Жанр: Триллер
Прилив
...нт вертолета сбавил обороты и затих.
- Добро пожаловать в "Руаём де фар".
"Царство маяков". Джордж говорил о нем как об объекте шуток. Но предстало оно
как тьма денег, гниющих в лесу. Как законсервированный строительный объект. Как
бедствие.
- Идемте, - сказал Фьюлла.
Он повел меня к единственной завершенной постройке на этой прогалине:
бетонной коробке высотой в тридцать футов. Мы поднимались по лестничным
пролетам, пока не оказались на самом верху.
- Кафе "Маяки", - сказал Фьюлла. - Они вон там.
Фьюлла махнул рукой: прожектора погасли. Мы находились в центре острова
Олерон, на поросшей лесом возвышенности, судя по всему, представляющей собой
большую дюну. Мои глаза начали приноравливаться к темноте. Поверх верхушек
сосен виднелась луна, освещавшая море вдалеке. А на нем в трех четвертях пути до
горизонта, словно жучки-светлячки, таинственно перемигивались друг с другом маяки.
- Ну как, хорошо? - спросил Фьюлла. - Вы сейчас выпьете здесь аперитив.
- Прекрасно, - согласился я.
Это было бы прекрасно для любого, кто любит пить аперитив и смотреть на маяки.
- Да, - сказал Фьюлла. - Но они не позволяют мне начать строительство.
- Кто "они"?
- Власти. У этой публики в жилах не кровь течет, а водица. Я приобрел участок
земли, а власти теперь утверждают, будто он предназначен исключительно для
произрастания деревьев и пения птичек. Я добр к этим бюрократам, что предоставляют
разрешения. Я хочу заботиться о них так же, как дома забочусь о тех, кто работает на
меня. Но они и слушать не хотят, запрещают строительство, и все. Потому что
относятся ко мне с недоверием: ведь я - иноземец.
- Прискорбно слышать подобное.
- Да, - сказал Фьюлла. Очевидно, он считал это само собой разумеющимся.
Фьюлла поднял руку - вновь зажглись прожектора. Он стал осторожно спускаться
по ступенькам. И я понял, что Фьюлла - старый человек, который лишь благодаря
энергии ума кажется моложе своих лет.
- И потому я должен поднять свой авторитет. Для этого мне и понадобился Тибо.
Но он исчез. И я хочу, чтобы вы совершили для меня плавание на "Плаж де Ор".
- На "Плаж де Ор"?
- Так называется яхта. Хорошая лодка, которую я приобрел для Тибо.
Вероятно, Фьюлла имел в виду яхту, которую был призван заменить
шестидесятифутовый "Аркансьель". Тибо купил ее сам; но некоторые спонсоры
склонны преувеличивать роль, которую они играют в жизни капитанов. Лодка эта была
довольно быстра, хотя, по стандартам верфи "Яхты Сэвиджа", не вполне продумана.
- Она сейчас в Ле-Сабль-де-Олонн, но нет Тибо, чтобы управлять ею. И потому я
хочу, чтобы вы приняли участие в "Тур де Бель-Иль" вместо него.
В гонке "Тур де Бель-Иль" обычно принимало участие весьма пестрое общество.
Там наверняка будет большинство самых великолепных яхт года, каждая из которых
- реклама своего спонсора. Французское телевидение будет давать передачи о гонке в
самое лучшее время.
- Я хочу, чтобы пресса узнала об этом, - сказал Фьюлла, обводя лесную
прогалину наполеоновским жестом своей маленькой руки. - И подняла шум. Они
возжаждут этого, стоит им только узнать о проекте побольше. Ваша задача -
заработать для меня несколько дюймов в газетной колонке.
- Ясно, - сказал я.
- Как идут ваши дела?
- Так себе.
Сквозь лучи прожекторов мы возвращались на борт "стрекозы" Фьюлла посмотрел
на меня чересчур долгим взглядом. Он выполнил свое домашнее задание. Он знал, как
идут дела.
- Я слышал: вы рассматриваете предложение Арта Шеккера?
- У вас неплохо поставлена разведка.
Фьюлла усмехнулся.
- Мы сами строим на юге яхту для Кубка Америки.
Глаза его смотрели жестко и проницательно.
