Жанр: Триллер
Лилит
...мы не обращаем на это внимания. Ваш отец проснется тогда, когда наступит его
утро. Ваша мать, рядом с которой вы лежите...
- А! Так это моя мать! - воскликнул я.
- Да. Это она, женщина с раной на руке, - подтвердил он, - она встанет и уйдет
задолго до того, как настанет ваше утро.
- Мне жаль.
- Лучше радуйтесь.
- Вот будет зрелище - достойное самого Бога, когда проснется такая женщина!
- Конечно, это зрелище, достойное того, чтобы его видел Бог; Тот, Кто Сотворил
ее, будет рад тому, что она проснется! Он увидит, как возрождается Его воплощение, и
будет доволен! Посмотрите на нее еще раз и ложитесь спать.
Он сделал так, чтобы луч света его свечи упал на прекрасное лицо моей матери.
- Она выглядит значительно моложе! - сказал я.
- Она и стала значительно моложе, - ответил он, - Даже Лилит уже выглядит
чуть моложе!
Я лег и уже начал погружаться в благословенный сон.
- Но когда вы снова увидите свою мать - закончил он, - сразу вы не узнаете ее.
Она продолжит свой путь, и будет становиться моложе до тех пор, пока не достигнет
всего самого прекрасного, чего может достичь женщина - трудно предвидеть, насколько
прекрасна она будет тогда. И тогда она откроет глаза и увидит с одной стороны от себя
своего мужа, а с другой - сына, встанет и оставит их, и отправится к тому, кто был ей
большим, чем они, и Отцом, и Братом.
Я слушал его, словно грезил наяву. Я замерз, но холод не причинял мне страданий и
боли. Я чувствовал, как они возложили на меня белые, одежды смерти. А потом я все
забыл. Бледная ночь вокруг меня была наполнена спящими лицами, но я тоже спал, не
сознавая того, что сплю.
Глава 43
И ПРИШЕЛ СОН
Я не ощущал того, что происходило вокруг меня, не чувствовал глубокого,
бесконечного холода, я был по-настоящему счастлив - даже больше, думаю, чем моя
душа могла бы припомнить. Я не мог думать о тепле, как об источнике хотя бы малейшего
удовольствия. Я помнил, что когда-то наслаждался им, но не мог вспомнить, как у меня
это получалось. Холод успокаивал все тревоги, растворял в себе любую боль, утешал все
печали. Утешал? Нет, не так. Печали таяли в ночи, подкравшейся ближе затем, чтобы
восстановить все хорошее, чтобы стократ его преумножить. Я спокойно лежал, полный
тихого ожидания, вдыхая влажные запахи щедрой Земли, знакомой с душами примул,
ромашек и подснежников, которые спят в ней, дожидаясь своей Весны.
Как передать то удовольствие, которое может доставить этот мороз, когда спишь в
нем, будучи в сознании, и зная также, что вставать не надо, можно лежать, вытянувшись,
в полном покое! Насколько я остыл, словами не передать, так как становился все холоднее
и холоднее - и жаждал еще большего холода. Я чувствовал себя все меньше и меньше, и
все более и более счастливым, даже больше, чем можно представить. Я ничем не
заслужил этого и никогда не молился ни о чем подобном, - и это было моим на
основании того, что я был живым, а жив я был на основании той Воли, что жила во мне.
А затем пришли сны - толпами! Я лежал обнаженным на заснеженной вершине.
Белая дымка волновалась вокруг меня, словно волны на море. В воздухе висела холодная
луна, а вокруг луны и меня - ледяное небо, в котором жили я - и луна. Я был Адамом,
который ждал Бога, чтобы тот вдохнул в мои ноздри дыхание жизни. Я не был Адамом, я
чувствовал себя ребенком на груди у матери всего чистого и изначального, сияющей
белым светом. Я был юношей на белом коне, скачущим с облака на облако в синих
небесах; я не спеша торопился к какой-то возвышенной цели. Века я спал - или это были
тысячелетия? Или только одна длинная ночь? Что проку спрашивать? Время ничего не
могло со мной сделать; я был в стране размышлений - дальше ли, выше, чем семь
измерений, десять чувств... Я думаю, я был там, где был - в сердце Бога. Я грезил в
центре растопленного ледника; призрачная луна приближалась ближе и ближе; ветер и
волны слышал я. Я лежал и слушал, как ветер, вода и луна воспевали мирное ожидание
приближающегося освобождения. Я сказал, что засыпал периодически, но, как я это
понимаю, то были торжественные, невесомые секунды, наполненные вечностью.
