Жанр: Триллер
Лилит
...порядка в их потоках и круговертях. Если
мне казалось, что я заметил-таки тень, которая передвигалась в осмысленном ритме танца,
этот ритм ломался и снова торжествовал хаос. За развевающимися знаменами в руках
казавшихся более прочными призраков собирались беспорядочные толпы теней, каждая
из которых вела себя так, как ей заблагорассудится. Я повсюду высматривал принцессу,
но нигде на этой мельтешащей калейдоскопом сцене ее не было, и даже признаков ее
присутствия я не смог отыскать. Где она была? Что бы она могла сейчас делать? Никто не
обращал на меня ни малейшего внимания, пока я бродил там и сям, разыскивая ее.
Потеряв, наконец, последнюю надежду, я повернул назад, чтобы поискать ее где-нибудь
еще. Наткнувшись на стену и придерживаясь за нее рукой, и так и не обнаружив никого, я
вернулся к занавешенному проходу в переднюю.
Тускло освещенная луной, клетка леопардихи казалась помостом, с которого можно
было наблюдать за безмолвным побоищем. Два поразительно отличающихся друг от
друга силуэта - человеческий и звериный, со странно переплетенными и
перемешавшимися телами и конечностями, корчились и сражались, сплетясь в тесных
объятиях. Немедленно вслед за этим я увидел леопардиху уже вне клетки; она быстро шла
к открытой двери. Поспешив за ней, я бросил взгляд назад и увидел леопардиху в клетке,
лежащую точно так же без движения, как тогда, когда я ее впервые увидел.
Луна, прошедшая уже полпути, освещала все вокруг ровным светом, бесплотная
тень, которую я видел накануне ночью, шла под деревьями к воротам; а за ней шла
леопардиха, покачивая хвостом. Я пошел вслед за ними, но на некотором расстоянии и так
же тихо, как они, но ни одна из них ни разу не оглянулась. Мы прошли через открытые
ворота и спустились в город, тихий, как лунный свет над ним. Лик луны был очень
спокойным, и в этом его спокойствии было ожидание.
Тень направилась прямо к лестнице, на верхней площадке которой я отдыхал
прошлой ночью. Не задержавшись ни на мгновение, она поднялась по ней, и вслед за ней
поднялась и леопардиха. Я пошел быстрее, но спустя мгновение услышал крик ужаса.
Затем что-то мягко шлепнулось между мной и лестницей, и у моих ног оказалось тело,
чудовищно грязное и изувеченное, но в нем вполне еще можно было разглядеть ту
женщину, которая пригласила меня к себе домой и после выставила меня вон. Пока я
стоял, окаменев, крапчатая леопардиха спрыгнула вниз с лестницы, держа в пасти
младенца. Я бросился к ней, чтобы успеть до того, как она встанет на ноги, но в этот
самый миг откуда-то из-за моей спины белая леопардиха, словно огромная, раскаленная,
сверкающая серебром полоса, выпрыгнула из лунного света и вцепилась ей в глотку. Та
уронила ребенка, я поймал его и стоял, глядя на то, как они сражаются друг с другом.
Что это было за зрелище! Ни одна, ни другая не побеждали, обе слишком
поглощенные битвой, когда ничего не было слышно, кроме низкого ворчания, хнычущего
вопля, гневного рыка, следующего за скрежетанием когтей, когда каждая из них, толкаясь,
терзая и таская соперницу боролись чтобы устоять на тротуаре. Крапчатая леопардиха
была больше белой, и я волновался за своего друга, но вскоре я заметил, что, хотя она
была ни сильнее, ни быстрее, выносливости у нее было больше. Ни разу она не выпустила
из пасти шкирку противницы.
