Жанр: Триллер
Прилив
...ала через бесхозный лес и через мост в замок.
К тому времени как мне стукнуло тринадцать, некоторые из моих кузин приобрели
весьма привлекательную внешность. Что касается меня, я вовсе не был хорош собой.
Мою голову венчала копна рыжеватых волос, а нос уже выказывал следы баталий на
боксерском ринге. Зато я вымахал почти в шесть футов ростом.
Подразумевалось, что в школе меня обучают игре на фортепьяно. Учитель музыки
быстро отбросил всякие попытки сделать из меня второго Шопена, но уроки были
оплачены, и потому он часто коротал учебное время, с энтузиазмом наяривая бугивуги.
Я тоже прилагал некоторые усилия в этом направлении и реализовывал их на
фортепьяно в гимнастическом зале. А потому, когда дядя Джеймс находился вне
пределов слышимости, я наигрывал Смита и Уоллера на расстроенном рояле голубой
комнаты, где, согласно легенде, госпожа Александер сочинила "Жизнь чудесна и полна
надежд".
Я как раз проделывал это в один душный и облачный августовский вечер, когда в
комнату вошел секретарь моего дяди, Мерфи. Он был хмурым и бледным дублинцем
со злобным блеском в глазах. Мерфи отвесил подозрительно низкий поклон моей
кузине Дервле, которая самым очаровательным образом опиралась на меня, и сказал,
обращаясь ко мне:
- Ваш дядя спрашивает: не посетите ли вы его в верхнем этаже замка?
Помещение это представляло собой большую круглую комнату на втором этаже
серой каменной башни. Поднимаясь по ступенькам, я почувствовал какой-то странный
запах: фимиама, чеснока и раскаленных пряностей. Я повернул тяжелую круглую
ручку двери и вошел.
В комнате горел камин. Воздух был удушливо горячим и клубящимся от дыма
двух жаровен. Дядя Джеймс сидел у стола перед камином. Поверх его редких
белокуро-седых завитков красовалась феска. Стол был завален книгами. Дядя удостоил
меня взглядом.
- Добро пожаловать, - сказал он.
Его близко посаженные глаза смахивали на бледно-голубые люстры.
- Добро пожаловать в Египет, - повторил дядя. - Тебя зовут Ахмет. Подай мне
завтрак.
На одной из жаровен стояла сковорода. Я прошел по турецкому ковру и взял ее.
- Постой! - закричал дядя. - Сперва выпусти рубашку из брюк.
- Что?!
- Египетские крестьяне называются как феллахи, - пояснил дядя. - Они носят
свои рубашки навыпуск, невежественный ты мальчишка. Это их характерная
особенность. Мои семейные обязанности не позволяют мне отлучиться и потому я
вынужден путешествовать мысленно. Итак, Ахмет, подай мне tiffin.
- Что? - переспросил я. Насколько мне было известно, "tiffin" - слово
индийское, а не египетское.
- Рубашку навыпуск!
Я вытащил рубашку из брюк. Дядя таращил на меня свои голубые глаза, пока я
размещал блюдо из жаровни между схемой египетских пирамид и краткой биографией
предка, который модернизировал водопровод Александрии.
- Ты должен называть меня "эфенди".
- Эфенди.
- Ты подаешь мне завтрак.
Я поднял глаза. В дверях стояла Дервла. Ее рот был прикрыт рукой. Глаза лукаво
блестели, вся видимая часть лица раскраснелась от смеха.
- Скажи: tiffin, эфенди, - настаивал дядя.
"Моя рубашка, - подумал я. - И Дервла наблюдает меня в эдаком виде! Милый
Боже, пожалуйста, забери меня отсюда!"
- Говори же, - упорствовал дядя. - Ну!
Я попробовал, но у меня ничего не вышло. И дядины вопли потрясли каменные
своды башни. Я хотел было крикнуть, чтобы он заткнулся, поутих, перестал вести себя
как сумасшедший. Но дядя Джеймс являлся главой рода, непосредственно
ответственным за меня, как он утверждал. И мои родители говорили то же самое.
Стало быть, так оно и было на самом деле. И если дядя желал совершить свой
мысленный вояж в Египет, он имел на то право.