Затем внезапно, но ни разу не нарушив мое тихое счастье, все ошибки, которые я
когда-либо делал, из самого далекого уголка моей еще земной памяти до настоящего
момента, оказались со мной рядом. И в каждой из ошибок было мое собственное вполне
сознательное я, признающее, отрекающееся, оплакивающее мертвое, примирившееся с
каждым из тех, кого я обидел, кому причинил вред или оскорбил; каждая человеческая
душа, о которой я думал плохое, стала непередаваемо дорога мне, и я смирил себя перед
каждой из них, чтобы раз навсегда положить конец тем обидам, которые отдаляли нас
друг от друга. Я рыдал у ног матери, наставлениями которой я пренебрегал; с горьким
стыдом я признался своему отцу, что дважды солгал ему и долго старался забыть это, но
так же долго об этом помнил и держал в памяти затем, чтобы в конце концов бросить эти
две лжи к его ногам. Я был рабом всех тех, кого когда-то обидел. Сколько же заслуг
нужно было, чтобы искупить вину перед ними! Для одного из них я построю такой дом,
которого никогда еще не видела земля; для другого я вышколю таких коней, которых не
видели до сих пор нигде на свете! Третьему я посажу такой сад, который нигде и никогда
еще не расцветал такими чудесными цветами, и в нем будут тихие пруды, наполненные и
оживленные бегущими водами! Я буду писать песни, чтобы сделать души людей более
возвышенными, и буду писать сказки, чтобы они стали светлее! Я поверну силы мира в
такое русло, чтобы они служили веселью и приносили людям радость открытия! Любовь
наполнила меня! Любовь стала моей жизнью! Любовь была моей и того, кто меня создал,
совершенная во всем!
Внезапно я оказался в полной темноте, в которой остались только блестки огоньков,
которые живут в пещерах глаз, и я не мог уловить ни одного, даже призрачного, светляка.
Но мое сердце, которое ничего не боялось и было исполнено бесконечной надежды, было
спокойно. Я лежал, думая о том, каким будет свет, когда вернется, и что за новые
создания придут вместе с ним, когда внезапно, без всякого сознательного усилия я сел и
огляделся вокруг.
Луна заглядывала в низкие окна Палаты Смерти, горизонтальные, подобные окнам
склепа. Ее длинные косые лучи текли над павшими, но еще не созревшими снопами
жатвы Великого земледельца. Но нет, время жатвы настало! Собранные кем-то или
сметенные мятущимся штормом, священные снопы пропали - здесь не было ни одного!
Мертвые покинули меня! Я был один! У ужаса одиночества и забвения были такие
глубины, о которых прежде я и не подозревал! Неужели прежде здесь не было ни одного
вызревающего для пробуждения мертвого? Может, я всего лишь видел и их самих, и их
красоту во сне? Откуда тогда эти стены? Почему пусты эти ложа? Нет же; просто они все
уже встали! Они все уже за пределами вечного дня и забыли обо мне! Они оставили меня
позади, одного! Стократ ужаснее могилы, которые оставлены их обитателями! Ведь их
покой и даже одно лишь их присутствие успокаивало меня - наполняло мое сознание
благословенным миром; теперь же у меня не было друзей, и те, кого я любил, были далеко
от меня. Мгновение я сидел, застыв от ужаса. Я был когда-то наедине с Луной, которая
светила с вершины небес; а теперь я был наедине с ней посреди огромного склепа; и она
тоже оглядывалась вокруг, ища своих мертвых наводящим ужас бледным взглядом! Я
вскочил на ноги и, пошатываясь, двинулся прочь из этого ужасного места.
