает своей гибелью, - на
самом же деле Лилит будет спасена тем, что она когда-то родила ребенка. Пока же она
торжествует оттого, что моя жена, принадлежащая людскому роду, погрузила и меня и
себя в бездну отчаяния и принесла мне жизнь, наполненную неисчислимым количеством
несчастий; но моя Ева раскаялась, и сейчас прекраснее ее нет ни человека, ни ангела, и ее
страданиями и тяжелыми трудами этот мир стал колыбелью для детей нашего Отца. И я
тоже раскаялся и был прощен. Ты, Лилит, лишь ты до сих пор не раскаялась; но ты
должна это сделать. Скажи мне, прекрасна ли великая Тень? Знаешь ли ты, как долго ты
сама сможешь быть красивой? Ответь мне, если ты знаешь.
И тут наконец я понял, что мистер Рэйвен на самом деле Адам, древнейший и
первый из людей, и что его жена, которая служит ему в доме мертвых, - Ева, праматерь
всех нас и госпожа Нового Иерусалима.
Леопардиха встала на дыбы, и ее крапины, трепеща, стали сползать с нее; и вот,
наконец, принцесса встала перед нами, облекшись своей сверкающей формой.
- Я прекрасна - и бессмертна! - сказала она, и была божественна, как никогда.
- Как куст, который сгорел дотла и расточился, - ответил тот, кто когда-то был ее
мужем. - Что это, под твоей правой рукой?
Ее ладонь лежала на груди, а локоть она прижимала к боку.
Ее лицо, скривилось в гримасе внезапной боли, и разгладилось.
- Это всего лишь пятна леопарда. Они задержались. Но они быстро сходят, когда я
освобождаюсь, - ответила она.
- Это творение прекрасно, потому что его создал Бог, но это творение служит
греху; убери руку, не прижимай ее к боку.
Ее рука упала, и, пока она падала, она смотрела на него глазами затравленного зверя,
которому ничего не остается, кроме как сдаться.
Он мгновение смотрел на эту точку.
- Она не на леопарде, она на женщине! - сказал он. - И она не сойдет с нее до тех
пор, пока она питается чужими душами, и красота будет вытекать сквозь нее, словно через
открытую рану!
Она потупилась и задрожала.
- Лилит, - сказал Адам, и его тон изменился: стал нежным, он словно уговаривал
ее, - послушай меня и раскайся, и Тот, кто создал тебя, тебя простит!
Она снова прижала свою дрожащую руку к боку, ее лицо потемнело, и она закричала
так, как кричал бы кто-то, чья последняя надежда разбилась вдребезги. Крик превратился
в вой, и на полу растянулась леопардиха, покрытая крапинами.
- То зло, которое ты замысливаешь, - продолжал Адам, - тебе не удастся
додумать до конца, потому что Добро, а не Зло правит Вселенной. Битва между ними
может длиться долгие столетия, но она окончится; и что тогда будет питать твои силы,
когда Время растворится в утренней заре Вечности? Раскайся, заклинаю тебя, раскайся и
стань снова ангелом Господним.
Она встала, выпрямилась, снова став женщиной, и сказала:
- Я не раскаюсь. Я буду пить кровь детей.
Мои глаза были прикованы к принцессе; но когда Адам заговорил, я повернулся к
нему: он стоял, возвышаясь над нею; выражение его лица изменилось, и голос его стал
ужасным.
- На колени! - воскликнул он. - Или же силой, данной мне, сделаю так, что
каждая твоя кость истает!
Она упала на пол, съеживаясь и уменьшаясь, и снова стала серой кошкой. Адам
поймал ее, и, приподняв за шкирку, отнес к двери кабинета и швырнул внутрь. Он
начертал какую-то странную фигуру над порогом и, закрыв дверь, запер ее на замок.
Затем старый библиотекарь, грустный и потрепанный, вернулся ко мне, украдкой
смахивая с глаз слезы.
Глава 30
АДАМ РАССКАЗЫВАЕТ
- Нам следует быть начеку, - сказал он, - иначе она опять нас проведет. Она
одурачит кого угодно!