- Вот ваш tiffin, эфенди, - наконец выдавил я.
В дверях раздалось презрительное фырканье. Дервла ушла. Дядя Джеймс
приступил к трапезе, я глазами скользил по объемам египетских пирамид.
Униженный, я вылетел из комнаты, заправил рубашку в брюки, сел на велосипед и
порулил через бесхозный лес домой, подальше от разваливающегося замка.
Удалившись, я позволил себе возроптать. "Тоже мне, фараон нашелся, -
размышлял я. - Считает себя фараоном, моих родителей - придворными, а меня -
рабом". Я ненавидел всю эту компанию с чистой, бескомпромиссной страстью
тринадцатилетнего подростка.
Я вновь воззрился на папки с документами. Ознакомившись с ними, я понял,
почему Тибо просил Бьянку утаить их от ока судебного исполнителя. Там были
документы, устанавливающие или подтверждающие права на что-то, пара банковских
книжек и сертификат страховки агентства "Джотто". Последний был выдан на яхту,
носящей название "Аркансьель". Две недели назад Тибо застраховал ее на двести
тысяч долларов и уплатил вперед ежемесячный взнос.
Покупная цена "Аркансьеля" была сто двадцать тысяч фунтов стерлингов плюсминус
десятифунтовый банкнот. Из них Тибо уплатил мне восемьдесят. Это означало,
что он имел бы даже небольшой навар в случае какой-либо трагедии, к примеру, если
бы яхта пошла глубоко-глубоко на дно оттого, что кто-то произвел творческую сварку
кингстона.
"Постой, - укорил я себя. - Тибо Леду - твой старый Друг, а не какой-нибудь
грек-судовладелец, пытающийся вернуть свои платежи".
Я аж вспотел. И вновь уставился в окно, на мигающие буи. Голова трещала.
Однажды в гонке "Бауле-Дакар" с шедшей впереди яхты упал за борт Джеми
Арбатиот. Он, вероятно, не продержался бы в воде и двух часов, но Тибо спас его,
проплыв шестьдесят миль вне своего курса, потеряв на этом двенадцать часов и в
результате проиграв гонку, к негодованию своего спонсора. Я хорошо помню, как
Тибо, с головной болью от ослепительного блеска на воде тропического солнца,
метался туда-сюда, высматривая среди волн темную точку и видя лишь солнечные
отблески. А когда мы наконец повернули и направились на юг, я увидел иной блеск:
слез крушения надежд на лице Тибо.
А сейчас Мик Сэвидж пытался убедить себя, что этот самый Тибо готов разрешить
свои финансовые затруднения, отправив на дно двух старинных друзей.
В этом не могло быть и грана правды.
Я сидел, ожидая, когда успокоится сердце и обсохнут вспотевшие ладони. Обретя
душевное равновесие, я позвонил в Англию, своему секретарю Мэри.
- Я уже пыталась связаться с вами, - сообщила она.
- Я был на месте.
- Вероятно. У нас тут затруднения с телефоном.
- Ты раскопала наряды?
- Угу.
- И что?
- Новые стапятидесятимиллиметровые кингстоны монтировал Дик Барнз в начале
июня.
За три недели до спуска яхты на воду. Дик был сыном Чифи Барнза и старшиной
спасательной шлюпки Пултни, который в свободное время подрабатывал инженером.
Он, надо полагать, монтировал бракованные кингстоны не чаще, чем я пересекал
Атлантику в раковине для умывания. Вероятно, инспектор, осматривавший яхту,
пренебрег проверкой кингстона.
- Мэри, не могла бы ты составить мне список посетителей верфи за две недели
перед спуском "Аркансьеля" на воду?
- Но у нас их тут с полтысячи перебывало, и, если помните, мы не вели журнала
регистрации, - преувеличенно терпеливым тоном пояснила Мэри. - Что же я могу
поделать?
- Ничего, - согласился я. Тупик.
- Не будет ли каких поручений?
- Нет.
- Я тут заходила в банк, - сухо поведала Мэри. - Проклятый Ленин сказал, что
ничем не может помочь.
Под "Лениным" она подразумевала господина Макленнана, управляющего банком.