Дом был пуст, и я выбежал в окружающую его ночь.
Здесь не было Луны! Стоило мне покинуть склеп, как поднялась клубящаяся дымка
и скрыла ее. Но откуда-то издалека над вересками появился свет, смешанный с тихой
журчащей музыкой; словно бы этот свет стекал, журча, с Луны. Спотыкаясь, я побежал по
вересковому полю и вскоре оказался на берегу чудесного озера, окаймленного камышами
и тростниками: Луна в разрывах облаков смотрела на долину чудовищ, залитую
чистейшими, сверкающими и очень спокойными водами. Но звуки музыки текли дальше,
наполняя собой тихий воздух, и звали меня за собой.
Я продолжил свой путь по берегу маленького озерца и забрался на вершину цепи
холмов. Что за вид открылся моим глазам! Весь простор, где я израненными больными
ногами перебирался туда и обратно через обжигающие каналы и ложбины на пересохшем
русле реки, переполнился потоками, Ручейками, лужами - "река, что широка и глубока"!
Как играла Луна в этих водах! Как собственным сиянием отвечали воды лунному свету -
бесчисленные белые вспышки плясали над подводными камнями! И великая
торжественная песня рвалась вверх из самого их сердца, песня узника, только что
получившего долгожданную свободу. Я остановился на миг, глядя на все это, и мое
сердце тоже возликовало: не вся моя жизнь была напрасной! Я помог этой реке вырваться
на свободу! Мои мертвые не потерялись насовсем! Стоит только отправиться вслед, и я
найду их! Я буду идти и идти за ними, куда бы они ни ушли! Может быть, мы встретимся
только через тысячи лет, но наконец, наконец-то я буду держать их за руки. Отчего же
еще так рукоплещет этот поток?
Я поспешил вниз с холма: мое странствие началось! Я не знал, куда направить свои
шаги, но я должен идти, я должен идти до тех пор, пока не найду моих оживших мертвых!
Поток, быстрый и широкий, бежал у подножия цепи холмов; я вошел в него, он был
неглубок, и я перешел его вброд. Следующий я перепрыгнул, третий - переплыл;
четвертый снова перешел вброд.
Я остановился, чтобы посмотреть на удивительной красоты вспышки и струи света,
послушать множество рассеянных нот чудесной музыки бегущей воды. Повсюду то там,
то здесь в воздухе зарождался трепет, чтобы превратиться в приятную гамму звуков,
которая тут же присоединялась к общему реву и шуму. Временами мир бегущих вод
набрасывался на меня, словно собираясь опрокинуть - не силой бегущего потока и не
шумом освобожденной толпы волн, но величием тишины, которая вдруг превращается в
звук.
Пока я стоял, тая от удовольствия, кто-то положил мне на плечо руку; я обернулся и
увидел человека в расцвете сил, красивого настолько, словно его красота появилась из
самого сердца счастливого создателя, юного, как кто-то, кто никогда не сможет
состариться. Я вгляделся - это был Адам. Он стоял рядом со мной, большой и
величественный, одетый в белые одежды, с лунным светом, запутавшимся в его волосах.
- Отец, - воскликнул я, - где она? Где мертвые? Неужели Великое воскресенье
уже наступило и прошло? Меня одолел ужас, я не смог спать без своих мертвых; и я
убежал из одинокого пристанища. Куда мне идти, чтобы я смог найти их?
- Ты ошибаешься, сын мой, - ответил он голосом, в каждом дыхании которого
было утешение, - ты все еще в палате смерти, все еще лежишь на своей кровати, спишь и
видишь сон, и мертвые все так же окружают тебя.
- Увы мне! Но если я только сплю и вижу сон, то как я узнаю, что это так, а не
иначе? Сон лучше смотрится, когда знаешь, что, когда он кончится, то проснешься понастоящему!
- Когда ты мертв достаточно, ненастоящий сон тебе не приснится! Душа, которая
не лжет, не может ни создать что-то, чего нет на самом деле, ни позволить, чтобы в том,
что она видит, появилась фальшь.