Наконец, из глотки крапчатой вырвался предсмертный вой, быстро превратившийся
в продолжительное крещендо последнего вопля умирающей женщины. Белая леопардиха
разжала челюсти; крапчатая упала в сторону и поднялась на тонкие ноги. Выпрямившись
в лунном свете стояла принцесса, и спутанные колышущиеся тени бежали по ее бледному
лицу - темные пятна леопардовой шкуры спешили, толпились, бежали под защиту ее
глаз, где погружались в небытие. Несколько последних, более выразительных и
припозднившихся, смешались с облаком ее струящихся волос, обнажили ее красоту так,
как легион маленьких дымков, несомых ветром, исчезает с серебряного диска луны, и,
вниз по белой колонне ее шеи от самой глотки, текли струйки крови из каждой из жутких
ран, нанесенных зубами ее соперницы. Она отвернулась, сделала несколько шагов
тяжелой походкой Гекаты, упала, снова покрылась пятнами и удалилась длинными
прыжками.
Белая леопардиха тоже повернулась, прыгнула ко мне, толкнула меня под руки,
поймала ребенка, когда он падал, и понесла его вдоль по улице к воротам.
Глава 27
МОЛЧАЛИВЫЙ ФОНТАН
Я повернулся и последовал за пятнистой леопардихой, заметив, что она карабкается
на бровку холма, к воротам замка. Когда я добрался до парадного зала, принцесса
набросила на себя одежды, которые она оставила у входа на полу. Ее раны уже перестали
кровоточить, а кровь засохла, высушенная ветром.
Когда она заметила меня, вспышка гнева исказила ее лицо, и она отвернулась. Затем,
с натянутой улыбкой, она посмотрела на меня и сказала:
- Я попала в небольшую передрягу! Я узнала, что женщина-кошка снова
наведалась в город, и спустилась, чтобы прогнать ее прочь. Но она прихватила с собой
одно из своих ужасных созданий: оно набросилось на меня и вцепилось мне в шею
прежде, чем я успела ударить его!
Она дрожала, и я не мог не пожалеть ее, хотя и знал, что она лжет, - ведь раны ее
были вполне настоящими, а ее лицо напоминало мне сейчас, как она выглядела тогда, в
пещере. В сердце своем я чувствовал себя виноватым в том, что не помог ей, когда она
сражалась, и, боюсь, по мне это было заметно.
- Какая неосмотрительность! - сказала она, выдавив из себя еще одну улыбку. -
Да не плачьте же, в самом деле! Подождите меня здесь, я загляну на минутку в черный
зал. Я хочу чтобы вы кое-что сделали для моих царапин.
Но я пошел за ней, не отставая. Я боялся ее, когда она была вне поля моего зрения.
В тот миг, когда принцесса вошла в зал, я услышал звук множества низких голосов,
и, одна за другой, толпы по очереди стали высвечиваться словно бы лучами света,
которые путешествовали от точки к точке. Группа за группой на некоторое время словно
выступали из темноты и снова возвращались в общий хаос, пока другая часть громадной
толпы словно вспыхивала на мгновение.
Некоторые события, которые на время становились видимыми при этом освещении,
были знакомы мне - я участвовал в них или видел их прежде, а теперь я видел еще и то,
что делало с ними присутствие принцессы. Вот черепоголовые танцоры выступают по
траве лесного зала, а принцесса смотрит на них от двери. Битва кипит в Лесу зла, и это
принцесса была в ее средоточии и подливала масла в ее пламя. Пока я стоял за ней все это
время, она не двигалась, склонив голову. Но вот беспорядочный шепот стих,
беспорядочное мелькание света и теней прекратилось, и только луч света продолжал
метаться, посверкивая. Наконец, он остановился будто посреди вересковой пустоши, и
там была принцесса, которая бродила туда-сюда, тщась рассеять вокруг себя призрачный
туман! И тут впервые я испугался того, что увидел: к ней подошел старый библиотекарь,
остановился на мгновение, пристально посмотрел на нее, и она упала; ее конечности
отделились от нее и уползли прочь, а тело исчезло.
Дикий вопль окружил собственным эхом это место, и, как только упал ее призрак,
принцесса, которая стояла передо мной окаменевшая, словно статуя, тяжело упала, и
осталась лежать недвижимой. Я повернулся и вышел прочь - я не собирался снова
возвращать ее к жизни. И когда я стоял, дрожа, перед клеткой, я сообразил, что, когда я
был в этом черном эллипсоиде - я попадал в самый мозг принцессы! И я снова увидел
дрожащий хвост леопардихи.
