Жанр: Триллер
Русский дом
...Прячась от света. Покажите мою рукопись вашим шпионам, если у вас нет иного выхода. Но
и опубликуйте ее. Вот что вы обещали, и я буду верить вашему обещанию. Я опустил
тетрадь с новыми главами в ваш пакет. Без сомнения, она содержит ответы на многие
вопросы, которые эти идиоты хотят мне задать.
Ветер с реки омывал горящие щеки Барли. Еле поспевая за Гёте, он посматривал на его
лоснящееся от пота лицо и словно бы видел проблески раненой душевной невинности,
источника этого гнева.
- Я хочу, чтобы суперобложка была совсем простой, ничего, кроме букв, - заявил
Гёте. - Будьте добры, никаких рисунков, никаких смелых абстракций. Вы меня слышите?
- Но у нас ведь даже заглавия нет, - возразил Барли.
- И будьте так добры дать мою настоящую фамилию. Никаких уверток, никаких
псевдонимов. Взять псевдоним - значит изобрести очередной секрет.
- Но ведь мне ваша фамилия неизвестна.
- Зато им скоро станет известна. После всего, что вам рассказала Катя, и с этими
новыми главами вдобавок, они ее сразу установят. Гонорар начисляйте строго по правилам.
Каждые полгода, пожалуйста, вносите набравшуюся сумму в какой-нибудь достойный
уважения фонд. Никто не сможет сказать, что я поступил так из корыстных побуждений.
Из-за приближающихся к ним деревьев, соперничая с лязгом невидимых трамваев,
доносились звуки военного марша.
- Гёте... - сказал Барли.
- В чем дело? Вы боитесь?
- Уезжайте в Англию. Они сумеют вас отсюда вытащить. Они большие мастаки. Там
вы сможете рассказать миру все, что сочтете нужным. Мы снимем для вас Альберт-Холл .
Будете выступать по телевидению, по радио - ну, все, что захотите. А потом вам обеспечат
паспорт и деньги, чтобы вы зажили счастливо в Австралии.
Они снова остановились. Слышал ли Гёте? Понял ли? За его немигающим взглядом не
мелькнуло ничего. Его глаза были устремлены на лицо Барли, как на пятнышко у края
горизонта.
- Я не перебежчик, Барли. Я русский, и мое будущее здесь, как бы коротко оно ни
было. Опубликуете вы мою рукопись или нет? Мне необходимо это знать.
Оттягивая время, Барли извлек из кармана книжку Сая в потрепанной бумажной
обложке.
- Мне поручено передать вам это. - сказал он. - На память о нашей встрече. Их
вопросы вплетены в текст вместе с адресом в Финляндии, на который вы можете написать, и
с московским телефонным номером плюс указания, что вы должны сказать, когда трубку
снимут. Если вы перейдете на прямые отношения с ними, они могут снабдить вас массой
хитрых игрушек, облегчающих связь. - Он вложил роман в пальцы Гёте. Они почти не
сжались.
- Так вы опубликуете? Да или нет?
- Как они могут связаться с вами? Им необходимо это знать.
- Скажите, что со мной можно связаться через моего издателя.
- Исключите из уравнения Катю. Оставайтесь со шпионами, а от нее держитесь
подальше.
Взгляд Гёте соскользнул на костюм Барли и задержался на нем, словно в тревожном
недоумении. Грустная улыбка, тронувшая его губы, была как закончившийся праздник.
- Сегодня вы в сером, Барли. Моего отца отправили в тюрьму серые люди. Его
застрелил старик в серой форме. Именно серые люди погубили мою чудесную профессию.
Поберегитесь, а то они погубят и вашу. Так опубликуете? Или я должен вновь начать поиски
порядочного человека?
Несколько секунд Барли не мог найти ответа. Запасы уклончивости у него истощились.
- Если я получу материал в полное свое распоряжение и найду способ, как оформить
его в книгу, то опубликую, - ответил он.
- Я спросил вас: да или нет?
Обещайте ему все, чего он ни попросит, - в пределах разумного, сказал Падди. Но что
разумно?
- Ну ладно, - ответил он. - Да!
Гёте вернул ему потрепанную книжку, и Барли растерянно сунул ее в карман. Они
обнялись. Барли ощутил запах пота, табачного перегара и вновь почувствовал всю силу
отчаяния их прощания в Переделкине. Гёте отпустил его с той же стремительностью, с какой
обнял, нервно взглянул по сторонам и быстро зашагал к троллейбусной остановке. И, глядя
ему вслед, Барли заметил, что из кафе под открытым небом его провожает взглядом пожилая
пара, стоя в тени темно-синих деревьев.
Барли чихнул. Чихнул еще сильнее. И расчихался по-настоящему. Он пошел по
дорожке в глубь сада, уткнув лицо в носовой платок: он чихал, плечи его вздрагивали.