- Но, сэр, - промямлил я, - как я могу отличить ложь от правды, если и то и
другое кажется таким настоящим и так похожим друг на друга?
- Неужели ты не понимаешь? - ответил он с улыбкой, которая могла бы рассеять
все горести всех его детей, - ты и не сможешь легко отличать настоящее от поддельного
до тех пор, пока не станешь достаточно мертвым; и, уж конечно, когда ты достаточно
мертв - то есть вполне жив, ложь никогда не окажется поблизости от тебя. В данный
момент ты, поверь мне, в своей кровати в доме мертвых.
- Я изо всех сил стараюсь поверить тебе, отец. Конечно, я поверю тебе, но пока не
могу ни увидеть, ни почувствовать, что это - правда.
- И ты не виноват, что не можешь. Но так как даже во сне ты мне веришь, я помогу
тебе. Протяни и открой свою левую руку и аккуратно сожми пальцы; и ты дотронешься до
руки твоей Лоны, которая спит там же, где спишь и ты, и видит сон о том, как ты
проснешься.
Я вытянул руку: она коснулась руки Лоны, настоящей, мягкой и живой.
- Но, отец, - воскликнул я, - она же теплая!
- И твоя рука такая же теплая, как и ее! Холод - это вещь, с которой незнакомы
жители нашей страны. Ни ты, ни она еще не в лугах своего Дома, но каждый из вас
теплый, живой и здоровый.
И тогда мое сердце возрадовалось. Но тут же его пронзила тень сомнения.
- Отец, - сказал я, - прости меня, но как я могу быть уверен, что это нечто
большее, чем просто часть чудесного сна, в котором я прогуливаюсь, разговаривая сам с
собой?
- Ты сомневаешься оттого, что любишь по-настоящему. Некоторые с готовностью
верят в то, что жизнь - это иллюзия, если только она может всегда предлагать им мир
приятных сновидений, твое же представление об этом иное! Будь доволен на время тем,
что не знаешь этого наверняка. Придет час, и тебе его еще долго ждать, когда, став
настоящим, ты увидишь настоящую же правду, и сомнения умрут навсегда. И тогда редко
у тебя будет появляться возможность поизучать возможности иллюзий. И ты будешь
точно знать, что не могло тебе сейчас присниться. Ты все еще не можешь распознать
Истины, лежащие на поверхности, в лучшем случае ты видишь их словно через облачную
дымку. Это то, что ты никогда не видел, кроме как через темное стекло - и это то, что,
конечно же, нельзя увидеть, если оно не сверкнет своим собственным прекрасным
сиянием в твои глаза, которые должны быть чисты и открыты - и, пока это не случится, у
тебя нет другого выхода: придется сомневаться и изощряться в сомнениях до тех пор,
пока не встретишься лицом к лицу с тем, в чем дольше ты сомневаться не сможешь,
просто не останется такой возможности. Но для того, кто когда-либо видел хотя бы тень
истины, и от нее осталась только надежда на то, что когда-то ему суждено увидеть ее
вновь, но он попробует послушаться ее, - тот увидит настоящее, и сама Истина явится
ему, и не уклонится от него в сторону, но останется с ним навеки!
- Мне кажется, я вижу, - сказал я. - Я думаю, я понимаю.
- Тогда запомни это и возвращайся. Испытания все еще ждут тебя, тяжелые
испытания, такие, которых не было прежде. Запомни то, что ты видел. Конечно, ты еще
ничего не знаешь о такого рода вещах, но то, чем они кажутся, или чем должны казаться,
тебе понятно. Запоминай также и то, что тебе еще предстоит увидеть. Истина есть во всем,
но лежит она иногда глубоко и проявляется в том, чем вещи кажутся.
- Как же это может быть, отец? - сказал я и широко раскрыл глаза, задав этот
вопрос; ибо я слушал, понурив голову, не обращая внимания ни на что, кроме того, что
говорил Адам.
Он ушел, и в моих ушах не было ничего, кроме звенящей тишины бегущих вод. Я
вытянул руки, чтобы найти его, но ничто не коснулось моих рук. Я был один; один в
стране снов! Самому себе я казался вполне проснувшимся, но я верил, что я сплю, потому
что Адам мне это сказал.