Пока я старался успокоиться и собраться с мыслями, я услышал позади меня голос
принцессы.
- Идемте же, - сказала она. - Я хочу показать вам то, что я хочу, чтобы вы для
меня сделали.
Она указала мне путь во двор. Я ответил ей ледяным согласием.
Луна была почти в зените, и ее серебряное сияние казалось ярче золота
отсутствующего солнца. Она провела меня мимо деревьев к самому высокому из них, к
тому, что стояло в центре. Оно было не похоже на остальные, так как его ветви,
соединяясь у вершины попарно, были похожи отсюда, снизу, на еловую шишку.
Принцесса подошла к нему вплотную, посмотрела наверх, словно разговаривая о чем-то
сама с собой.
- На вершине этого дерева растет крошечный цветок, который сразу же излечит все
мои раны. Я превращусь ненадолго в голубку и достану его, но я вижу там, в листьях,
маленькую змейку, укус которой много опаснее для голубя, чем укус тигра - для меня!..
Как же я ненавижу эту женщину-кошку!
Она быстро повернулась ко мне и произнесла, улыбнувшись одной из своих
наисладчайших улыбок:
- Вы сможете туда забраться?
Короткий вопрос - и улыбка исчезла, и лицо ее тут же изменилось, и выглядело
теперь грустным и измученным.
Я собирался было оставить ее страдать дальше, но то, как она дотронулась до своей
израненной шеи, тронуло мое сердце.
Я осмотрел дерево. Весь его ствол был покрыт остатками сучьев, как ствол у пальмы
остатками опавших листьев.
- Я могу забраться на это дерево, - ответил я.
- Но не с голыми ногами! - ответила она.
В спешке, когда я бежал за исчезнувшей леопардихой, я оставил сандалии в моей
комнате.
- Это не имеет значения, - сказал я, - я долго ходил босиком.
Снова я посмотрел на дерево, осмотрел весь ствол до того места, где он терялся в
ветвях.
Лунный свет тут и там падал и пенился на стволе дерева, и легкий порыв ветра
пробежал по его вершине с мягким шуршащим звуком, таким, какой издает падающая
вода. Я подошел к дереву, чтобы начать карабкаться на него. Принцесса остановила меня.
- Я не могу дать вам попробовать это сделать, пока на вас нет обуви! - настаивала
она. - Если вы упадете с вершины, вы убьетесь!
- Укушенный змеей! - ответил я, полагая, однако, что никаких змей там нет.
- Вы от этого не пострадаете! - ответила она. - Подождите-ка минутку.
Она оторвала от своей одежды две толстые каймы, которые были связаны вместе
посередине, опустилась на одно колено, заставила меня поставить на второе сначала одну
мою ногу, а затем вторую, и обмотала мои ноги толстыми вышитыми полосками ткани.
- Вы оставили концы болтаться, принцесса! - сказал я.
- Мне нечем их отрезать, но они не запутаются - они недостаточно длинные, -
ответила она.
Я подошел к дереву и начал карабкаться.
Холод не так чувствовался в Булике, как бывало в других частях этой страны,
особенно у дома могильщика, но, когда я чуть взобрался на дерево, я почувствовал
страшный холод, и чем выше я забирался, тем становилось холоднее, и сильнее всего
мороз был там, где я пробирался через ветви. Я задрожал, мне показалось, что еще
немного - и я перестану чувствовать руки и ноги.
Ветра не было, и сучья не качались под моим весом, но, пока я карабкался по веткам,
я стал пугаться любого необычного колебания: каждый сук, на который я ставил ногу или
за который я держался, казался мне вехой большого пути. Когда моя голова поднялась над
ветками у самой вершины, и в свете полной луны я стал высматривать цветок, я
обнаружил, что взмок с головы до пят. Затем, словно ныряя в бушующие волны, я дико
взмахнул руками и почувствовал, что падаю. Меня что-то толкало сверху и снизу, било
там и сям, разворачивало то туда, то сюда, останавливало, а затем снова швыряло, вертело
и било, и я падал ниже и ниже. Задыхаясь и булькая горлом, я, наконец, ударился обо чтото
твердое внизу.
