Жанр: Триллер
Русский дом
...ивший себя миру и братской любви. Под этим я
подразумеваю, что главное мое честолюбивое желание - вытрясти из огнедышащих
пентагоновцев столько дерьма, чтобы им впредь неповадно было внушать президенту
Соединенных Штатов, будто двадцать кроликов равны одному тигру и будто любой
занюханный траулер, промышляющий сардин более чем в трех милях от порта, это советская
ядерная подлодка в штатском. Кроме того, я больше не желаю слушать идиотские призывы
выкопать в земле норки и пересидеть в них ядерную войну. Я гласностник, Гарри, мои
родители - давние-предавние гласностники. Для меня гласностицизм - это образ жизни. Я
хочу, чтобы мои дети жили. Цитируйте меня, и на здоровье!
- А я не знал, что у вас есть дети, - сказал Нед.
- Фигурально выражаясь, - ответил Шеритон.
Тем не менее Шеритон, если сдернуть обертку, описывал нам правдивый вариант
своего нового "я". Нед это ощутил. Я это ощутил. А если Клайв не ощутил, то потому лишь,
что сознательно укоротил каналы своего восприятия. Эта правда заключалась не столько в
его словах, которыми он чаще пользовался для сокрытия своих чувств, чем для их
выражения, но в том совсем новом, рвущемся наружу смирении, которое начало
проскальзывать в его манере уже после его разбойничьих дней в Лондоне. В
пятидесятилетнем возрасте, четверть века пробыв глашатаем "холодной войны", Рассел
Шеритон, используя выражение Уолтера, тряс решетку своих пожилых лет. Мне и в голову
не приходило, что он может стать мне симпатичен, но с этого вечера я начал испытывать к
нему нечто вроде симпатии.
- У Брейди блестящий ум, - предостерег нас Шеритон, позевывая, когда мы
отправились на боковую. - Брейди слышит, как трава растет.
И Брейди, разбирайте его как хотите, блестел, точно пуговки на штиблетах.
Вы замечали это в его умнейшем лице и в вольной неподвижности учтивой фигуры.
Его древняя спортивная куртка была старше, чем он, и, едва он вошел в комнату, стало ясно,
что ему нравится быть неброским. Его молодой помощник тоже был облачен в спортивную
куртку и, подобно своему наставнику, щеголял элегантной неряшливостью.
- Похоже, вы чудесное дело провернули, Барли, - весело сказал Брейди с певучей
интонацией уроженца южных штатов и поставил свой портфель на стол. - Хоть кто-нибудь
сказал вам спасибо? Я - Брейди и слишком стар, чтобы играть в дурацкие псевдонимы. Это
Скелтон. Благодарю вас...
Снова бильярдный зал, но без куинновского стола и деревянных кресел. Мы с
облегчением утонули в мягких подушках. Надвигался шторм. Весталки Рэнди закрыли
ставни и включили свет. Ветер крепчал, и дом начал позвякивать, точно бутылки,
приплясывающие на полке. Брейди расстегнул свой портфель - сокровище, восходящее к
тем дням, когда их еще умели делать по-настоящему. Как подобает университетскому
профессору, кем он, в частности, и был, галстук он носил синий в горошинку.
- Барли, я где-то прочел или мне пригрезилось, что вы в свое время были
саксофонистом в оркестре великого Рея Ноубла?
- Безусым юнцом, Брейди.
- Чудеснейший был человек, верно? И несравненный музыкант? - спросил Брейди, как
мог спросить только южанин.
- Рей был король. - Барли напел несколько тактов из "Чероки".
- Вот только его политические взгляды... - сказал Брейди с улыбкой. - Мы все
убеждали его оставить эту ерунду, но Рей шел своей дорогой. А в шахматы вам с ним играть
довелось?
- Собственно говоря, да.
- Кто выиграл?
- Я, по-моему. Точно не помню. Нет, я.
Брейди улыбнулся.
- Вот и я тоже.
Улыбнулся и Скелтон.