Только во сне спящий должен что-то делать! Он не может сидеть и не шевелиться до
тех пор, пока сон не устанет от него и уйдет. Я решил продолжить свои странствия и
отправился дальше.
Я пересек множество каналов и подошел к широкой скале; там мне приснилось, что
я устал, я прилег, и стал ждать, когда проснусь.
Я был уже готов подняться и продолжить свое путешествие, когда обнаружил, что
лежу рядом с пещерой в скале, отверстие которой напоминало разверстую пасть могилы.
Она была глубокой и темной, и я не мог разглядеть дна.
Тотчас же я вспомнил, что в детских снах падение всегда будило меня, и поэтому,
если я хочу, чтобы сон прекратился, надо найти какую-нибудь возвышенность и
броситься оттуда. Я должен проснуться. Бросив один короткий взгляд в мирные небеса и
один - в бегущие воды, я перекатился через край впадины.
На миг сознание покинуло меня. Когда оно вернулось, я стоял на чердаке
собственного дома, в маленькой деревянной комнатке, где был навес и зеркало.
Непередаваемое отчаяние, безнадежная пустота и тоска овладели мной, когда я
понял, что между мной и моей Лоной лежит непроходимая бездна! Протянулась даль,
которую не свяжет воедино никакая цепь! Пространство, Время, даже сам Способ
Существования были твердынями, неподатливыми, непроходимыми, запершими меня
здесь, в этом водовороте. Правда, может быть, все еще в моих силах вернуться, пройти
через светлую дверь, проделать путь назад, в Палату Мертвых, и, если это так, значит,
меня отделяет от дома мертвых только вересковая пустошь и отгораживает звездная ночь
между мной и утренним солнцем, которое одно лишь могло открыть мне путь через дверьзеркало
и находилось сейчас так далеко от меня, где-то на другом конце света! Но куда
более широкое море отделяло меня от Лоны - она спала, а я - проснулся! Я больше
недостоин быть рядом с ней, которая спит, и не могу больше надеяться на то, что когда-то
очнусь от этого сна вместе с нею! И есть вещь, в которой я виновен еще больше - я
бежал от своего сна! Ведь этот сон придумал и сотворил не я; этот сон значил больше всей
моей жизни, и я должен был досмотреть его до конца! А сбежав из этого сна, я оставил и
сам священный покой, который был мне дарован! Я вернусь к Адаму, расскажу ему
правду и подчинюсь его решению!
Я добрался до своего кабинета, бросился на кровать и провел в ней бессонную ночь.
Я встал и, исполненный равнодушия, обыскал библиотеку. Я никого не встретил по
пути; дом казался мертвым; я сел почитать, чтобы дождаться полудня - ни одной мысли
я не мог разобрать в этой книге! Изувеченная рукопись словно дразнилась со своего места
над замаскированной дверью; и от вида ее я был просто болен - что мне эта фея вместе с
ее колдовством!
Я поднялся и выглянул в окно. Там разгоралось сияющее утро. С веселым шумом
фонтан вздымал вверх свои струи и с грохотом ронял их обратно. Солнце лучилось с
вершины небес. Ни одна птица не пела, вокруг не было ни единой живой души. Ни ворон,
ни библиотекарь не проходили мимо меня. Мир вокруг был мертв. Я взял другую книгу,
снова сел и снова ждал.
Полдень был уже близок. Я поднялся вверх по лестнице на чердак, где было тихо и
покойно. Я закрыл за собой дверь в деревянную каморку и повернулся затем, чтобы
открыть дверь, которая вела прочь из-этого угрюмого мира.
Я покинул комнатку с окаменевшим сердцем. Все мои попытки оказались
бесплодными. Я тянул за цепочки, регулировал положение навеса, настраивал зеркала так
и сяк, но безрезультатно. Я ждал и ждал времени, когда стало бы возможным увидеть чтото
в зеркалах, но оно все не наступало; зеркало оставалось пустым, ничто не отражалось в
его древних сумерках. Зато в зеркале напротив я постоянно видел свое осунувшееся лицо.