- Возможно, мы когда-нибудь встретимся на разных бортах, но сейчас,
пожалуйста, поддержите меня. С вами поплывет Ян. Он знает дистанцию. Можете
захватить с собой кого пожелаете: прокатиться. Я слышал, Бьянка Дафи сейчас в ЛаРошели.
Он улыбнулся, по-стариковски обаятельно, словно вспыхнул шар указателя
перехода размером с пинту.
- Благодарю за честь.
- Нет, это я вас благодарю, - возразил Фьюлла. - И чтобы доказать свою
признательность, я выплачу вам гонорар независимо от того, выиграете вы или
проиграете, а в случае победы - еще и премию.
Он рассмеялся, потому что мы оба понимали, что делаем, и честь не имела к этому
никакого отношения. Фьюлла назвал такую сумму гонорара, которая позволила бы мне
оплатить не только счет ремонта "Аркансьеля", но и паром для возвращения домой. Он
посерьезнел.
- Отправляйтесь в Ле-Сабль-де-Олонн, как только сможете. Или пошлите Бьянку
пригнать яхту. Там будет экипаж. А если увидитесь с Тибо, передайте ему, что я
рассержен.
- Так вы не знаете, где Тибо?
- Нет, - сказал он. И снова глаза его задержались на мне. - Думаю, он валяет
дурака. На самом деле...
Фьюлла посмотрел на свои руки, широкие, короткие, умелые.
- Если Тибо вдруг объявится, вы оба сможете принять участие в гонке. А если не
объявится... вам, не исключено, придется притвориться, будто он на борту. Сможете
устроить это?
- Вероятно, - согласился я, - Почему нет?
- Тибо - местный парень, - объяснил Фьюлла. - Он здесь авторитет. Буду вам
признателен.
Если мы победим, это будет поставлено в заслугу Тибо, а не мне. Но Фьюлла -
человек влиятельный, а одна добрая услуга влечет за собой другую. К тому же сейчас я
страдал именно из-за отсутствия влиятельных друзей.
Мы поднялись на борт "стрекозы".
- Так тому и быть! - сказал Фьюлла.
Вертолет доставил нас обратно в Ла-Рошель. Как только мы вышли из "стрекозы",
Фьюлла пожал мне руку. Ладонь его была холодной и влажной на ощупь. Лицо в свете
фонарей казалось серым, губы - синими.
Я вернулся на кухню, к раковине для мытья посуды.
Ресторан опустел лишь к часу ночи. Я запил шампанское Фьюлла стаканчиком
столового бургундского и отправился наверх.
На второй день после долгого путешествия всегда наступает изнеможение.
Одолевая последний пролет лестничного марша, я почувствовал такую слабость в
коленках, что засомневался: дойду ли до двери.
В апартаментах витал дивный женский дух. Лампы были погашены. Я сел на
кровать и прошелся по своим карманам. "Никогда не оставляй ничего в карманах, -
говаривала мать. - Если там деньги, они могут ввести в искушение служанок, а если
что-либо иное, то эти ленивые, ни на что не годные неряхи (каждая последняя из них)
выбросят все вон". И это при том, что у нас никогда не было никаких служанок.
Я аккуратно сложил стопкой монеты и бумаги, оставив сверху листочек с
названием страховой брокерской конторы, нацарапанный в баре Бьянкой: "Агентство
"Джотто". Не успел я положить голову на подушку, как настало утро.
Согласно телефонному справочнику, агентство "Джотто" находилось в порту
"Минимес".
Кроме меня, в квартире никого не было. Часы показывали десять. Уныние
овладело мной, стоило лишь вспомнить, что мы с Фрэнки в размолвке и по какому
поводу. С трудом передвигая ноги, я спустился вниз в поисках кофе: Фрэнки помогала
слепой женщине наклеить ее фальшивые ресницы. Слепая доканывала свое старое
сердце, начиная утро кофе с коньяком. Фрэнки искоса взглянула на меня своими
удлиненными глазами и задрала нос.
- Твой дружок Жан-Клод - головорез, - сказал я.
- Ты сам затеял драку.
Уныние стало беспросветным, но я старался не обращать на это внимания и
продолжил:
- Послушай меня. Он всегда при ноже. Вчера, когда я обнаружил его в доме Тибо,
он пытался использовать нож против меня. Я не хочу, чтобы ты когда-либо виделась с
ним впредь.