Они заговорили о Лондоне: где именно в Хэмпстеде живет Барли? (Этот район моя
слабость, Барли. Хэмпстед - мой идеал цивилизованности.) Они заговорили об оркестрах, в
которых играл Барли. (Господи, Барли, неужели он еще играет? Да в его возрасте я даже
недозрелого банана купить не сумею!) Они заговорили об английской политике, и Брейди
непременно понадобилось узнать, что, по мнению Барли, не так с миссис Т.
Барли словно бы задумался в поисках ответа и как будто сначала его не нашел. Может
быть, он перехватил предостерегающий взгляд Неда.
- Какого дьявола, Барли, разве это ее вина, что у нее нет достойных противников?
- Чертова баба насквозь красная, - пробурчал Барли, к тайной тревоге английской
стороны.
Брейди не засмеялся, а только чуть поднял брови, выжидая, что последует дальше. Как
и мы все.
- Выборная диктатура, - продолжал Барли, тихо распаляясь. - Да благословит бог
корпорации, и к ногтю личность.
Он как будто хотел раскрыть этот тезис поподробнее, но, к нашему облегчению,
передумал.
Тем не менее вступление было достаточно мягким, и через десять минут Барли,
вероятно, чувствовал себя вполне легко и непринужденно. Пока Брейди все с той же
благожелательной неторопливостью не перешел к "ситуации, в которой вы очутились,
Барли", и не попросил, чтобы Барли вновь изложил ее с начала и до конца своими
собственными словами, "но с упором на ту вашу с ним историческую встречу с глазу на глаз
в Ленинграде".
Барли выполнил просьбу Брейди, и, хотя мне хотелось бы думать, что слушал я столь
же въедливо, как Брейди, я в рассказе Барли не услышал ничего опровергающего прежние
его слова или добавляющего к ним что-либо новое.
И на первый взгляд Брейди как будто не услышал ничего неожиданного - когда Барли
кончил, он успокаивающе ему улыбнулся и сказал с видимым одобрением:
- Ну, что же, спасибо, Барли. - Его тонкие пальцы перебирали бумаги в портфеле. - Я
всегда говорил, что в шпионаже хуже всего ожидание. Ну, как летчик-истребитель, -
добавил он, вытаскивая листок и прищуриваясь на него. - Сидишь дома, ешь свою жареную
курицу, а уже через минуту у тебя душа в пятки уходит на скорости восемьсот миль в час. И
вот ты снова дома как раз вовремя, чтобы перемыть посуду. - Видимо, он нашел то, что
искал. - Наверное, Барли, вы испытывали что-то похожее, застряв в Московии совсем один?
- Немножко.
- Болтаться где-то, ожидая Катю? Болтаться где-то, ожидая Гёте? И вы ведь, очевидно,
довольно долго где-то болтались, после того как ваша дружеская беседа с Гёте завершилась,
не так ли?
Водрузив очки на кончик носа, Брейди внимательно прочел бумагу раза два-три,
прежде чем отдать ее Скелтону. Я понимал, что пауза строго рассчитана, но она все равно
меня напугала и, по-моему, напугала Неда - он взглянул на Шеритона и снова посмотрел на
Барли с явной тревогой.
- Согласно полученным нами полевым наблюдениям, вы с Гёте разошлись около
четырнадцати часов тридцати четырех минут по ленинградскому времени. Видели снимок?
Скелтон, покажите ему.
Все мы видели этот снимок. Все, кроме Барли. На снимке были они оба, в саду
Смольного, когда попрощались. Гёте уже повернулся, чтобы уйти. Барли еще не опустил рук
после прощального объятия. В верхнем левом углу - время, засеченное электронным
таймером: четырнадцать часов тридцать три минуты двадцать секунд.
- Помните последнее, что вы ему сказали? - спросил Брейди, будто предаваясь
блаженным воспоминаниям.
- Я сказал, что издам его.
- А помните последнее, что он сказал вам?
- Он хотел узнать, не нужно ли ему будет поискать другого порядочного человека.
- Черт-те что за прощание, - заметил Брейди безмятежно, пока Барли продолжал
рассматривать фотографию, а Брейди и Скелтон - смотреть на него. - Что было после этого,
Барли?
- Я вернулся в "Европу". Отдал его тетрадь.
- А каким путем вы возвращались? Вы помните?