- А каким образом нам следует быть начеку? - спросил я.
- Всеми возможными, - ответил он, - она боится, и поэтому ненавидит своего
ребенка, и появилась в этом доме затем, чтобы убить его. Она думает, что рождение детей
- смерть для их родителей, и каждое новое поколение должно враждовать поэтому с
предыдущим. Она думает, что в ее дочь быстро, как в ручей, стекающий в канал,
переливается ее бессмертие (которое она до сих пор считает своей неотъемлемой
собственностью), чтобы наполнить ее, и поэтому она преследует ее с неутомимой
враждой чуть ли не с самого ее рождения. Но до сих пор результатом ее происков было
лишь то, что в том месте, которое она объявила своей собственностью, появилась колония
детей, которых ее дочь укрыла под своим крылом, она и голова и душа этой теплой
компании. Моя Ева присматривала за ребенком и была для нее матерью, а девочка была
для нее словно первенец, но мы не годились для того, чтобы воспитать ее, и тогда ее
отнесли в пустыню, и долгие годы мы ничего не знали о ее судьбе. Но Божьей силой она
была воспитана, с ней играли юные ангелы, и она не знала забот до тех пор, пока не нашла
в лесу младенца и в ней не пробудилось любящее материнское сердце. Одного за другим
она нашла множество младенцев, и это сердце так и не утолило еще свою любовь. Ее
семья - приемыши, и ни у кого еще не было лучшей матери. Ее авторитет среди них
огромен, то, что она говорит, не подлежит обсуждению, правда, она об этом не знает, и к
тому же она никогда этим не пользуется, кроме как для того, чтобы служить им и
защищать их. Она забыла уже то время, когда жила без них, и думает, что тоже пришла из
лесу, первой из всего выводка.
Вы спасли жизнь их врага - и ее, и Малюток, и поэтому ваша жизнь принадлежит и
ей, и им. Принцесса собиралась их уничтожить и была уже на полпути, когда, пересекая
горячий поток, была настигнута отмщением, и, если бы вы не пришли ей на помощь,
умерла бы. Но вы вмешались, и вот теперь она в ярости на Малюток и снова попробует до
них добраться, если только снова отважится перебраться через поток.
Но есть и еще один путь в счастливую маленькую колонию - из мира трех
измерений; но теперь она не сможет попасть обратно, если только не уничтожит свое
настоящее тело, или если ей не поможет кто-то из ее слуг. Вы должны предвидеть каждый
удобный случай: никогда за все ее долгие годы, у нее не должно быть больше ни одного.
Ее рука легчайшим касанием путала ваши шаги тем или иным способом, пока вы
карабкались на дерево. В этой маленькой каморке она теперь будет ловить каждый
удобный миг затем, чтобы оттуда выбраться.
- Но она же ничего не может знать об этой двери! Она же не может знать, как она
открывается! - сказал я, но в сердце моем не было такой уверенности.
- Тише, тише! - прошептал библиотекарь, остановив меня рукой. - Она может
подслушивать буквально через все. Вам нужно немедленно идти к дому моей жены, а я
останусь присмотреть за ней.
- Давайте, я пойду прямо к Малюткам! - воскликнул я.
- Берегитесь, даже не думайте об этом, мистер Уэйн. Идите к моей жене, и делайте
все, что она вам скажет.
Не очень-то хотелось следовать его совету; зачем спешить, если впереди бессчетные
и бесконечные задержки? Если не затем, чтобы защищать детей, то зачем вообще идти?
Увы, только теперь я дозрел до того, чтобы начать задавать ему вопросы, но все еще верил
недостаточно, чтобы просто подчиниться.
- Ответьте мне сначала, мистер Рэйвен, - сказал я, - почему из всех доступных
мест вы выбрали именно это, чтобы притащить ее сюда? И в ту ночь, когда я бежал из
вашего дома, я тоже прошел через этот кабинет!
- Этот кабинет не дальше и не ближе от нашего дома, чем любое другое место.