- Что ты имеешь в виду?
- Он отключает нас. Затруднения с телефоном вызваны тем, что они его
отключили.
Я догадывался, что это произойдет, но все еще никак не верилось.
- Кто же вновь подключил его?
Наступила пауза. Затем Мэри сказала:
- Я тут нашла немного денег.
- Вы заплатили свои деньги?
- О да, в моем возрасте их не на что тратить, - скороговоркой объяснила Мэри и
повесила трубку.
Я сидел и глазел на страховой сертификат.
Никто не заплатит Мику Сэвиджу по страховке на имя Тибо Леду. Стало быть,
Тибо сам должен был подать исковое заявление. Но он его не подал, и потому мне
необходимо связаться с ним. Но где сейчас Тибо, никому не ведомо.
А раз это никому не ведомо, то никто не узнает, что и мне сие неизвестно.
Стало быть, если я сделаю исковое заявление от имени Тибо, подделав его подпись
и указав в качестве адреса квартиру над рестораном, то смогу перехватить чек,
подтвердить его еще одной подписью Тибо и отправить господину Макленнану.
Конечно, это мошенничество. Род той самой маленькой лжи "во спасение", с
которой, работая на Джастина Пибоди, я имел дело куда чаще, нежели теперь в
состоянии припомнить. Незаконные действия. Но мне еще никогда не приходилось
нарушать закон.
Точно так же, как Тибо за всю свою жизнь никогда и никого не подвергал
опасности, кроме самого себя.
Вероятно, каждому когда-нибудь приходится начинать. Становись практичным,
Сэвидж. Подделай подпись и оплати свой счет. В сущности, это не имеет значения ни
для кого, кроме тебя.
Я глубоко вздохнул.
Мне уже попадалась на глаза подпись Тибо на лежавшем в папке контракте, когда
девушка в магазине канцелярских принадлежностей делала копии. Я быстро пролистал
документы.
Контракта не было.
Банкротство, тем более усугубленное дракой, не способствует сосредоточению. И
потому я решил, что случайно просмотрел листок. Я отправился на кухню, заполучил
там бокал живительного бургундского и вернулся к документам.
И все же: контракта как не бывало.
День выдался долгим и трудным. Я поднапряг глаза и вновь просмотрел папку. Это
не помогло.
Девушка в магазине вынула документы из папок и сунула в ксерокс. Когда она
достала их из копировального устройства, то положила на прилавок текстом вверх.
Контракт определенно находился в папке, когда я принес ее домой.
Он исчез вместе с Бьянкой в течение сегодняшнего дня.
Я разорвал конверт, который привез с вокзала, и вынул копии. Там был этот
наполовину оформленный контракт с подписью Тибо. Я положил на него чистый
белый лист тонкой бумаги, взял ручку и обвел подпись. Чтобы уцелеть в войне,
Сэвидж влезает в шкуру противника. Фальшивомонетчик из меня получился вшивый,
копия не имела ничего общего с оригиналом. "Попробуем еще разок, - подумал я. -
Совершенство требует навыков".
И стал практиковаться, выводя подпись Тибо на клочках бумаги. При этом я
размышлял о возможных ловушках.
Если контракт имеется среди копий, но его нет среди оригиналов, значит, кто-то
забрал его. Произошло это, видимо, пока я ездил на верфь "Альберт".
Я прочитал контракт. Он подтверждал, что Тибо Леду владеет одной третью
компании "Трэнспортс Дренек", которой принадлежит судно под названием "Поиссон
де Аврил". Замечательно.
Мое тело ныло, словно больной зуб. А все благодаря Фрэнки, горюющей о своем
хулигане, и Тибо, который, не исключено, надул меня. И еще оттого, что Мик Сэвидж,
годами шедший праведным путем по бесчестному миру, дрожал сейчас, находясь на
грани мошенничества.
Я вылил из бутылки остатки бургундского. Второй стакан показался приятнее
первого. Механизм был смазан, и мозги начали проясняться. Я взял папку с
оригиналами и папку с копиями и принялся сравнивать документы лист за листом.
На это ушло минут десять. В конце концов, стало ясно, что не хватает восьми
листов.