- О, - произнесла Фрэнки таким тоном, что стало совершенно ясно, что она
думает о моих желаниях. - Ты надеешься, я поверю всему этому вздору?
- Да.
Пять лет назад, а именно, когда я покинул цирк "Кракен", Мэри Эллен показала
мне спальню Фрэнки. Там была полка с альбомами для наклеивания разных вырезок.
Альбомы ломились от газетных публикаций о морских подвигах Майкла Сэвиджа за
предшествующее десятилетие.
Но то было пять лет назад.
- Я не верю ни единому твоему слову, - заявила Фрэнки. Лицо ее раскраснелось.
- И знаешь почему? Потому, что я считаю: ты из ревности...
- Что?!
- Ты чертовски ревнив. Мамочка говорила. Она предвидела, что когда я начну
встречаться с каким-нибудь парнем, когда я влюблюсь ты рассвирепеешь, так как это
будет означать, что не ты уже центр мироздания, хотя, по сути, ты им никогда и не
был. Мамочка говорила, что ты слишком много времени провел наедине с самим собой
на своих яхтах, думая только о себе.
- Я вовсе не пытаюсь читать тебе нравоучения, - сказал я.
- О, пытаешься, и еще как.
Я сжал ее запястье.
- Послушай...
- Что ж, продолжай, - перебила Фрэнки. Глаза ее сверкали. - Поколоти меня.
Отрешись от своих принципов.
Я отпустил ее руку.
- Благодарю, - сказала Фрэнки. - Кстати, кто указывал тебе, с кем гулять, когда
ты был в моем возрасте?
Когда я был в ее возрасте, я уже вел свое собственное чартерное судно из Антигуа,
и в течение двух лет никто не указывал мне, что делать.
Фрэнки с превосходством посмотрела на меня своими канадскими глазами и
вышла из комнаты.
Слепую женщину звали Анни. "Молодежь всегда находится в состоянии
влюбленности", - сказала она; ее незрячие зрачки беспомощно метались среди
кошмарных накладных ресниц.
Я согласился, что, дескать, да, конечно, так оно и есть, и напомнил себе, что гнев
- плохой советчик.
- Это все возраст, - сказала слепая Анни. - Она выйдет из него.
Я согласился, что да, конечно, она выйдет. Но в том-то и дело, что, как человек,
любящий Фрэнки, я был очень встревожен: она слишком давно вышла из переходного
возраста, чтобы теперь иметь шанс измениться.
Глава 8
Агентство "Джотто" занимало нижний этаж здания, которое выглядело так, словно
было возведено на скорую руку буквально неделю назад человеком, который прежде
проектировал оранжереи: сплошное стекло, за редким исключением, из темно-синего
винила. Внутри помещения за виниловым письменным столом сидела сильно
накрашенная блондинка. На виниловом кофейном столике лежали тонкие проспекты,
рекламирующие страхование яхт на выгодных условиях. По виниловым стенам
плавали лодки: яхты в основном и пара маленьких, должно быть каботажных, судна.
"Securite en Mer", - гласила вывеска, что означало: "Безопасность на море с "Джотто".
Рекламные плакаты попахивали сплошным надувательством, низкими
премиальными и сложными исками. Где-то за всем этим обычно находится брокер,
связанный со страховой компанией, который рекламирует свой интеллект и надеется,
что никто не вляпается в переделку. Если бы предстояла выплата, то путь в банк
надолго затянулся бы разного рода увертками и софизмами. Лично я не стал бы
страховать яхту, подобную "Аркансьелю", в таком месте.
Блондинка сказала, что брокер, вероятно, отлучился пообедать, и спросила, не
подумал ли я о том, чтобы загодя договориться о встрече. Я сказал: "Нет", встал и
прошествовал через офис в одну из внутренних комнат. Блондинка подняла трубку
местного телефона и в два счета организовала мне встречу с господином Буффе.
У этого господина была стрижка "авианосец", очки в золотой оправе, сердечная
улыбка и костюм из ткани наподобие мягкий твид. Он усадил меня в глубокое кожаное
кресло, откинулся на спинку мягкого вращающегося стула и спросил, чем может быть
полезен.