- Но, - продолжил я, упорствуя в том, чего не мог понять, - как же тогда,
объясните мне, вы достали из этой самой двери целую книгу, когда я видел и чувствовал,
что там только часть от нее же? Вы мне говорили, что другая ее часть застряла в вашей
библиотеке. А что, когда вы ее кладете на место, она снова там застревает? Выходит, два
места, в котором две части одного и того же тома существуют в одно и то же время,
находятся поблизости друг от друга? Или может ли одна часть книги быть одновременно
тут или где-то, а другая часть не здесь, то есть в нигде?
- Простите меня, я не могу вам этого объяснить, - ответил он, - ведь вы же
просто не готовы понять это. Не просто потому, однако, что вам этот феномен будет
нельзя объяснить, но потому, что даже его природа будет вам малопонятна. Но в то же
время вы постоянно участвуете в том, чего вы не только никогда прежде не делали, но
даже не в состоянии понять. Вы полагаете, что понимаете, но ваше понимание
ограничивается тем, как вы их используете, и потому они вас не удивляют. Вы их
принимаете не потому, что понимаете, но потому что вынуждены их принять: а они тем не
менее остаются сами собой и неизбежно вступают с вами во взаимоотношения! По правде
говоря, человек не может понять что-то, пока не поймет, что он этого не понимает, и это и
есть его первый робкий шаг - не к пониманию собственно, но к тому, чтобы оно стало в
один прекрасный день возможным. В такого рода деле вы не участвовали прежде, и из-за
этого вы даже не представляете, что это можно понять. Ни я и никто другой не сможет в
этом вам помочь, но, возможно, я могу вам немного помочь в это поверить!
Он подошел к двери кабинета, тихонько свистнул и прислушался.
Мгновение спустя я услышал (или мне показалось, что услышал) мягкий шелест
крыльев, и, взглянув наверх, увидел белую голубку: она вспорхнула на мгновение на
самый верх книжных полок, оттуда приземлилась на плечо мистера Рэйвена и
прислонилась головкой к его щеке. И только по движениям этих двух голов я мог сказать,
что они о чем-то беседуют друг с другом, не слышно же было ни слова. Я не мог отвести
от них глаз, но она вдруг исчезла, а мистер Рэйвен вернулся на свое место.
- Отчего вы шепчете? - спросил я, - Ведь наверняка звук здесь не то же самое,
что там!
- Вы правы, - ответил он, - я свистел затем, чтобы вы могли понять, что я зову
ее. Не сам свист, но то, что он значил, достигло ее ушей. - Нельзя терять ни минуты, вы
должны идти!
- Я готов, - ответил я и направился к двери.
- Сегодня вам придется воспользоваться моим гостеприимством, - произнес он, не
спрашивая моего согласия, но тоном спокойного и уверенного приказа.
- Но мое сердце рвется к детям! - ответил я. - Но если вы настаиваете...
- Я настаиваю. Иначе вы своей цели не достигнете. Я дойду с вами до зеркала и там
с вами попрощаюсь.
Он поднялся. Внезапный стук послышался в кабинете. Видимо, леопардиха
бросилась на тяжелую дверь. Я посмотрел на своего спутника.
- Идите, идите! - сказал он.
Еще до того, как мы добрались до двери в библиотеку, завывающий вопль достиг
наших ушей вместе со скрежетом когтей, рвущих тяжелую дубовую дверь. Я
засомневался, и наполовину уже обернулся, прошептав:
- Как подумаю, что оставлю ее здесь, с этой чудовищной раной!..
- Ничто и никогда не закроет эту рану, - ответил он со вздохом, - она, должно
быть, доходит до самого ее сердца, а может, и через него. Для самоубийцы смерть - не
зло Только те хорошие, в ком есть злое, умирают не вовремя. Злое должно жить до тех
пор, пока не обратится к добру. И только это может покончить со злом.
Я молчал, пока не услышал какой-то странный звук.
- А если она вырвется? - закричал я.
- Да поторопитесь же! - ответил он мне. - А я поспешу вниз в тот миг, когда вы
уйдете, но перед тем расстрою зеркала.