- Я предупреждал вас! - каркнул кто-то мне в ухо.
Я МОЛЧУ
Я вытер воду с глаз и увидел ворона, стоящего на кромке огромного валуна, который
находился посреди бассейна. Его оперение поблескивало холодным отраженным светом;
он стоял и невозмутимо смотрел на меня сверху вниз. Я лежал на спине в воде, над
которой, опершись на локти, я только что приподнял лицо. Я находился в чаше бассейна
огромного фонтана, который построил когда-то мой отец посреди лужайки. Высоко надо
мной сверкала толстая, поблескивающая стальным блеском струя воды, вздымающаяся и
расплескивающаяся в воздухе на высоте около сотни футов пенным цветком.
Меня раздражал холодный взгляд ворона, и я сказал:
- Вы меня не предупредили!
- Я сказал вам, чтобы вы не делали ничего, о чем вас попросит некто, не
заслуживающий доверия!
- Ну!.. Как это может запомнить смертный?
- Зато вы никогда не забудете последствия, которые стали результатом вашей
забывчивости, - ответил мистер Рэйвен, который стоял на дорожке у края чаши бассейна
и протягивал мне руку через кромку.
Я воспользовался его помощью и немедленно оказался рядом с ним, на лужайке,
мокрый, как курица.
- Вам надо немедленно переодеться! - сказал он. - Конечно, слякоть не имеет
большого значения, когда выберешься из такой передряги, вообще все это довольно
необычно и может доставить некоторые неудобства и в этом мире.
Он снова был вороном, и шел важной походкой к раскрытой настежь двери дома.
- Да мне почти нечего менять! - засмеялся я, я ведь сбросил почти всю свою
одежду перед тем, как начать карабкаться на дерево.
- А мне еще очень долго ждать, прежде чем я сменю оперение, - сказал ворон.
В доме, казалось, все спали. Я отправился в свою комнату, нашел халат и спустился
в библиотеку. Когда я вошел, библиотекарь как раз выходил из кабинета. Я развалился в
кресле. Мистер Рэйвен взял стул и сел рядом со мной. Минуту-две никто не произносил
ни слова. Я был первым, кто нарушил молчание.
- И что же все это значит? - сказал я.
- Хороший вопрос! - ответил мистер Рэйвен. - Никто не может знать, чем на
самом деле является что-то, человек может только узнать, что это что-то может значить! А
то что он будет делать дальше, зависит от того, какой урок он извлечет из этого.
- Пока мне не удалось извлечь из всего этого какую-нибудь пользу!
- И впрямь немного, но вы теперь знаете, что могли бы, а это уже неплохо!
Множеству людей не хватает жизни на то, чтобы усвоить; что они ничего не знают, а
делают они и того меньше! В конце концов у вас осталась еще надежда на то, что от вас
будет какой-то прок.
- Я хотел сделать что-то для детей - я имею в виду чудесных Малюток.
- Я знаю, что вы хотели - и выбрали неправильный способ!
- Я не нашел правильного.
- И это тоже правда, но вы виноваты в том, что не нашли.
- Я готов поверить всему, что вы говорите, если только мне удастся понять, что это
значит.
- Если бы вы приняли наше приглашение, вы бы узнали правильный путь. Если
человек не может выполнить свою работу там, где должно, ему придется пройти долгий
путь затем, чтобы обнаружить это место.
- Несомненно, я неплохо прогулялся, но пришел в никуда, так как мне не удалось
обнаружить, что же я должен сделать! Я оставил детей, чтобы понять, чем я могу им
помочь, а узнал только, что им грозит опасность!
- Когда вы были с ними, вы были как раз там, где могли для них что-то сделать, а
вы оставили свой пост, чтобы это узнать! Большая мудрость нужна человеку, чтобы
понять, когда он должен уйти, зато глупость может подсказать, когда нужно сразу же
вернуться.