- У вас застрахована яхта под названием "Аркансьель"?
Господин Буффе еще шире заулыбался.
- Мы являемся звеном обширной страховой цепи по всей Европе, месье. Только
на западе Франции мы застраховали двадцать шесть тысяч яхт. Я помогу вам, если это
в моих силах. - Судя по глазам, он, несмотря на растянувшиеся в улыбке щеки, вовсе
не намеревался этого делать. - Полагаю, у вас есть сертификат страховки?
У меня его не было.
- Я построил эту яхту, - сказал я и объяснил затруднения с доставкой судна и
его оплатой. - И потому, в отсутствие господина Леду, я желаю сделать исковое
заявление.
Теперь улыбка брокера смахивала на гримасу, как если бы он надкусил лимон:
- Страховка оформлена на имя господина Леду, а вы желаете сделать исковое
заявление в свою собственную пользу?!
- Верно.
- Весьма сожалею, - отрезал Буффе, - но только сам господин Леду вправе
сделать такое заявление. Мы не сможем помочь вам, пока от него не поступят
соответствующие указания.
- А он не говорил с вами?
- Нет.
Брокер приподнял свои пухлые руки и привел в порядок стопку документов на
столе, а затем ловко выудил один из них из этой стопки, словно сдающий в баккара
незаметно достал карту из ботинка. Меня более не задерживали.
Удивляло не то, что брокер не имел намерения выплачивать страховку, а то, что
Тибо не вошел с ним в контакт. Когда вы теряете квартиру или ваша яхта разбивается
вдребезги, то, прежде всего, вы сноситесь со своим спонсором и со своим
страхователем. Тибо по натуре вовсе не был скрытным.
Когда я вышел в приемную, возле здания остановился длинный "мерседес".
Смуглый коренастый водитель открыл заднюю дверцу. Из машины вышли двое.
Сначала первый, в бермудах с узором из цветов красного жасмина и с копной
крашеных волос, блондин, покрытый бронзовым загаром. Он стрельнул глазами
направо-налево и что-то сказал человеку на заднем сиденье "мерседеса". Тот тоже
вышел. У него были черные, масляные волосы и красивое римское лицо, утяжеленное
преуспеванием: щеки, хотя и едва заметно, уже начали сливаться с шеей. На нем был
рыжевато-коричневый костюм в полоску. Водитель и блондин следовали
непосредственно за ним. Он толкнул входную дверь, и вся компания вошла в офис.
Блондинка подняла глаза, и ее будто током ударило.
- Господин Креспи, - молвила она.
Тот на ходу одарил ее широкой механической улыбкой. Он и сопровождавшие его
лица сразу же прошли во внутренний офис.
- Так это Креспи? - спросил я.
- Хозяин. - Блондинка порозовела и разволновалась. - Он наносит визит.
- А, - протянул я.
Хозяин, господин Креспи, был тем самым человеком, который вчера вечером
находился в кокпите "Уайт Уинг". Это он не уступил ни дюйма, когда Бьянка провела
"Аркансьель" буквально под носом у кеча. Мужчины, сопровождавшие Креспи,
должно быть, служили у него секретарем и шофером, но выглядели они скорее как
телохранители. Немного найдется страховых брокеров, которые чувствуют
необходимость обзавестись телохранителями.
Когда я вернулся в Старый порт, часы показывали двенадцать и столики на
мостовой были заполнены народом. Жерард стоял у двери, рот его то открывался, то
закрывался, как у выброшенной на берег кефали.
- Что с тобой? - спросил я.
- Мадемуазель... Она нездорова.
- Мадемуазель?
- Фрэнки.
Я ощутил пустоту там, где должен был бы находиться желудок, и кинулся в
дальнюю часть ресторана. Фрэнки стояла за стойкой бара, спиной ко мне, и начищала
стаканы. Обычно ее плечи были развернуты. Сейчас же Фрэнки понурилась, а ее синее
джерси обвисло.
Мне была знакома эта поза, и, увидев ее, я пал духом. В раннем детстве через руки
Фрэнки прошли последовательно увечные гусеницы и трехногий мышонок. Она
подбирала их, ухаживала за ними, но они умирали. Всякий раз при этом плечи Фрэнки
опускались и наступал конец света.