Мы побежали и добрались до деревянной каморки, задыхаясь. Мистер Рэйвен
схватился за цепи и подготовил козырек крыши. Затем установил зеркала в правильное
положение и встал напротив одного из них. Вот уже я вижу горную цепь, исчезающую в
дымке.
Между нами, оттолкнув нас друг от друга, прошмыгнула с ужасным воем огромная
туша крапчатой леопардихи. Она прыгнула сквозь зеркало, словно в открытое окно, и в
мгновение ока исчезла низким, но тем не менее, быстрым галопом.
Я испуганно посмотрел на своего путника и бросился вслед за ней. Он не спеша
последовал за мной.
- Нет смысла бежать, - позвал он меня, - вам не догнать ее. Нам вот сюда.
Так сказал он и направился в противоположную сторону.
- В кончике ее ногтя больше магии, чем я мог бы даже помыслить, - спокойно
добавил он.
- Мы должны сделать хотя бы то, что можем! - сказал я и побежал, но быстро
потерял ее из виду и, устав, остановился и вернулся к нему.
- Бесспорно, мы должны, - ответил он, - но моя жена уже предупредила Мару, и
та сделает свое дело. Но сначала вы должны выспаться, вы дали мне свое слово!
- И не собираюсь его нарушать. Но ведь выспаться - это не самое главное сейчас.
Хотя... конечно, конечно, перед тем как действовать, необходимо передохнуть.
- Человек не сделает ничего, если он не в состоянии ничего делать... Смотрите!
Разве я не говорил вам, что Мара сделает свое дело?
Я посмотрел туда, куда он показывал и увидел белую точку, которая двигалась под
острым углом к тому направлению, в котором исчезла леопардиха.
- Вон, это она! - воскликнул он. - Крапчатая леопардиха сильна, но белая -
сильнее!
- Я видел, как они сражались: никто из них не вышел победителем.
- Как эти глаза, которые никогда не спали, могут об этом судить? Принцесса
никогда не признает себя побежденной - она и раньше никогда этого не делала - но
ведь она бежала! Когда она признает, что ее последняя надежда исчезла (а ведь в самом
деле трудно возражать, когда тебя бьют палкой), только тогда наступит рассвет ее дня.
Идемте, идемте же! Тот, кто не может действовать, должен поспешить выспаться!
СТАРЫЙ КОНЬ МОГИЛЬЩИКА
Я стоял и смотрел на то, как последний раз где-то вдали мелькнула спины белой
леопардихи, затем неохотно повернулся, чтобы отправиться вслед за своим провожатым.
Что со мной произойдет во сне? Конечно, причина одинакова в каждом из миров, но что
за причина может здесь заставить живого человека присоединиться к мертвым, если
только не пришел еще его час? К тому же никто не разбудит меня, и как я тогда могу быть
уверен в том, что я проснусь достаточно рано - или вообще проснусь? Для тех, кто спит
в этом доме, утро плавно превращается в полдень, а полдень - в ночь, и они даже не
шелохнутся при этом! Все это я шептал про себя, но шел следом, так как не знал, что я
еще могу делать.
Библиотекарь шел молча, хранил молчание и я тоже. Время и расстояние скользили
мимо нас. Солнце село, стало смеркаться, и я почувствовал, как в воздухе растекается
холод из палаты смерти. Мое сердце билось все глуше и глуше. Я начал терять из виду
тощую, одетую в длиннополые одежды фигуру и наконец перестал слышать его
шуршащие в вереске шаги. Но вместо этого я услышал шум медленных взмахов крыльев
ворона и кроме того увидел не то светляков, не то блистание крыльев порхающих в
сумеречном воздухе бабочек.
Вскоре появилась луна, медленно пересекая линию дальнего горизонта.
- Вы устали или еще нет, мистер Уэйн? - произнес ворон, взгромоздившись на
камень. - Вам стоит познакомиться с конем, который понесет вас на себе утром!