- А-а! Скотт! - с бурным энтузиазмом занятого человека, которого заставили ждать,
воскликнул Дж.П.Хензигер, распахивая дверь самой большой спальни гостиницы
"Европа". - Скотт, нынче один из тех дней, когда мы узнаем своих истинных друзей.
Входите, входите! Что вас задержало? Да поздоровайтесь же с Мейзи!
Сорокапятилетний, мускулистый, ловкий, с некрасивым дружелюбным лицом, которое
при нормальных обстоятельствах сразу пробудило бы в Барли теплую симпатию. Одно
запястье обвивал слоновий волос, а другое - браслет из золотых звеньев. Под мышками его
светлого костюма темнели полумесяцы пота. Из-за его спины возник Уиклоу и поспешно
захлопнул дверь.
Центр комнаты занимали две кровати под бутылочно-зелеными покрывалами. На
одной раскинулась миссис Хензигер, ненакрашенная киска тридцати пяти лет; по
веснушчатым плечам трагически рассыпались расчесанные кудри. Над ней неловко
нагибался человек в черном костюме и желчно-желтых очках. На кровати лежал открытый
докторский чемоданчик. Хензигер продолжал метать бисер для микрофонов.
- Скотт, познакомьтесь с доктором Питом Бернсторфом из ленинградского
генконсульства США, великолепнейшим врачом. Мы перед ним в неоплатном долгу. Мейзи
становится лучше буквально с каждой минутой. Мы весьма обязаны и мистеру Уиклоу.
Леонард взял на себя отель, объяснения с сотрудниками "Интуриста", аптеку. А как вы
провели день?
- Обхохочешься! - выпалил Барли, и на секунду сценарий повис на волоске.
Он бросил полиэтиленовый пакет на кровать, а вместе с ним и отвергнутый роман в
бумажной обложке, который выхватил из кармана. Трясущимися руками сдернул пиджак,
вытащил из-под рубашки сбрую с микрофонами и швырнул за пакетом и книжкой.
Изогнувшись, он засунул руку в брюки у себя за спиной, отмахнулся от Уиклоу,
бросившегося помочь, и извлек из-под ягодиц серый диктофон, который тоже полетел на
кровать, и Мейзи с приглушенным "мать твою" отдернула ноги. Ринувшись к умывальнику,
он вылил виски из карманной фляжки в стакан для зубной щетки, а другую руку закинул за
плечо, словно получил пулю в грудь. Затем сделал первый глоток - и пил, пил, не замечая,
как вокруг разворачивалась великолепно отработанная сцена.
Хензигер, при всей своей массивности быстрый, как кошка, схватил пакет, достал
тетрадь и перекинул ее Бернсторфу, а тот мгновенно убрал ее в чемоданчик, где она
таинственно растворилась среди пузырьков и врачебных инструментов. Хензигер протянул
ему потрепанную книжку, которая в свой черед растворилась там же. Уиклоу сложил
диктофон и сбрую. Они тоже исчезли в чемоданчике. Бернсторф защелкнул его с
прощальными наставлениями своей пациентке: еще двое суток только жидкую пищу, миссис
Хензигер. Ну, если уж очень захочется, ломтик ржаного хлеба к чаю. Непременно доведите
курс антибиотиков до конца, пусть даже вы будете чувствовать себя совсем здоровой. Он
еще не кончил, когда свою лепту внес Хензигер.
- Еще одно, доктор! Если вы когда-нибудь попадете в Бостон и вам что-нибудь
потребуется, - ну, что угодно! - вот моя карточка, а с ней мое слово, а с ним...
Сжимая в руке стакан, Барли стоял лицом к раковине и хмуро наблюдал в зеркале, как
чемоданчик доброго самаритянина проплыл к двери.
Из всех вечеров в России, да если на то пошло, из всех вечеров где угодно еще, более
скверного Барли переживать не приходилось.
Хензигер прослышал, что в Ленинграде как раз открылся кооперативный ресторан -
"кооперативный" было кодовым обозначением понятия "частный". Уиклоу узнал адрес и
доложил, что мест нет и не ожидается, однако для Хензигера отказ был как красная тряпка
для быка. Внушительные телефонные звонки и еще более внушительные чаевые обеспечили
им столик, специально накрытый для них в трех шагах от самого скверного и самого
шумного цыганского оркестра, какой только может привидеться в кошмаре, решил Барли.
Они сидели за этим столиком, празднуя чудесное исцеление миссис Хензигер. Кошачьи
вопли певиц и певцов десятикратно усиливались микрофонами. Передышек между номерами
не было.