Глава 11
Все пропавшие документы были связаны с компанией "Трэнспортс Дренек" и
судном под названием "Поиссон де Аврил". Среди них - трехстраничный протокол
обследования судна, выполненного представителем классификационной комиссии в
Сен-Жан-де-Сабль. И документ, подтверждающий, что компания "Трэнспортс Дренек"
сдала "Поиссон де Аврил" внаем по чартеру компании "Лайнс Этуаль". Пропал также
сертификат страховки, основанный на результатах обследования судна, выданный
агентством "Джотто". Отсутствовал и документ, подтверждающий, что "Поиссон де
Аврил" приобретен у греческого владельца за миллион сто тысяч.
Я посмотрел страховой сертификат. Там была указана сумма в один миллион
триста девяносто одну тысячу. Из датировки документов следовало, что судно было
застраховано спустя три недели после его покупки.
Верфь - место дорогостоящее. Но при всем при том далеко не просто за три
недели удорожить судно на двести девяносто одну тысячу.
Последний раз мне доводилось слышать о счете на возмещение ущерба на такую
сумму год назад. Джастин позвонил мне на верфь. "Забавная штука, - сказал он своим
сочным голосом. - Судно под названием "Вида", направлявшееся из Марселя в Рио,
затонуло к востоку от мыса Сан-Висенти. Совершенно неожиданно. Ужасно старая
посудина. Отлично застрахованная. Ты не мог бы взглянуть?
Я отправился в Португалию и "взглянул". И в течение жаркой скверной недели,
проведенной среди теннисных кортов и пивных баров Алгарви, повстречал там
команду с "Виды".
Кок-анголец обосновался на побережье в коттедже швейцарского стиля. Он сказал,
что произошли взрывы. А непосредственно перед этим старший помощник капитана
распорядился упаковать обед на всю команду. Кок, человек простодушный, негодовал.
Ходили слухи, будто еще за две недели до происшествия офицеры судна были
зарегистрированы в отеле "Да Гама" в Фаро. И кок усматривал в этом подвох. Я
проверил слухи: они оказались сущей правдой. В результате сингапурские владельцы
"Виды" не получили заявленных ими страховых выплат и сменили имена, а офицеры
судна оказались за решеткой.
Я начинал понимать, почему Тибо, весьма возможно, желал утаить от
любопытного глаза документы, относящиеся к "Поиссон де Аврил".
Интересно и то, что нашлись люди, желающие завладеть ими. Бьянка, например. И
некий Артур, в интересах которого Жан-Клод и украл их из квартиры. Кто бы он ни
был, этот Артур.
Я пододвинул к себе телефон и набрал номер Мэри Эллен в Лондоне. Она ответила
сразу же, как и всегда. Телефон ее стоял на кофейном столике перед диваном. Там
было три линии, которые Мэри Эллен использовала одновременно. Позади нее в
черных маслянистых водах Темзы дрожали огни города.
- О! - воскликнула Мэри Эллен. И я представил движение руки, которым она
откидывает волосы со своего широкоскулого лица. - Это ты!
Сердце мое упало. Мы с Мэри Эллен нормально взаимодействовали в том, что
касалось воспитания дочери. В течение недели Фрэнки жила с матерью, а на выходные
и каникулы приезжала погостить ко мне в Пултни. В этом, собственно, и заключались
наши нынешние отношения с Мэри Эллен, Как правило, нам с ней удавалось, грубо
говоря, "тянуть в одном направлении". Но если возникали разногласия, о компромиссе
не могло быть и речи.
- Кое-что произошло.
- И Фрэнки сказала то же самое.
Когда Мэри Эллен нервничала, голос ее становился резким, словно она прилагала
все силы, чтобы совладать с собой.
- У Фрэнки очень плохой друг. Он тебе не понравился бы, - сообщил я.
- Но я не стала бы избивать его. Ради Бога, неужели ты не можешь держать себя в
руках?
- Фрэнки звонила тебе?
- Звонила. И Джастин тоже. Если тебе не нравится этот тип, ты, конечно, мог
поговорить с ней.
- Сегодня днем, - сообщил я, - он пытался перерезать мне горло.