- Значит ли это, сэр, что я мог сделать что-то для Малюток, если бы остался с
ними?
- Могли ли вы чему-то их научить, оставив их?
- Нет; но как я мог их учить чему-то? Я не знал, с чего начать. К тому же, они
сильно меня обогнали!
- Это правда. Но вы не являетесь тем мерилом, с помощью которого можно это
установить. Конечно, если бы они знали все, что знаете вы, не говоря уже о том, что вы
должны бы были знать, они обогнали бы вас в развитии, далеко обогнали бы! Но вы ведь
видели - они не растут или же растут так медленно, что в них еще не созрело даже само
понятие о необходимости вырасти! Они даже боятся расти! Вы ведь никогда не видели
детей, которые всегда оставались бы детьми!
- Но я ведь не могу заставить их расти!
- Вы могли бы устранить некоторые препятствия, которые им мешают вырасти.
- И что это за препятствия? Я ничего о них не знаю. Я думал, это из-за того, что
они не пьют воду.
- Конечно же, из-за этого! Им же нечем плакать!
- Я бы с радостью уберег детей от всего, что заставляет их это делать!
- Вне всяких сомнений, вы бы постарались - это цель всех идиотов-филантропов!
Почему, мистер Уэйн? Ведь ваш мир никогда не найдет пути к спасению, если в нем не
будут плакать. Вы сознались, что вы думали, что дети хотят пить, так отчего же вы не
выкопали для них колодец-другой?
- Это никогда не приходило мне в голову!
- Даже тогда, когда шум воды под землей достигал ваших ушей?
- Я думаю, это все же случилось однажды. Но я боялся, что тогда до них доберутся
великаны. Это было именно то, что заставляло меня так долго терпеть их издевательства.
- Конечно же, вы всегда учили благородные маленькие создания бояться глупых
Мешков! И пока они кормили, ухаживали и восхищались вами, все это время вы
вынуждены были быть слугой жестоких людей! И все это время баловни видели, как их
герой превращается в труса! Хуже вы не могли их обмануть. Они открыли вам свои
сердца, а вы должны отдать им свою душу! К этому времени вы должны были бы
заставить Мешков рубить лес и таскать воду для Малюток!
- Боюсь, то, что вы мне сказали, правда, мистер Рэйвен! Но правда и то, что я
боялся, что избыток знаний будет им вреден - они станут не такими невинными, не
такими милыми.
- Они не могли дать вам повода для этого страха!
- Но разве недостаточное знание не опасно?
- Это самая обидная ложь вашего мира! Имеют ли какое-то преимущество большие
знания одного человека перед меньшими - другого? Или могут ли они из-за этого быть
опасными? Иллюзия, что такое знание, которое само по себе - великая вещь, может
иметь какое-то преимущество над другим знанием, опаснее, чем какое угодно невежество.
Даже знание всего на свете не добавит человеку величия.
- По крайней мере, все это я делал ради любви к Малюткам, а не из трусости, из-за
которой я служил великанам.
- Благодарю покорно. Но должны-то вы были служить Малюткам, а не великанам!
Вам нужно было дать малышам воду, а они тогда научили бы великанов своему
правильному мировосприятию. Между тем, и сами вы могли бы срубить два-три мерзких
дерева, чтобы освободить для нежных малышей толику места. С Малютками вы свой
шанс упустили, мистер Уэйн! Вместо того, чтобы помочь им, вы о них рассуждали!
ПЕРСИДСКИЙ КОТ
Я сидел и молчал, и мне было стыдно. То, что он говорил, было правдой - для
Малюток я не был мудрым соседом!
Мистер Рэйвен продолжил:
- Но вы также ошибались и на счет глупых созданий. Для них рабство было бы
прогрессом. Те несколько уроков, которые вы могли бы преподнести им с помощью
палки, отломанной от их собственного дерева, могли оказаться неоценимо важными.
- Я не знал, что они трусливы!