И повсюду вокруг них сидела та Россия, которую дремлющий в Барли пуританин
ненавидел уже давно, хотя никогда прежде не видел: не слишком маскирующиеся царьки
подпольной капиталистической экономики, промышленные нувориши и любители красивой
жизни, жирные партийные котики и рэкетиры. От их сверкающих драгоценностями женщин
разило западными духами и русскими дезодорантами; официанты млели у наиболее богатых
столиков. Жуткие цыганские завывания набрали громкости, музыка загрохотала, заглушая
их, хор грянул еще громче, но всех их перекрыл зычный голос Хензигера.
- Скотт, я вам кое-что скажу, - взревел он, возбужденно нагибаясь через столик. - Эта
малюсенькая страна пришла в движение. Я чую тут надежду, чую перемены, чую расцвет
коммерции. И мы, наш "Потомак", покупаем свою долю в нем. Я горд! - Но оркестр
все-таки утопил его голос. "Горд", - беззвучно повторили его губы под миллион цыганских
децибелов.
И беда была в том, что Хензигер вызывал в нем симпатию, а Мейзи оказалась совсем
своей, отчего ему стало только еще хуже. Агония продолжалась, но Барли впал в блаженную
глухоту. Какофония обернулась безопасным приютом. Сквозь узкие амбразуры его тайное
"я" смотрело на белую ленинградскую ночь. Он спрашивал: куда ты ушел, Гёте? Кто
заменяет ее, когда она не с тобой? Кто штопает твои черные носки и варит твой жидкий суп,
пока ты волочишь ее за волосы по выбранному тобой благородному, альтруистическому
пути к самоуничтожению?
Хотя он не помнил, каким образом, но они, видимо, вернулись в гостиницу, потому
что, очнувшись, он узрел, что висит на руке Уиклоу среди финских алкоголиков,
пристыженно бредущих через вестибюль.
- Чудесный вечер! - сказал он всем, кто мог его услышать. - Великолепный оркестр.
Спасибо, что приехали в Ленинград.
Но когда Уиклоу начал терпеливо втаскивать его наверх к дожидающейся постели,
трезвая часть души заставила Барли оглянуться через плечо на широкую лестницу. И он
увидел, что в полутьме у входа, скрестив ноги, положив на коленки авоську, сидит Катя. На
ней был черный узкий жакет. Белый шелковый шарф завязан под подбородком. Лицо
устремлено к нему, с ее особой, напряженной улыбкой - печальной и полной надежды,
открытой для любви.
Но тут в глазах у него прояснилось, он увидел, как она краешком губ что-то съязвила
швейцару, и сообразил, что это просто одна из ленинградских проституток, высматривающая
клиента.
А на следующий день под ликующий звук самых беззвучных фанфар в Англии наш
герой вернулся в родную страну.
Нед не хотел никаких официальных торжеств, никаких американцев и уж, конечно,
никакого Клайва, но твердо решил внести теплую ноту в процедуру, а потому мы поехали в
Гэтуик, поставили Брока у барьера перед входом в зал для прибывших, снабдив его
плакатиком "Потомак", а сами устроились в зале ожидания, который наша Служба
недружески делит с министерством иностранных дел под нескончаемые свары по поводу
того, кто все-таки вылакал казенный джин.
Мы ждали, самолет задерживался. Клайв позвонил с Гроувенор-сквер, чтобы спросить:
"Так он прилетел, Палфри?", - точно не сомневался, что он останется в России.
Прежде чем Клайв снова позвонил, прошло полчаса, и теперь трубку взял Нед. Едва он
бросил ее на рычаг, как дверь отворилась и в нее проскользнул Уиклоу, улыбаясь, будто
мальчик из церковного хора, но одновременно умудрившись предостерегающе стрельнуть
глазами.
Несколько секунд спустя вошел Барли, очень похожий на свои фотографии, сделанные
скрытой камерой, но только белый как мел.
- Эти сволочи вопили "ура!", - выпалил он, прежде чем Брок успел захлопнуть за ними
дверь. - Ханжа-пилотишка с его суррейским выговором! Убью подонка!
Под выкрики Барли Уиклоу тактично объяснил причину его горького негодования. Из
Ленинграда они летели в самолете, зафрахтованном делегацией молодых английских
коммерсантов, которых Барли тут же объявил распоследними подонками и, судя по их
манере держаться, не так уж ошибся. Некоторые были уже пьяны, другие принялись быстро
их нагонять. Они не пробыли в воздухе и нескольких минут, как командир экипажа, по
мнению Барли, отпетый провокатор, объявил, что их самолет покинул воздушное
пространство Советского Союза. Под общий рев по проходу забегали стюардессы, разливая
шампанское. Затем вся компания затянула "Правь, Британия".
- Буду летать только Аэрофлотом! - выкрикивал Барли, бешено сверкая глазами на
лица перед собой. - Я сейчас же напишу в авиакомпанию. Я сейчас же...