Мэри Эллен придерживалась мнения, что общение с парнями снимет у Фрэнки
этот комплекс. Но Мэри Эллен обладала непоколебимой склонностью судить о
чувствах других людей по своей собственной, пробной, как скала, психологической
устойчивости. Фрэнки была еще не в том возрасте, когда проводят различие между
людьми и трехногим мышонком. К примеру, парень из гаража - достаточно
подходящая кандидатура, если вы одобряете встречи вашей пятнадцатилетней дочери
с двадцатипятилетним смазчиком, на суставах пальцев которого вытатуировано его
имя. Фрэнки пыталась спасти его от самого себя, а он благосклонно принимал ее
стипендию и тратил деньги; на Шерон из магазина по продаже чипсов. И опять
опускались плечи Фрэнки.
Разумеется, прежде в том не было моей вины. Но теперь вина была моя. Все, что я
мог сделать, это повториться. "Он проходимец. Я поступил так ради твоего же
благополучия, потому что люблю тебя", - хотел сказать я.
Но вместо этого произнес лишь:
- Фрэнки!
Она обернулась. Лицо ее обычно было "сердечком", как выражаются люди,
склонные к образным характеристикам. Теперь же левый глаз Фрэнки потемнел и
закрылся, одна щека опухла, кожа побагровела от синяков, а губа была разбита.
- Что случилось?! - спросил я, лишь только дар речи вернулся ко мне.
Фрэнки смотрела на меня уцелевшим глазом, машинально вытирая зажатый в руке
стакан.
- Случайность, - выдавила она, чуть не плача.
- Что произошло?
- Я тебя ненавижу.
- Что он сделал?
- Жан-Клод сказал: я виновата в том, что ты дрался с ним. Он оттолкнул меня. Я
не удержалась на ногах и ударилась головой о стул, В том не его вина. Жан-Клод
ужасно расстроился. Он ничего не мог с собой поделать.
Сердце мое тяжело стучало. Дыхание сперло.
- Где он живет? - спросил я.
Стакан, который Фрэнки держала в руке, полетел мне в голову, но миновал ее.
Фрэнки выбежала из бара и бросилась к двери с надписью "Частные апартаменты". Я
стоял похолодевший, прислушиваясь к рыданиям, которыми разразилась Фрэнки,
достигнув лестничной площадки. Рядом со мной, ломая свои длинные бледные руки,
пускал слезу Жерард.
- Женщины есть женщины, - сказал он.
Я сходил за совком и щеткой и собрал осколки. А затем потащился наверх и
постучал в дверь дочери.
- Уходи, - отрезала она.
Я повернулся и увидел Бьянку. Она подозвала меня кивком головы и сказала:
- Бесполезно говорить с ней сейчас, когда она разгневана. Я глубоко вдохнул,
чтобы сказать ей: не вмешивайтесь не в свое дело. Но сдержался. Бьянка вовсе не
вмешивалась, а только посредничала, из доброты. Есть разница. Я запихал мысли о
Фрэнки и Жан-Клоде в дальний отсек своей памяти и отказал им от дома. После чего
нашел в себе силы улыбнуться Бьянке. Мне хотелось спросить у нее кое о чем.
Мы устроились в больших засаленных креслах гостиной. Бьянка сидела словно
балерина: спина прямая, коленки - врозь.
- Кто такой господин Креспи? - спросил я.
Еще мгновение назад на лице Бьянки играла полуулыбка этрусской богини. Теперь
же улыбка словно застыла.
- Креспи? - переспросила Бьянка.
- Человек на борту "Уайт Уинг". Владелец агентства "Джотто".
- Не знаю, о ком вы говорите.
- Вздор! - резанул я.
Наступило молчание. Его нарушила Бьянка.
- Вы ничего не понимаете. Даже собственную дочь не в состоянии понять, -
заявила она, глядя на меня сквозь ресницы.
Это была примитивная попытка отвлечь внимание. Я воспринял ее как вселяющий
надежду признак. И заявил:
- Вам не нравится этот Креспи. Вы получаете удовольствие от того, что
выставляете его дураком.
Бьянка пожала плечами:
- Да ну?
- Почему?
- Да потому, что он свинья. И я не желаю говорить о нем.