- Тем же самым, каким добирался туда. Троллейбусом до центра, потом прошелся
пешком.
- Троллейбуса пришлось ждать долго? - спросил Брейди, и его южный выговор, по
крайней мере, как почудилось мне, обрел насмешливую подражательность.
- Насколько помню, не очень.
- Но все-таки?
- Минут пять. Может быть, дольше.
Впервые память словно бы изменила Барли.
- Много людей было в очереди?
- Нет. Несколько человек. Я не считал.
- Троллейбусы ходят с интервалом в десять минут. Езды до центра еще десять. Оттуда
пешком до "Европы" обычной вашей походкой - еще десять. Наши люди выверили все это
по хронометру. Десять - верхний предел. Но, согласно мистеру и миссис Хензигер, вы
появились у них в номере только в пятнадцать пятьдесят пять. Так что получается
порядочная дыра, Барли. Дыра во времени. Вы не объясните мне, как ее заполнить? Не
думаю, чтобы вы зашли куда-нибудь выпить, ведь так? У вас в пакете лежала очень и очень
большая ценность. Казалось бы, вы должны были постараться поскорее доставить ее по
назначению.
Барли насторожился, и Брейди не мог этого не заметить - во всяком случае, его
радушная улыбка южанина теперь приобрела несколько иной оттенок, означавший "ну-ка,
выкладывай!".
Нед застыл, впечатав обе подошвы в пол, не отводя взгляда от встревоженного лица
Барли.
Только Клайв и Шеритон как бы дали обет никаких чувств не выражать.
- Так что же вы делали, Барли? - сказал Брейди.
- Слонялся по улицам, - ответил Барли, не слишком убедительно солгав.
- С тетрадью Гёте? С тетрадью, которую он вам доверил вместе с жизнью? Слонялись?
Странный день вы выбрали, Барли, чтобы слоняться по улицам пятьдесят минут. Где вы
были?
- Пошел назад по набережной. Где мы разговаривали. Падди сказал, чтобы я не
спешил. Чтобы не мчался назад в гостиницу, а вернулся бы туда не торопясь.
- Это правда, - пробормотал Нед. - Мои инструкции, переданные через московский
пункт.
- В течение пятидесяти минут? - не отступал Брейди, пропустив слова Неда мимо
ушей.
- Я не знаю, сколько времени прошло. На часы я не смотрел. Не спешить - значит не
спешить.
- И вам не пришло в голову, что, таская в штанах магнитофонную ленту и блок
питания, а в пакете - потенциально бесценный секретный материал, естественнее было бы
вспомнить, что кратчайшее расстояние между двумя точками все-таки прямая?
Гнев Барли начинал становиться опасным - но опасным для него, как он мог бы понять
по выражению на лице Неда и, боюсь, на моем лице.
- Ведь вы меня не слушаете! - сказал Барли резко. - Я же объяснил. Падди
предупредил, чтобы я не спешил. Так мне вдалбливали в Лондоне во время наших дурацких
прогончиков. Не спешите. Никогда не ускоряйте шага, если что-то несете. Лучше
сознательно заставляйте себя его замедлить.
И вновь мужественный Нед сделал все, что было в его силах.
- Да, его так учили, - сказал он.
Но он не спускал глаз с Барли.
Брейди тоже не спускал глаз с Барли.
- Так, значит, вы слонялись по улицам в направлении от троллейбусной остановки к
Областному комитету Коммунистической партии в Смольном институте, не говоря уж о
комсомоле и парочке-другой партийных святилищ, с тетрадью Гёте в пакете? Зачем, Барли?
Агенты в поле действительно вытворяют чертовски странные вещи, мне этого можно не
объяснять, но подобное, на мой взгляд, уже чистейшее самоубийство.
- Я выполнял инструкции, Брейди, черт бы вас побрал! Я не спешил! Сколько надо
повторять?
Но вспыхнул Барли, как показалось мне, не потому, что был пойман на лжи, а потому,
что очутился перед мучительной дилеммой. Слишком честным был его молящий вскрик,
слишком горьким одиночество в его беззащитном взгляде. Брейди, к его чести, видимо, тоже
это понял: во всяком случае, он принял растерянность Барли без всякого торжества и
предпочел утешить его, а не уязвлять еще больше.