- Тебе следует, черт побери, достаточно хорошо знать собственную дочь, чтобы
понимать: чем больше ты будешь суетиться, тем упорнее она станет гнуть свою
линию!
Мэри Эллен помолчала. А затем спросила уже совершенно иным тоном:
- Перерезать тебе горло?
- Именно так.
- Из-за Фрэнки?
- Отчасти.
В голосе Мэри Эллен почувствовалось волнение.
- Где она сейчас?
- Плавает на яхте.
- Без этого друга?
- Без него.
- Тебе следует объяснить мне хоть что-то.
- Не сейчас. Ситуация... стабилизировалась.
Жан-Клод, не ровен час, мог быть уже мертв или находиться в госпитале, но это
отнюдь не принесло бы большого утешения Мэри Эллен.
- Тут есть некое страховое дело...
- Да? - недоверчиво и раздраженно протянула она.
- Судно под названием "Поиссон де Аврил".
- "Поиссон де Аврил" - это первоапрельская шутка: уже почти август, -
проявила чувство юмора Мэри Эллен.
- Не глупи. Я серьезно.
Она вздохнула, собираясь послать меня к черту, но передумала.
- "Поиссон де Аврил", - повторила Мэри Эллен.
Ее голос стал ровным, а тон - деловым и, похоже, даже немного кающимся.
Страхование есть страхование.
- Нет, - сказала она. - Никогда не слышала о таком. Почему бы тебе не
спросить у Джастина?
И добавила, вновь резко:
- Ради всего святого, присмотри за Фрэнки. Полагаю, ты знаешь, что делаешь, но
я хочу, чтобы она вернулась целой и невредимой.
Мэри Эллен положила трубку.
Это было отступление. Мы вновь пришли к равновесию. Я знал, что делаю, более
или менее.
Телесная и душевная боль вновь вернулась ко мне с удвоенной силой. Я собрал
фотокопии, дотащился до кровати и отключился.
Дядя Джеймс наслаждался, манипулируя моими надеждами и желаниями. В одно
время я считался надеждой семьи, в другое - гнусным выродком. К тому времени,
когда мне исполнилось пятнадцать, я уже понимал, что ему в высшей степени
наплевать на меня, а эти поддразнивания - маленькая жестокая игра, увлекающая его
от избытка власти, которую больше не в чем проявить.
Мой отец уехал по некоему таинственному поручению республиканской партии и
где-то в дороге его задавил грузовик. Мало что изменялось в жизни моей матери. Она,
словно призрак, проплывала через грязноватые затхлые комнаты маленького дома в
Картхистоуне. Когда погиб отец, я был в отъезде, в школе, и приехал на похороны,
малолюдные и гнетущие. Отец не был допущен в семейный склеп, и его похоронили на
кладбище с блестящими черными гранитными плитами на небольшом склоне близ
деревни. В камине я обнаружил кучку бумажного пепла: видимо, все, что осталось от
"Наследников Гранье". Письменный стол был чист, а комната - сыра и холодна.
Близились каникулы, и дядя Джеймс приказал мне остаться и поддержать мать. Но дом
был холоден и наводнен родственниками, приехавшими на похороны, и мать не
чувствовала необходимости в моем постоянном присутствии. Зато в большом доме
меня ожидал своего рода прием. Рано утром я незаметно исчезал и вместе с кузиной
Дервлой направлялся в лес.
Дервла приводила меня в пещеру, где демонстрировала искусство целоваться. В то
время она училась в школе в Дублине. Однажды Дервла посмотрела на меня своими
ядовито-зелеными глазами и изрекла:
- Ты ничегошеньки не знаешь.
- Что ты имеешь в виду?
- Ты либо в школе в Англии с кучей парней, - сказала она, - либо тебя прячут
здесь.
Я не стал говорить, что она находится не в лучшем положении, хотя Дервла жила в
Дублине, который считала передовым городом, центром культуры.
- Замолчи, - сказал я. И вновь стал целовать ее.
У Дервлы был восхитительный язык. Ее руки обвивали мою шею, а дыхание
обдавало жаром ухо. У нее уже были настоящие груди. С тех пор мне никогда не
приходилось держать в руках что-нибудь подобное.