Я вернулся в библиотеку. Ее книги были ненавистны мне так же, как прежде я
любил их.
Эту ночь я провел без сна, от заката до восхода солнца; а утром возобновил свои
попытки справиться с таинственной дверью. Но все было, как и прежде, напрасно. Я не
замечал, как течет время. Никто не подходил ко мне; из глубины дома до меня не
доносилось ни звука. Ни разу я не почувствовал себя уставшим - только одиноким,
тоскливо одиноким.
Прошла вторая бессонная ночь. Утром я в последний раз отправился в комнатку под
кровлей и в последний раз попробовать найти способ открыть дверь - его не нашлось.
Моя душа умерла во мне - я потерял свою Лону!
Где она была? Была ли она хоть где-то? Была ли она когда-то где-то, кроме
закоулков моего воспаленного мозга?
- Однажды я умру, - подумал я, - и тогда, прямо со своего смертного одра, я
отправлюсь ее искать! И если не найду, я пойду к Отцу и скажу так: "Если ты не можешь
помочь мне, я молю тебя, пусть меня не станет!"
ПРОБУЖДЕНИЕ
На четвертую ночь мне показалось, что я заснул, и этой ночью я проснулся понастоящему.
Открыл глаза и, несмотря на царящую вокруг темноту, понял, что нахожусь в
Палате Мертвых и что все, случившееся со мной с тех пор, как заснул здесь, было сном, а
сейчас я впервые проснулся. "Наконец-то!" - сказал я в душе, и мое сердце запрыгало от
счастья. Я повернулся и увидел - Лона стояла рядом с моей кроватью, дожидаясь меня!
Я никогда не терял ее! Она лишь ненадолго исчезла из моего поля зрения! Верно, не
стоило мне так горестно ее оплакивать!
Как я уже сказал, было темно, но я видел ее: она не была частью этой темноты! Ее
глаза светились тем же светом, что и глаза Матери всех живущих, и такой же свет исходил
от ее лица, и не только от лица, но и от одежды, наполненной светом ее тела, теперь
десятикратно усиленным силой воскресения; она сияла белоснежно-белым светом и
сверкала. Она ложилась спать девочкой, а проснулась женщиной, вполне созревшей для
настоящей жизни. Я протянул к ней руки и понял, что я в самом деле живой.
- Я проснулась первой! - сказала она с удивленной улыбкой.
- Да, моя любовь, и разбудила меня!
- Я только смотрела на тебя и ждала, - ответила она.
Свет свечи упал на нас из темноты, и через несколько минут Адам и Ева, и Мара
оказались рядом с нами. Они приветствовали нас негромким пожеланием доброго утра и
улыбками: они привыкли к таким пробуждениям!
- Я надеюсь, ваши сны были приятными! - сказала Ева.
- Не очень, - ответил я, - но очнуться от них было блаженством!
- Это только начало, - ответила она, - вы ведь только что проснулись!
- Он наконец-то облекся в Смерть, которая суть сияющие одеяния самой Жизни, -
сказал Адам.
Он обнял Лону и меня, мгновение-другое испытующе посмотрел на принцессу и
похлопал по голове леопардиху.
- Я думаю, мы не скоро теперь встретимся с вами, - сказал он, взглянув сначала
на Лону, затем на меня.
- Нам снова придется умереть? - спросил я.
- Нет, - ответил он, улыбаясь той же улыбкой, что сияла и на лице Матери всех
живущих, - вы умерли для того, чтобы вернуться к жизни, и больше умирать вам не
придется; вы можете только остаться мертвыми. Умершего однажды так, как мы умираем
здесь, покидает все мертвое. Теперь вы будете только жить, все, что вы должны сделать,
вы сделаете во всю силу и достойно. Чем больше вы будете жить, тем полнее будет ваша
жизнь.
- Но не устану ли я когда-нибудь жить изо всех сил? - спросил я. - Что, если мне
когда-нибудь не хватит сил жить полной жизнью?