- Поймите, Барли, очень многим тут подобный пробел во времени покажется крайне
подозрительным. Они немедленно представят себе, как вы сидите в чьем-то кабинете или в
машине, а этот некто фотографирует тетрадь Гёте или дает вам инструкции. Что-нибудь
такое было? Если да, то сейчас самое время все рассказать. Не самое подходящее - в
подобных ситуациях подходящего не бывает, но более подходящего у нас с вами, пожалуй,
не будет.
- Нет.
- Нет, вы не скажете?
- Ничего подобного не было.
- Но ведь что-то было. Вы помните, что занимало ваши мысли, пока вы слонялись по
улицам?
- Гёте. Издавать ли его? Что он обрушит храм, если ему понадобится.
- Какой храм конкретно? Не могли бы мы постараться обойтись без метафор?
- Катя. Ее дети. Которых он обрекает на гибель вместе с собой, если будет пойман. Не
знаю, у кого есть такое право. Не могу разобраться.
- Вы слонялись по улицам и старались разобраться?
Может быть, слонялся, может быть, нет. Но Барли замкнулся в себе.
- Разве не нормальнее было бы сначала отнести тетрадь, а потом уж решать этические
проблемы? Меня удивляет, что вы сохраняли способность логически мыслить, пока
разгуливали с этой адской штукой в пакете. Нет, я вовсе не утверждаю, будто мы все так уж
логично ведем себя в подобных ситуациях, но даже по законам антилогики вы, я бы сказал,
поставили себя в чертовски неприятное положение. Я думаю, вы что-то сделали. И думаю,
вы тоже так думаете.
- Я купил шапку.
- Какую шапку?
- Меховую. Дамскую.
- Для кого?
- Для мисс Коуд.
- Ваша приятельница?
- Экономка конспиративного дома в Найтсбридже, - вмешался Нед, прежде чем Барли
успел ответить.
- Где вы ее купили?
- По дороге между трамвайной остановкой и гостиницей. Не знаю где. В магазине.
- И все?
- Только шапку. Одну-единственную.
- Сколько времени это у вас заняло?
- Пришлось постоять в очереди.
- Как долго?
- Не знаю.
- Что еще вы сделали?
- Ничего. Купил шапку.
- Вы лжете, Барли. Не так уж серьезно, но лжете. Что еще вы сделали?
- Позвонил ей.
- Мисс Коуд?
- Кате.
- Откуда?
- С почты.
- С какой?
Нед прижал руку ко лбу козырьком, точно заслоняя глаза от солнца. Но шторм уже
разыгрался всерьез, и океан и небо за окном были одинаково черными.
- Не знаю. Большой зал. Телефонные кабинки под железным балконом.
- Вы позвонили к ней на работу или домой?
- На работу. Время было рабочее. К ней на работу.
- Почему мы не услышали вашего звонка в записи?
- Я отключил микрофоны.
- С какой целью вы звонили?
- Хотел убедиться, что с ней ничего не случилось.
- Как именно?
- Я сказал "здравствуйте". Она сказала "здравствуйте". Я сказал, что звоню из
Ленинграда, встретился с тем, кто меня вызвал, и все отлично. Подслушивающий подумал
бы, что я говорю о Хензигере. А Катя понимала, что я подразумеваю Гёте.
- Вполне оправданно, на мой взгляд, - сказал Брейди с извиняюше-сочувственной
улыбкой.
- Я сказал, ну, так до свидания на Московской ярмарке и берегите себя. Она сказала,
что будет. То есть будет беречь себя. И до свидания.
- Еще что-нибудь?
- Я сказал, чтобы она сожгла романы Джейн Остин, которые я ей подарил. Я сказал,
что это бракованные экземпляры, и я привезу взамен хорошие.
- Почему вы так сказали?
- Там в текст были впечатаны вопросы для Гёте. Дубликаты впечатанных в текст
книги, которую он не взял у меня. Они были сделаны на случай, если бы я с ним не увиделся,
а ей это удалось бы. Они были опасны для нее. А так как он не захотел на них отвечать, я
предпочел, чтобы у нее в доме их не было.