- А что за разница? Человек, действия которого зависят от трусости другого, сам,
по существу, трус. И я боюсь, что из-за этого могут произойти более неприятные вещи!
До этого времени Малютки были вполне способны защитить себя от принцессы сами, не
говоря уже о великанах - с ними они всегда достаточно легко справлялись, потому что
смеялись над ними! Но теперь, после ваших с ней разговоров...
- Я ее ненавижу! - закричал я.
- Вы что же, дали ей как-то знать, что ненавидите ее?
Снова мне пришлось прикусить язык.
- И даже ей вы не были верны! Но - тише!.. Боюсь, кто-то шел за нами от
фонтана!
- Я не видел ни одного живого существа! Кроме недостойно выглядевшего кота,
который шмыгнул в кусты.
- Это был великолепная персидская кошка, страшно мокрая и грязная, но
разглядеть, что она из себя представляет, было вполне можно - и это называется хуже,
чем просто "недостойный".
- Что вы хотите этим сказать, мистер Рэйвен? - воскликнул я и холодный ужас
сдавил мне горло. - Это был просто домашний персидский кот, который убежал,
испугавшись плеска воды! Может, он приходил за золотой рыбкой?
- Посмотрим, - возразил библиотекарь. - Я немного знаком с кошками разных
видов, и либо я сорву с этой маску домашней киски, либо я сильно в ней ошибаюсь.
Он вскочил, подошел к двери кабинета, принес оттуда изувеченный том, и снова
уселся рядом со мной. Я уставился на книгу в его руках - это была вовсе не увечная, а
целая и невредимая книга!
- Откуда взялась ее вторая половина? - задохнулся я.
- Прилипла. Вообще-то она хранится в моей библиотеке, - ответил он.
Я промолчал. Еще один вопрос скорее всего разбился бы о берег бездонного моря
таких же бестолковых вопросов, отвечать на которые просто не было времени!
- Слушайте, - сказал он, - я прочту несколько строк. Здесь есть кто-то, кому
наверняка не понравится то, что я буду читать!
Он открыл тонкую обложку и перевернул лист или два.
Пергамент выцвел от времени, и на одном листе было темное пятно, просочившееся
через два-три других листа. Он медленно перевернул и этот лист тоже - он, казалось,
искал место, где уж наверняка обнаружится целый стих. Где-то на середине книги он
начал читать.
Но что по-настоящему произвело на меня впечатление, так это тот эффект, которое
это чтение произвело на меня, а не собственно то, что он читал. Стихи были написаны на
языке, который я никогда прежде не слышал, но понимал прекрасно, хотя и не могу
записать словами или найти простой аналог тому, что они значили. Эти фрагменты -
лишь слабая тень того, что осталось в моей голове, когда он закончил чтение:
Но если бы я нашел человека, который бы смог поверить
В то, что он никогда не видел, не чувствовал и даже не слышал
От него я возьму сущность и приобрету
Стойкость и форму, реагирующую на прикосновение и видимую,
И оденусь в похожую настоящность
Этой фантазии, где расколется его душа.
Он перевернул лист, и продолжал:
Во мне - каждая женщина, у меня есть сила
Над душами каждого живого мужчины,
Такую, какую женщина никогда не получала в наследство.
Могу то, чего не могла и не может ни одна женщина.
Всех женщин я, женщина, отныне превзошла.
Превыше была, превыше есть, превыше буду в залах жилищ.
Так как я, несмотря на то, что он не может ни видеть меня,
Ни дотронуться хотя бы пальцем руки,
Если бы даже ни разу мое дыхание не коснулось его волос,
Могу помешать ему дышать
И пустить корни, связать узами, которые и смерть не расплетет.
Или жизнь, хотя у него никогда и не было надежды.
Снова он запнулся, снова перевернул лист и снова начал читать:
Так как я лежу рядом с ним, бестелесная вещь.
Не дышу, не вижу, не чувствую, только думаю
И заставляю его любить меня - и жаждать.