Я попытался зайти с другой стороны и сказал:
- Вы заботились о страховках Тибо?
- Нет.
- Тогда откуда вам известно об агентстве "Джотто"?
Лицо Бьянки стало белым как простыня. Наконец она выдавила: - Тибо доверял
вам. Поэтому и я вам доверяю. В тех бумагах, что я забрала в Мано-де-Косе, были
документы "Джотто".
- Итак, вы знали, что Креспи - владелец агентства "Джотто"?
- Нет, - совершенно безучастно сказала Бьянка. - Послушайте, если хотите, я
покажу вам эти документы.
Это была еще одна попытка отвлечь внимание. Теперь я не мог пропустить ее
мимо ушей и сказал:
- Я думал, кто-то забрал их.
- Тибо говорил мне, что вы - старые друзья, но он должен вам деньги. Я
вынуждена защищать его интересы.
- Тибо в бегах, - сказал я. - Друзья - это люди, которые помогают в беде. Я не
ношу при себе нож.
- Понимаю, что вы имеете в виду.
Бьянка пошла в свою комнату и прикрыла за собой дверь. Я сидел, уставясь на
панель. Когда Бьянка вышла, брови ее были нахмурены.
- Документы пропали, - выдохнула она, почесав в затылке.
- Что значит пропали?
- Кто-то взял их.
Я направился в комнату Бьянки. Там стоял аромат ее духов. Верхний ящичек
туалетного столика был выдвинут. И пуст.
- Но кто?
- Здесь лежали две папки. Я сунула их в ящик вчера вечером. Фрэнки все утро
никуда не выходила. Она не хочет разговаривать с вами, верно? Так я ее спрошу.
Бьянка осторожно постучала в дверь Фрэнки.
Я потопал в свою комнату, где не был разлит аромат парфюмерии, и встал у окна,
вперившись в него. Вода под пилонами была серой и спокойной. Я слышал голоса
Фрэнки и Бьянки, тихие и доверительные. Услышал, как одна заплакала, а другая стала
утешать ее. Я осознал, что испытываю симпатию к Бьянке. Она ведь не знала меня и
была предана Тибо. Это объясняло все, за исключением малости: почему она называла
Креспи свиньей.
- Поспи немного, хорошо? - сказала Бьянка.
- А как же бар?
- Кому ты нужна там с таким лицом!
Я вышел из комнаты. Фрэнки заметила меня через полуотворенную дверь,
отвернулась и прикрыла ее.
- Жан-Клод был утром в квартире с Фрэнки, - выпалила Бьянка. - Больше
никто не приходил.
- Думаю, я перемолвлюсь с ним словечком, - мрачно пообещал я.
- Он живет в Сент-Эгрив.
- Где это?
- Фрэнки не сказала мне. Это не улица, полагаю, скорее многоквартирный дом.
Я спустился в бар и навел справки у слепой Анни.
- Это в ближнем пригороде, - объяснила она. - Возле кладбища. Большое
строение из меблированных комнат. Их там сотен шесть, наверное. Номер квартиры
вам известен?
- Нет, - вздохнул я.
Стоило мне выехать из города, как и солнце вынырнуло из облаков. Сент-Эгрив
представлял собой каре зданий, окрашенных в розовый и светло-желтый цвета.
Территория была посыпана желтым гравием, сверкающим в невыносимоослепительном
свете атлантического дня. Прямо на гравии стоял сломанный
пластиковый стул, неподалеку дрались два подростка, крича высокими
пронзительными голосами.
Здания имели пять вестибюлей с почтовыми ящиками, на которых были написаны
фамилии. Я не знал фамилию Жан-Клода, а потому купил "Оуэст Франс" в лавке рядом
с магазином торговца надгробными плитами, вернулся к меблированным квартирам и
уселся посреди ковра из битых пивных бутылок возле мусорного бака. Все подъезды
строения выходили во внутренний двор, и потому занятое мною место было
идеальным для наблюдения.
Часы показывали четыре тридцать. Люди начали возвращаться с работы. Женщины
были одеты в легкие платья, мужчины - в комбинезоны или спортивные куртки и
безупречно отутюженные брюки - униформу служащих второй руки. Я надеялся, что
в своих мешковатых джинсах и голубой рубашке могу сойти за рабочего и не
удостаиваться пристальных взглядов.