Кто-то причитал в темно-зеленой чаще. Голос, высокий и неистовый, был знаком
по Картхистоуну. Дервла отпрянула.
- Он умер, - причитал голос. - О Господи, он убился!
- Замолчи, - сказал кто-то другой, более сдержанный.
Это был Мерфи - секретарь дяди Джеймса.
- Мисс Дервла! - позвал он с воркованием расчетливого голубя. - Майкл! Вы
наверху?
Дервла оправила свою кофточку. Она выглядела порозовевшей и возбужденной,
хотя и не так сильно, как я. Мерфи неожиданно появился из чащи. На нем была черная
лента.
- Плохие новости, - сказал он. - Ваш дядя Джеймс упал с велосипеда. Он
мертв, упокой, Господи, его душу!
- О! - вскричала Дервла и залилась слезами.
Сведя факты воедино, я понял, что дядя Джеймс напился виски и из прихоти
решил проветрить свои мозги велосипедной прогулкой. Виляя по лесу, он врезался
прямо в грузовик, перевозивший крупный рогатый скот, и скончался на месте.
Я был потрясен и ощущал торжественность, которая, в свою очередь, вела к
унынию. Дело в том, что дядя Джеймс завещал сотворить приводящий в
замешательство ритуал своих похорон, поручив мне в нем ведущую роль.
Родственники толпились в деревенском доме, шепчась о происках нечистого: это ж
надо, два брата скончались чуть ли не одновременно. Мне казалось, что я задыхаюсь.
Виски было выпито, торжественные речи - произнесены. Похороны назначили на
вторник.
Во вторник утром в дом явился печальный поверенный из Уиклоу. Я сидел в
столовой и слышал, как он сообщил моей матери, что отец оставил мне десять тысяч
фунтов "в мое непосредственное пользование", с тем, чтобы никто из членов семьи не
советовал мне, как их потратить.
Матери он завещал дом в Картхистоуне и рукопись книги "Наследники Гранье",
"которая, - писал отец, - обеспечит ее старость".
Камин был пуст. Пепел уже перекочевал в мусорное ведро. Да и книга,
несомненно, была весьма скверной.
Мать выглядела желтовато-бледной, как старая слоновая кость.
- А остальные деньги? - спросила она.
Поверенный кашлянул.
- Остальных денег всего триста один фунт, - сообщил он.
Наступила долгая гнетущая тишина. После чего мать посмотрела на меня сверху
вниз и сказала, словно в том была моя вина:
- Я снимаю с себя всякую ответственность за тебя. Уходи в большой дом. Одному
Богу известно: два тирана скончались. Я больше не потерплю здесь таковых.
Я ушел. И слонялся по Картхистоун-стрит. У протестантской церкви была толчея,
которую "Дунгарван лидер" обычно определял как "представительную публику и
огромное стечение народа". Похоже, я лишился семьи. Мне было пятнадцать, и я
ненавидел все семьи.
Зазвонил церковный колокол. Толпа зашевелилась в ожидании. Я пробрался через
нее вперед, где черный автомобиль, урча, привез кузин в покойницкую. Мы вошли в
церковь. Дервла была там, во всем черном, она не обратила на меня никакого
внимания. Мы прошли к передним скамьям. Они стояли поперек, сиденьями друг к
другу, расставленные так предшествующими поколениями Сэвиджей, жаждавших
проникнуться религиозностью. Моя мать отводила от меня свои побелевшие от
завистливой ярости глаза. Я хотел сказать ей что-нибудь, но понимал: она не станет
слушать.
В дальней стороне церкви, в южном ее трансепте,* за гробом была открыта черная
дверь. Священник забормотал молитву. Дверь вела в склеп Сэвиджей.
* Трансепт - в европейской церковной архитектуре - поперечный неф или
несколько нефов готического стиля, пересекающих продольный объем здания в
крестообразный.
Вереница молитв, и вот уже носильщики подняли гроб и понесли его в склеп. За
ним следовала семья и секретарь Мерфи. Он нес черный саквояж того типа, что
используют старомодные доктора.