- Для этого нужно только желание, а силы у вас будут! - сказала Ева. - В
настоящей жизни нет ничего такого, отчего можно устать. Сама жизнь хранит и образует
нас. Те, кто не умирает, умирают многократно, и мертвы все время, и становятся все
мертвее и мертвее, и никогда не прекращают умирать, а здесь все стремится вверх, все -
любит, и все - счастливы.
Она остановилась и улыбнулась так, словно говорила: "Я мать, а ты мой сын; мы
понимаем друг друга и нам нет нужды прощаться".
Мара поцеловала меня в лоб и радостно сказала:
- Я говорю тебе, брат мой, все будет хорошо! Когда тебя спросит об этом кто-то
еще, скажи: "То, что будет когда-нибудь хорошо, уже сейчас хорошо!"
Она коротко посмотрела на меня, и я подумал, что это значит: "Но он мне, наверное,
не поверит!"
- Теперь ты знаешь обо мне все! - закончила она, Улыбнувшись улыбкой своей
матери.
- Я понимаю тебя, - ответил я, - ты глас вопиющего пустыне, который кричал до
тех пор, пока не явился Креститель. Ты пастух, чьи волки приводили домой удивительных
овец до того, как наступит холод и стемнеет!
- В один прекрасный день мои труды подойдут к концу, - сказала она, - и тогда я
возрадуюсь радостью великого пастуха, который послал меня.
- Всю ночь напролет утро было рядом, - сказал Адам.
- Я слышу шум крыльев. Что это? - спросил я.
- Это парит Тень, - ответил Адам, - здесь есть кое-кто, кого он считал своей
собственностью! Но она пришла к нам и никогда больше не вернется к нему.
Я обернулся затем, чтобы посмотреть на лица моей матери и моего отца и
поцеловать их до того, как мы уйдем: но их кровати были пусты, если не считать
Малюток, которые с бесстрашием любви воспользовались их гостеприимством! На
мгновение опустошающий душу ужас посетил меня, и я отвернулся в сторону.
- Что с тобой, сердце мое? - спросила Лона.
- Места, где они лежали; они пусты - и это пугает меня, - ответил я.
- Они давным-давно встали и ушли, - сказал Адам, - они поцеловали тебя перед
тем, как уйти, и прошептали: "Приходи скорее".
- А я не слышал их и ничего не почувствовал! - прошептал я.
- Как ты мог их услышать - издали, из своего мрачного дома? Ты ведь думал, что
снова оказался в том страшном месте! А теперь ступай и найди их... А твои родители,
дитя мое, - добавил он, обращаясь к Лоне, - должны прийти и найти тебя сами!
Приближался час нашего ухода. Лона подошла к матери, которая когда-то убила ее,
и нежно поцеловала, а затем спряталась в объятия отца.
- Этот поцелуй вернет ее на дорогу к дому, моя Лона! - сказал Адам.
- А кто были ее родители? - спросила Лона.
- Мой отец, - ответил Адам, - и ее отец тоже.
Он повернулся и вложил ее руку в мою.
Я преклонил колени и кротко поблагодарил всех троих за то, что они помогли мне
умереть. Лона тоже встала на колени рядом со мной, а они, все трое, стояли над нами.
- Тише! Я слышу солнце, - сказал Адам.
Я прислушался: оно действительно вставало с тысячекратно повторенным шумом
десяти тысяч трепещущих где-то вдали крыльев; с ревом расплавленного, раскаленного
далекого (в миллионах и миллионах миль от нас) мира. Его приближение предварялось
нарастающим хором сотен дрожащих струн.
Все трое посмотрели друг на друга и улыбнулись, и эта улыбка поднялась к небесам
тремя распускающимися цветками, вознося благодарение за это чудесное утро. Улыбкой
светились их уста и их лица, а затем сияние распространилось по их телам, и те светились
сквозь одежды. Но еще до того, как я успел сказать: "Смотрите, как они изменились!",
Адам и Ева уже предстали передо мной ангелами Воскресения, а Мара - Магдалиной у
гроба. Лицо Адама сияло, а Ева держала в руках покрывало, которое сверка
...Поділитися у соцмережах