К пяти пятнадцати я прочитал первую страницу газеты. В Каренте стояла засуха.
Работая на Джастина, я немало сделал, околачиваясь на ступеньках крылец и не теряя
при этом терпения. Весь фокус в том, чтобы читать в газете каждое слово и шевелить
при этом губами. Таким образом вы затягиваете процесс чтения, а прохожие приходят
к мысли, что вы слишком глупы, чтобы обращать на вас внимание.
В пять двадцать, словно желтый шершень, протарахтел по мусору мотоцикл. И до
того сюда подъезжало немало мотоциклов, но желтых среди них - раз-два и обчелся.
Наездник был затянут в кожу, на его голове белел шлем.
Я все время прикрывал лицо газетой. Мотоциклист завел свою машину в крытый
асбестом гараж и зашагал к дому, ввинчивая в гравий свои подкованные ботинки,
стягивая на ходу шлем и отбрасывая назад прядь своих темных волос. У него был
прямой нос. Он насвистывал, вытянув губы трубочкой. Те самые губы, что, наверное,
любила целовать Фрэнки.
Я встал, сложил газету и сунул ее в задний карман брюк. Сердце учащенно билось.
Я шагнул вперед и сказал:
- Салют!
Я совсем выпустил из виду его реакцию: Жан-Клод взглянул на меня и пустился
наутек, круша бетон и гравий своими подкованными ботинками. Он побежал в здание.
Я бросился за ним.
Жан-Клод метнулся в вестибюль, где стояли, разговаривая, пять-шесть человек. В
дальней части вестибюля располагались лифты с серыми металлическими дверями.
Все они были закрыты. Жан-Клод миновал лифты, с разбегу влетел в какую-то дверь и
пропал из виду. Обитателям Сент-Эгрив, по-видимому, было не впервой наблюдать
подобные сцены. Они лишь автоматически отпрянули в разные стороны, когда я
пробегал мимо.
За дверью находилась лестница. Ботинки цокали по ней пролетом выше.
Прижимаясь к стене, я тихо крался по ступенькам. Цоканье ботинок наверху
прекратилось. Я тоже остановился. Мгновение я слышал лишь стук собственного
сердца. Что-то мелькнуло в узком пролете и сочно шмякнулось на перила: его плевок.
Гнев снова овладел мной. Я стал красться, шаг за шагом. Наверху по-прежнему было
тихо. "Продолжай в том же духе, ублюдок", - подумал я.
Жан-Клод кашлянул. Звук отразился от бетонных стен. Затем раздался гогот -
звук, свойственный гиббону. - Ты там, тесть! - вопил он. И снова побежал.
Лестничный колодец звенел от перестука его подков. Пролетом выше скрипнула
пружинная дверь. Ботинки уже не цокали. Я буквально взлетел по двум последним
пролетам и успел рвануть дверь прежде, чем она захлопнулась. Я увидел длинный
цементный коридор со множеством дверей.
Кровь стучала у меня в висках. "Спокойно, - сказал я себе. - Ты знаешь, где он
живет. Непринужденно пройдись вдоль коридора и выясни номер квартиры".
"Квартиры, в которую он приводил Фрэнки", - мысль эта пронзила меня.
Я сунул руки в карманы и, ступая тихо, как мышка, медленно двинулся вдоль
коридора. "Узнай номер и позвони в полицию. Пусть им займутся соответствующие
власти. Этот подонок стащил документы - собственность Тибо Леду.
Благодарствуйте, господин офицер". Внутренний голос истошно вопил: ты трус! Я
приказал ему заткнуться. У меня и так дел по горло. Об этом могла бы позаботиться
полиция.
Номер квартиры был пятьсот семь. В двери торчал глазок. "Отлично, - подумал я.
- Попался!" Я уже разворачивался, чтобы отправиться восвояси.
Тут дверь распахнулась вовнутрь. Оттуда, будто пушечные ядра, вылетели двое.
Один из них - Жан-Клод. Я не успел рассмотреть второго, так как его голова
оказалась у меня под носом. Я отклонился и схлопотал удар головой по скуле. В
висках зазвенело. Кто-то уда
...Поділитися у соцмережах