Он каким-то странным образом свистнул через свой длинный черный клюв, и далеко
на фоне наполовину взошедшей уже луны появилось пятно. Наконец моих ушей достиг
стук копыт быстрого галопа, и через минуту или две прямо из диска луны послышалось
низкое громоподобное ржание громадного коня. Его грива развевалась за ним, как гребень
вспененной ветром волны, разбрасывающей по морю водную пыль, а взмахи его хвоста,
казалось, хранили слепящий свет лунного ока. Он был быстроногим, ширококостным, с
туго натянутой на выпуклых мышцах кожей - сама Смерть могла бы выбрать его затем,
чтобы выезжать из своего укрывища и убивать, сидя на нем. Сама луна, казалось,
смотрела на него с благоговейным трепетом, в ее робком свете он выглядел скелетом,
кости которого были небрежно связанным веревками. Ужасно большой, он двигался в
облаке из сверкающих крылатых насекомых. Он приблизился и стал двигаться тише; его
хвост и грива опали.
Теперь я был не просто любителем лошадей, теперь я буду любить каждую лошадь,
которую встречу. Я никогда ни на что не тратил деньги - только на лошадей, и никогда
не продавал коня. Вид этого могучего существа, на которого было страшно смотреть,
разбудил во мне желание завладеть им. Это была чистая жадность, более того, буйная
алчность, ужасная вещь в любом из миров. Я не имею в виду то, что мог его украсть, но,
если пренебречь тем, в каком месте мы сейчас находились, я бы его купил, если бы смог.
Я положил на него свои руки и ощупал кости, которые выпирали из-под гладкой и тонкой
шкуры, лоснящейся, как атлас, - такой гладкой, что каждая лунная тень отражалась в
ней. Я потрепал его за уши, прошептал в них несколько ласковых слов и вдохнул в его
розовые ноздри вздох человеческой жизни. А он в ответ дохнул на меня лошадиным
вздохом, и мы полюбили друг друга. Какие у него были глаза! Подернутые голубой
дымкой, как глаза мертвеца, но под ней полыхал раскаленный уголь! Ворон, с наполовину
раскрытыми крыльями, довольно наблюдал за тем, как я ласкал его великолепного коня.
- Вот и хорошо! Будьте ему другом, - сказал он, - тем охотнее он понесет вас на
себе завтра. А теперь нам надо спешить к дому!
Мое желание прокатиться на этом коне превратилось просто в страсть.
- Нельзя ли мне сейчас прокатиться на нем, мистер Рэйвен? - воскликнул я.
- Да сколько угодно! - ответил он. - Садитесь на него и поезжайте на нем к
дому.
Конь наклонил голову и нежно положил ее мне на плечо. Я обхватил его за гриву и
вскарабкался ему на спину, не без поддержки нескольких выпирающих из него костей.
- Он обгонит любого леопарда во вселенной! - воскликнул я.
- Только не сегодня ночью, - ответил ворон, - дорога трудна. Но идемте! То, что
мы упускаем сейчас, позже может пойти нам на пользу! Ждать труднее, чем идти; но
награда для того, кто ждет - полнее. Сын мой, скачите же, скачите прямо к дому. Я
окажусь там в одно время с вами. Сердце моей жены возрадуется, увидев одного из ее
сыновей на этом коне!
Я молчал, а конь подо мной напоминал глыбу мрамора.
- Чего же вы ждете? - спросил ворон.
- Мне так хочется отправиться вслед за леопардихой, - ответил я, - что я едва
могу удержаться от того, чтобы осуществить это намерение.
- Вы мне обещали!
- Я полагаю, мой долг перед Малютками больше значит, чем мои обязательства
перед вами.
- Поддавшись искушению, вы причините им вред; и себе тоже.
- Что он мне? Я люблю их, а труды во имя любви не могут быть злом. Я еду.
Но no-правде говоря, я забыл о детях, чуть не сойдя с ума по этому коню.
В темноте сверкали глаза, и я знал, что Адам стоит передо мной, приняв свой
собственный облик. По его голосу я понимал, что он едва сдерживает негодование,
слишком сильное даже для него.
- Мистер Уэйн! - сказал он, - Не знаете ли вы, почему до сих пор вы не сделали
ничего полезного?
- Потому что я был дураком, - ответил я.
- В чем именно?
- Во всем.