В комнате ни движения, ни шороха - только ветер постукивает ставнями и гудит под
скатом крыши.
- Как долго продолжался ваш разговор с Катей, Барли?
- Не знаю.
- В какую сумму он вам обошелся?
- Не знаю, я уплатил в окошечко. Два рубля с чем-то. Я много говорил о книжной
ярмарке. И она - тоже. Мне хотелось слышать ее голос.
Теперь настал черед Брейди промолчать.
- У меня было ощущение, что, пока я говорю, все нормально и с ней ничего не
случится.
Брейди помолчал еще некоторое время, а затем, к нашему удивлению, закончил
спектакль.
- То есть дружеская болтовня, - заметил он, начиная укладывать свои бумаги в
дедовский портфель.
- Вот именно, - согласился Барли. - Дружеская болтовня. О том о сем.
- Как между хорошими знакомыми, - заметил Брейди, щелкая замочками. - Благодарю
вас, Барли. Я восхищаюсь вами.
Мы сидели в большой гостиной с Брейди в центре. Без Барли.
- Откажитесь от него, Клайв, - посоветовал Брейди все тем же любезным голосом. -
Он дергается, он уязвим, он слишком много думает. Дрозд поднял такую волну, что вы не
поверите. Все княжества схватились за оружие, генералы ВВС в судорогах, противоракетная
оборона убеждена, что он - вексель на лавочку, Пентагон обвиняет Управление в
рекламировании сомнительного товара. Ваша единственная надежда - вышвырнуть его вон и
направить туда профессионала, одного из наших.
- Дрозд с профессионалами иметь дела не хочет, - сказал Нед; в его голосе я уловил
закипающую ярость и понял, что она вот-вот хлынет через край.
У Скелтона тоже имелось предложение. Он заговорил в первый раз, и мне пришлось
наклонить голову в его сторону, чтобы расслышать мягкий культурный голос с
университетской интонацией.
- Насрать на Дрозда, - сказал он. - Не Дрозду ставить условия. Он предатель,
ополоумел от комплекса вины, и кто знает, что он такое еще? Поджарьте ему пятки. Скажите
ему, что, если он перестанет поставлять товар, мы продадим его с потрохами его же
соотечественникам и бабу вместе с ним.
- Если Гёте будет пай-мальчиком, он сорвет порядочный куш, я за этим послежу, -
пообещал Брейди. - Миллион совсем просто. Десять миллионов - лучше. Если вы его
хорошенько припугнете и хорошенько ему заплатите, может быть, неандертальцы поверят,
что он не ведет двойной игры. Рассел, всего доброго. Клайв, был рад увидеться. Гарри. Нед.
И в сопровождении Скелтона он направился к двери.
Однако Нед с ним еще не попрощался. Он не повысил тона, не ударил кулаком по
столу, но он уже не прятал темного блеска в своих глазах и бешенства в голосе.
- Брейди!
- Вас что-то смущает, Нед?
- Дрозда взять за горло не удастся. Ни им, ни вам. Шантаж может казаться заманчивым
в оперативном кабинете, но на практике он ничего не даст. Прослушайте записи, если не
верите мне. Дрозд ищет мученичества. А мученикам угрожать бессмысленно.
- Так что же мне с ними делать, Нед?
- Барли вам лгал?
- В пределах допустимого.
- Он прямой человек. И в этом деле подвохов нет. Вы еще помните, что такое прямота?
Пока вы рыщете по закоулкам, Дрозд устремляется прямо к цели. А в напарники выбрал
Барли. И Барли - наш единственный шанс.
- Он влюблен в эту женщину, - сказал Брейди. - Он закомплексован. Он уязвим.
- Он влюблен в сотни и сотни их. Он делает предложение каждой девушке, с которой
знакомится. Вот какой он. И слишком много думает не Барли, а вы и иже с вами.
Брейди заинтересовался. Не собственными взглядами, даже если они у него были, а
взглядами Неда.
- Я видывал всяких, - сказал Нед. - Как и вы. Бывают такие, в отношении которых
сомнения остаются, даже когда дело окончено. А здесь с самого начала он шел прямо, и это
мы, и только мы, стараемся пустить его по кривой.