Когда он узнает то, чего не знал, если так должно,
Или что-то без имени, что должно случиться
С ним, но вне зависимости от него, для чего я буду петь
Песню, которая не отзовется звуком в его душе,
Я лежу, бессердечная, вне его сердца,
Не давая ему ничего, там, где он отдает все свое
Сущее, чтобы одеть меня в человеческий облик, каждую мою часть.
Когда я наконец вспыхну,
И тогда в его живом сознании я впервые покажусь.
Ах, кто мог еще так завоевать Любовь, так, как я!
Кто так еще воцарялся в сердце мужчины!
Для видимых существ, с счастливым плачем,
Просыпаясь, биение жизни сквозь меня дрожа бежит.
Странный, отталкивающий кошачий вопль откуда-то проник в комнату. Я
приподнялся на локтях и огляделся вокруг, но ничего не увидел.
Мистер Рэйвен перевернул несколько листов и продолжил:
Внезапно я просыпаюсь, не ведая наводящего ужаса,
Который является моим вместилищем - не как змея извивается.
Но как дымный пар, испорченный и угрюмый
Наполняет сердце, душу, и грудь, и мозг насквозь.
Мое существо лежит без движения в болезненных сомнениях.
Не смея спросить, как сюда пришел ужас.
Мое последнее воплощение я знаю, но не теперешнее,
Я не понимала, кем я была и где,
Знаю, кем была когда-то, до сих пор у своих бровей я чувствовала
Прикосновение чего-то, чего уже здесь нет.
Я обмерла, умерла и все еще живу в отчаянии,
Жизнью, которая попирает жизнь, кривляясь.
Когда я была королевой, я знала совершенно точно,
И иногда надевала сверкающее на свою голову,
Чье сияние не могла затмить даже темнота смерти,
И похожее на шею, руки и пояс:
И мужчины говорили, что мои закрытые глаза излучают свет.
Который затмевает алмазы в серебрянкой оправе.
Снова я услышал жуткий женский крик. Это был крик боли. Снова я осмотрелся, но
не заметил ни призраков, ни какого-либо движения. Мистер Рэйвен, казалось,
прислушался на минутку, но вот снова перевернул несколько страниц и продолжил:
Ужасно мокрые, мои волосы золотого цвета
Запачкали мои гладкие руки: затем, чтобы их быстро отстричь.
Я отдала свои рубины, и для меня вырыли новые.
Никакие глаза не видели такой тонкой талии
Как глоток воды из рога,
За один грустный вздох мне отдавали голубые сапфиры.
Нет, я отдала свои опалы за оборки,
За одежды крестьянской девушки, грубые и чистые
Мой саван сгнил! Однажды я услышала петуха.
Громко поющего на зеленом холмике над моим гробом
Глухо мое место
Вернулся ответ, как призрачный смех.
И снова раздался зверский вопль.
- Я думаю, что-то нечистое было в комнате!. - сказал библиотекарь, бросив взгляд
окрест себя, но тут же перевернул лист-другой и снова начал читать:
Так как я купалась в молоке и медовых росах,
В дожде, от дрожащих роз, которые никогда
не касались земли.
И натирали меня мускусом и амброй.
Никогда не пятнали меня запятнанные от рождения,
Или родинки, или шрамы от бед, или беспокойство смерти,
Ни одного волоска на мне лишнего не росло.
Чтобы сохранить холодную белизну, я сидела одна,
Но не на солнце, я боялась его бронзового света -
Но его сияние возвращали ко мне зеркала, смягчающие мощь солнца,
От такого купания в не слишком ярком лунном свете
Моя кожа медленно приобретала цвет слоновой кости.
Но теперь все вокруг темно, все внутри темно!
Мои глаза больше не разбрасывают призрачные вспышки.
Мои пальцы опускаются в тлен через мягкую кожу,
Мое тело лежит мертвое, барахтается в месиве
Вязкого ужаса
С грозным воплем, с липкой шерстью, торчащей клочьями, хвостом, толстым, как
канат, сверкающими, как хризопраз, зелеными глазами, выпущенными когтями,
загребающими ковер так, что они путались в нем, откуда-то появилась огромная белая
кошка и направ
...Поділитися у соцмережах