- Что вы считаете самым своим неблагоразумным поступком?
- То, что я вернул принцессу к жизни: я должен был предоставить ее собственной
судьбе.
- Нет, вот теперь вы сказали глупость! Ведь вы не могли тогда поступить иначе, вы
же не знали, что она - чудовище! Но вы не возвращали никого к жизни! Как вы могли
это сделать, если вы сами мертвы?
- Я мертв? - воскликнул я.
- Да, - ответил он, - и вы будете мертвым до тех пор, пока отказываетесь
умереть!
- Опять старая песня! - ответил я с презрением.
- Откажитесь от вашей затеи, и ступайте за мной к дому, - спокойно продолжил
он. - Самая большая, и почти единственная настоящая глупость, которую вы сделали -
это то, что вы бежите от той смерти, которую мы вам предлагали.
Я сжал коленями бока коня, и мы ринулись прочь, словно внезапно налетевший
порыв ветра. Я похлопал его по шее, и мы понеслись по дуге большого круга,
"расстилаясь по земле словно кот, крадущийся за мышью кругами" так, что его грива
разметывала по сторонам верхушки вересковых кустов.
Сквозь темноту до меня донесся шум крыльев ворона. Я услышал пять быстрых
хлопков, и он оказался где-то рядом с головой коня. Конь немедленно остановился,
взметнув вверх землю своими копытами.
- Мистер Уэйн, - каркнул ворон, - подумайте над тем, что вы делаете! Вот уже
дважды случались с вами несчастья - одно от страха, другое - по безрассудству:
нарушение же данного слова много хуже, это уже преступление.
- Малютки в страшной опасности, и это я навлек ее на них! - закричал я. - Но,
конечно же, я не нарушу данного вам слова. Я вернусь и проведу в вашем доме столько
дней, ночей или даже лет, сколько вам будет угодно.
- Снова вам говорю, что лучшее из всего хорошего, что вы можете для них сделать,
- это остаться здесь на эту ночь, - настаивал он.
Но ложное чувство силы, чувство, у которого не было под собой никакого
основания, кроме силы коня, словно влившейся, вибрируя, в мои икры, увы, сделал меня
столь глупым, что я не прислушался ни к чему из того, что он мне говорил.
- Вы собираетесь отнять у меня мой последний шанс что-то исправить? -
воскликнул я. - Здесь и сейчас я не собираюсь увиливать! Это мой долг, и я выполню
его, даже если мне придется за это умереть!
- Так ступайте же, глупый мальчишка! - гневно каркнул он. - Возьмите коня и
преследуйте свою неудачу! Может быть, это научит вас слушаться!
Он раскинул свои крылья и улетел. Снова я сжал коленями бока коня под собой.
- Вперед, за пятнистой леопардихой! - шепнул я ему в ухо.
Он повернул свою голову сначала в одну сторону, затем в другую, нюхая воздух;
затем тронулся с места, прошел несколько шагов медленным, нерешительным шагом.
Внезапно он пошел быстрее, рысью; затем перешел на галоп и за несколько мгновений
набрал страшную скорость.
Он ни разу не споткнулся и ни разу не сбился, он не сомневался в выбранном пути;
казалось, он видит во тьме. Я сидел словно на гребне волны. Я чувствовал своим телом,
как играли все его мускулы и каждый из них в отдельности; его стати были столь
подвижны, каждое его движение было так согласовано со следующим, что он меня даже
не толкнул ни разу. Он несся со все возрастающей скоростью, пока мне не стало казаться,
что он скорее летит, чем скачет. Встречный воздух пропускал нас сквозь себя так, словно
мы были смерчем.
Сквозь ужасную низину мы пронеслись, как пущенная из арбалета стрела. Ни одно
чудище не тянулось к его шее; всем были знакомы копыта, которые грохотали над их
головами! Мы взлетели на холмы, спустились по дальним склонам; он не остановился
перед каменистыми провалами русла реки, он просто перепрыгивал через них, ни на
секунду не прервав свой неистовый галоп. Луна проделавшая уже половину своего пути в
небесах, смотрела
...Поділитися у соцмережах