Я еще никогда не слышал, чтобы он говорил с таким жаром. Как и Шеритон, который
окаменел от изумления. Возможно, именно по этой причине Клайв счел себя обязанным
вмешаться и протрубить торжественный уход штатского чиновника со сцены.
- Да, думается мне, у нас тут богатая пища для размышления, Брейди. Рассел, мы
должны это обсудить. Быть может, есть средний путь. Именно к этой мысли я и склоняюсь.
Почему бы нам не прозондировать почву? Немножко потянуть время. Еще раз все проиграть.
Но никто не ушел. Брейди, вопреки всем напутственным банальностям Клайва, остался
стоять, где стоял, и я заметил в чертах его лица обнажившуюся доброту, словно из-под маски
на миг выглянул подлинный человек.
- Нед, нас ведь наняли не ради того, чтобы любить ближних. Они населили землю
нами, призраками, меньше всего ради этого. Мы ведь знали, когда завербовывались. - Он
улыбнулся. - Думается, если бы главным правилом игры была простая порядочность,
дирижировали бы спектаклем вы, а не ваш начальник Клайв.
Клайву такая идея не понравилась, что, впрочем, не помешало ему проводить Брейди
до его джипа.
На секунду мне показалось, что в комнате остались только Нед, Шеритон и я, но тут же
на пороге возник Рэнди, наш гостеприимный хозяин, с лицом, исполненным восторженного
изумления.
- Это ведь был Брейди? - спросил он благоговейно. - Тот самый Брейди! И ему
действительно здесь понравилось все?
- Это была Грета Гарбо, - отрезал Шеритон. - Рэнди, уйдите. Будьте так добры.
Надо бы и дальше поуслаждать вас успокоительной музыкой, пока молодые люди
Шеритона вновь забирают Барли и гуляют с ним по берегу, и перешучиваются с ним, и
развертывают перед ним карту ленинградских улиц, и трудолюбиво устанавливают
местонахождение магазина, где была куплена шапка из рысьего меха для мисс Коуд, и
сколько он за нее заплатил, и куда могла деться копия чека, если она вообще была, и объявил
ли он шапку на таможне в Гэтуике, и даже находят то почтовое отделение, откуда он,
по-видимому, звонил в Москву.
Надо бы описать вам свободные часы, которые мы с Недом проводили в лодочном
домике Барли, выискивая способы, как выпутать его из паутины самоуглубленности, и не
находя их.
Ибо Барли - я ощущал это уже тогда - неуклонно уходил от нас все дальше с той
минуты, как дал согласие подвергнуться допросу.
Затем наступает следующее утро, сияющее солнцем, - по-моему, четверг, - когда
небольшой самолет доставляет на остров из логановского аэропорта Мерва и Стэнли как раз
к их любимому завтраку, состоящему из оладий, жареной грудинки и чистейшего кленового
сиропа.
Их вкусы были хорошо известны на кухне Рэнди.
Два добродушных медведя, сыны земли, с лицами как из пемзы и огромными
ручищами, прибыли они, точно два эстрадных комика, в темных фетровых шляпах, с
большим чемоданом, который держали возле себя даже за завтраком, а потом бережно
поставили на бордовый пол бильярдной.
Профессия придала туповатость их лицам, но они принадлежали к тому типу людей,
который особенно предпочитает наша Служба, - бесхитростные, верные, не отягощенные
никакими комплексами пехотинцы, добросовестно делающие свое дело, чтобы кормить
своих детей, любящие родину без громких заверений и клятв.
Волосы Мерва были подстрижены под бобрик, Стэнли был кривоног и носил какую-то
медаль за усердие.
- Будь вы хоть Иисус Христос, мистер Браун. Будь вы хоть машинистка, получающая
полторы тысячи долларов в месяц! - заклинал Шеритон с мольбой в бегающих глазах, когда
мы стояли в лодочном домике Барли. - Да, это шаманство, алхимия, столоверчение, гадание
на кофейной гуще. Но если вы на это не пойдете, с вами все кончено.
Потом заговорил Клайв. Клайв умел находить основания для чего угодно.