Носильщики поставили гроб на уступ. Мерфи вытащил из черного саквояжа виски
Джеймсона. Он содрал фольгу и поставил бутылку возле гроба, а рядом с ней -
стакан, в котором находился ключ с биркой. На ней было начертано: "Склеп".
Дядя Джеймс страшился возможности быть похороненным заживо.
Что-то происходило со мной. Словно бы голова моя наполнилась чем-то, что
поднималось и плыло через мрачную гнетущую толпу, через сгнившие гробы, через
весь этот чертовски глупый фарс, которым был и сам дядя Джеймс - глава чертовски
глупого фарса рода Сэвиджей. Для них существовал лишь один способ приобрести
известность.
Я засмеялся.
Хохот разнесся по склепу, словно стайка попугаев. Слезы хлынули из моих глаз.
Стояла зловещая тишина и от этого было еще смешнее.
Пошатываясь и оглушительно хохоча, я вышел в церковь, прошел вдоль нефа,
сквозь запах скверно высушенных церковных похоронных принадлежностей. Сел на
чей-то велосипед, стоявший возле "Круискин Лаун". Мне пришлось еще переменить
несколько автобусов и пересесть на поезд, чтобы добраться до поверенного в Уиклоу.
Там я вступил во владение тремя тысячами фунтов в банкнотах, а чек на остальные
семь тысяч выслал матери. Потом сел на корабль, отправляющийся в Вест-Индию.
Мне было пятнадцать, я все оставил в прошлом и не собирался когда-либо
позволить кому-нибудь вновь сделать меня жалким бедняком.
Меня разбудил телефон. За окном гудела набережная, а свет, что наполнял комнату
после обеда, казался более приятным, нежели после завтрака.
Я соскочил с кровати и схватил трубку. Во рту было мерзко. В трубке спросили:
- Кто это?
Голос мужской. Официальный.
Я назвал себя.
- Полиция, - представился он.
- Что?!
- Я посылаю к вам сотрудника, - сообщил голос. - Никуда не отлучайтесь.
- А, - протянул я.
На том конце провода повесили трубку.
Я забрался под душ. Боль не утихала. Синяки на моем лице спали, но не настолько,
чтобы стало возможным побриться. Я отыскал чистое белье и раздобыл чашку кофе.
На лестнице послышались шаги. Вошел человек в куртке, широких брюках и
кроссовках. У него была круглая голова, шарообразность которой подчеркивала
стрижка черных волос "ежиком". Выражение лица жесткое, непроницаемое.
- Джонзак, - представился он. - Из полиции.
Мы уселись за стол, покрытый красной клеенкой. У Джонзака были
неприветливые карие глаза, которые шныряли по комнате с таким видом, словно им
уже приходилось видеть подобные места прежде и они были о них не слишком
высокого мнения.
- Что вы делали вчера днем? - спросил он.
- В какое время?
- Между половиной пятого и шестью.
- А что?
- Водитель такси сказал, что подвозил сюда кого-то от кладбища. Англичанина,
который имел такой вид, будто только что побывал в драке.
"Ирландца", - мысленно уточнил я.
- Так что вы делали, пугая добропорядочных обывателей в многоквартирном
доме?
Голос был мягким. Но не глаза.
Я здраво рассудил, что, поскольку все поддается проверке, искренность - лучшая
политика.
- За моей дочерью ухлестывает один парень.
- Жан-Клод Дюпон.
- Откуда вы знаете?
Джонзак позволил себе говорить врастяжку:
- Дюпон в госпитале, под охраной. Похоже, он выпал из окна. Получил тяжелые
ушибы, предполагающие внутренние повреждения.
- Почему под охраной?
- Мы знаем этого парня.
- Откуда?
Полицейский, казалось, расслабился.
- Он приехал с юга шесть недель назад. Мы нашли в его квартире наркотики, в
основном амфетамины. Опасный маленький ублюдок.
- Моя дочь в таком впечатлительном возрасте, а этот Дюпон кидался на меня с
ножом.
- Я понимаю, - сказал полицейский и пожал плечами. - Возможно, я и сам
поступил бы так же. Но тем не менее вынужден просить вас пройти со мной в участок.
- Почему бы и нет, - соглас
...Поділитися у соцмережах