- Если ему нечего скрывать, то чем это его смущает? - сказал он. - Просто их вариант
закона о неразглашении.
- А что считает Нед? - спросил Барли.
Уже не Недский. Нед.
В ответе Неда отражалась неуверенность в своих силах, которую мне никогда не
забыть. И в ответе, и в его глазах. Брейди своим допросом подорвал его веру в себя и даже в
своего джо.
- Выбор за вами, - сказал он неловко и добавил, словно про себя: - Довольно-таки
отвратительный вариант, если хотите знать мое мнение.
Барли повернулся ко мне, совсем так же, как в тот раз, когда я спросил его, согласен ли
он, чтобы американцы его допросили.
- Гарри? Что мне делать?
Зачем ему требовалось мое мнение? Это был удар ниже пояса. Наверное, вид у меня
был такой же смущенный, как у Неда. Во всяком случае, неловкость я испытывал
мучительную, хотя и умудрился небрежно пожать плечами.
- Либо пощекочите их за ушком и соглашайтесь, либо пошлите их к черту. Слово за
вами, - ответил я примерно то же, что и в прошлый раз.
О, вечный законник!
И вновь Барли замирает. Нерешительность медленно уступает место покорности
судьбе. И он все дальше уходит от нас, глядя в окно на океан.
- Ну, будем надеяться, они не изловят меня на том, что я буду говорить правду.
Он встает, встряхивает кистями рук, расслабляет плечи, а мы, точно скопище
придворных, кивками и взглядами исподтишка убеждаем друг друга, что наш господин
сказал "да".
Мерв и Стэнли работали с почтительной ловкостью палачей. Кресло они не то
привезли с собой, не то его хранили для них на острове - деревянный трон с прямой спинкой
и желобком вместо левого подлокотника. Мерв поместил его на удобном расстоянии от
розетки, а Стэнли наставлял Барли, как заботливый дедушка.
- Мистер Браун, сэр, во всем этом нет ничего враждебного по отношению к вам. Нам
хотелось бы, чтобы вы исключили всякую мысль о каких-либо отношениях между вами и
спрашивающими. Спрашивающий не противник, он беспристрастный оператор. Всю работу
делает машина. Пожалуйста, снимите пиджак. Нет, закатывать рукава не нужно, сэр, и
расстегивать рубашку тоже, благодарю вас. А теперь, пожалуйста, расслабьтесь.
Спокойненько, спокойненько, никакого напряжения.
Тем временем Мерв с величайшей деликатностью надел на левый бицепс Барли
манжету для измерения давления так, что она захватила и артерию у сгиба локтя. Затем он
накачал манжету, пока стрелка не показала пятьдесят миллиграммов, а Стэнли с
заботливостью секунданта в перерыве между раундами опоясал грудь Барли прорезиненной
трубкой дюймового сечения, старательно избегая касаться сосков, чтобы не раздражать их.
Затем он опоясал второй трубкой живот Барли, а Мерв надел на указательный и средний
пальцы его левой руки сдвоенный колпачок с электродом внутри, регистрирующим
деятельность потовых желез, реакции гальванизированной кожи и изменения ее
температуры, то есть все, над чем субъект обследования, при условии, что у него есть
совесть, не имеет власти, - по крайней мере так считают обращенные. (Я вынудил Стэнли
заранее объяснить мне каждую деталь - точно любящий родственник, который наводит
подробные справки об операции, предстоящей близкому человеку. Некоторые
полиграфисты, Гарри, надевают третью трубку на голову, как при снятии энцефалограммы.
Но не Стэнли. Некоторые полиграфисты, Гарри, кричат и наскакивают на субъекта. Но не
Стэнли. По мнению Стэнли, терроризирующие вопросы у многих людей вызывают
волнение, независимо от того, виновны они или нет.)
- Мистер Браун, сэр, мы просим вас не делать никаких движений, ни быстрых, ни
медленных, - говорил между тем Мерв. - Любое движение внесет резкое нарушение в
запись, что потребует дальнейшей проверки и повторения вопросов. Благодарю вас. Сперва
нам следует установить норму. Под нормой мы подразумеваем уровень громкости го
...Закладка в соц.сетях