- Во всяком случае, не сейчас же, - ласково перебил его Нед. - Сейчас вы позволите,
чтобы мы вас встретили на всю катушку. А истерику отложите на потом.
Говоря это, он тряс руку Барли, пока тот не улыбнулся.
- А где Уолт? - спросил он, оглядываясь.
- Боюсь, он занят в другом месте, - ответил Нед, но Барли уже забыл про свой вопрос.
Он пил, а руки у него тряслись, и он всплакнул, что, как заверил меня Нед, было вполне
нормальным для джо, вернувшегося с поля.
Глава 11
Со временем следующие три дня, точно обломки разбившегося самолета, подверглись
подробнейшему исследованию в поисках технических погрешностей, однако практически
ничего обнаружено не было.
После вспышки в аэропорту Барли перешел в веселую стадию: в машине все время
чему-то улыбался и с обычной застенчивой нежностью радовался знакомым улицам. Кроме
того, он расчихался.
Едва мы вошли в найтсбриджский дом, где по решению Неда Барли предстояло
переночевать (а к себе вернуться только на другой день), он бросил чемоданы в прихожей,
облапил мисс Коуд и, с заверениями в неугасающей любви, преподнес ей великолепную
шапку из рысьего меха. (Когда и как он ее купил, никто, начиная с Уиклоу, вспомнить не
мог.)
Тут я их покинул. Клайв затребовал меня на двенадцатый этаж для - по его
выражению - "разговора критической важности", хотя, как выяснилось, просто для допроса.
Скотт Блейр в очень нервном состоянии? Слишком перегибает палку? Как он, Палфри?
Присутствовал Джонни, но больше молчал и слушал. Сказал только, что Боба вызвали в
Лэнгли для консультаций. Я рассказал то, что видел, но, разумеется, не больше. Слезы Барли
привели их в недоумение.
- То есть он сказал, что намерен вернуться? - спросил Клайв.
В тот же вечер Нед поужинал с Барли наедине. Это не был настоящий опрос. Тот еще
предстоял. Судя по записям, настроение у Барли было дерганое и говорил он на тон выше,
чем обычно. Когда я присоединился к ним за кофе, он рассказывал о Гёте, но с нарочитой
отстраненностью.
Гёте постарел, утратил энергию.
Гёте уже за пределом.
Гёте как будто бросил пить и держится на чем-то другом.
- Видели бы вы его руки, Гарри, как они дрожали на карте.
"Видел бы ты свои, - подумал я, - когда пил шампанское в аэропорту!"
Катю в этот вечер он упомянул только один раз и тоже с нарочитым безразличием.
По-моему, он решил доказать нам, что не испытывает никаких чувств, которые не
поддавались бы нашему контролю. Нет, двуличием это не было. Если не считать того, чему
обучили его мы, на двуличие Барли способен не был. Им двигал страх перед тем, куда могут
завести его собственные чувства, если мы перестанем служить для них якорем.
Катя больше боится за своих детей, чем за себя, объяснил он все с той же нарочитой
бесстрастностью. Как, вероятно, и любая мать. С другой стороны, ее дети были синонимом
мира, который она хочет спасти. Так что в определенном смысле ею руководит своего рода
абсолютная материнская любовь, вы согласны, Недский?
Нед согласился. Нет ничего тяжелее экспериментирования над собственными детьми,
Барли, сказал он.
Но изумительная женщина, объявил Барли, впадая в покровительственный тон. На его
нынешний вкус, слишком уж целеустремленная, хотя, если вам нравятся женщины с
нравственной закалкой Жанны д'Арк, то лучше Кати не найти. И она красива. Тут не
поспоришь. Несколько небрежна для классического типа, если мы понимаем, о чем он, но
поразительна.
Сказать ему, что всю последнюю неделю любовались ее фотографиями, мы не могли, а
потому поверили ему на слово.
В одиннадцать, пожаловавшись на разницу во времени, Барли окончательно раскис.
Стоя внизу у лестницы, мы следили, как он взбирается по ней, чтобы лечь спать.
- Во всяком случае, она того стоила, верно? - спросил он с ухмылкой, повисая на
перилах и весело посверкивая на нас сверху маленькими круглыми очками. - Новая его
тетрадь. Вы же в нее заглянули.
- Ученые мужи как раз жгут над ней полуночные свечи, - ответил Нед. Не мог же он
сказать, что они устроили из-за нее собачью свару.
- Эксперты - наркоманы, - сообщил Барли с очередной ухмылкой.
Он продолжал цепляться за перила, словно подыскивая реплику под занавес.
- Пусть-ка кто-нибудь займется этими микрофончиками, Недский. У меня от них вся
спина в ссадинах, как от седла. Следующего подберите с более прочной шкурой. А, кстати,
где дядя Боб?
- Просил передать привет, - сказал Нед. - Неотложные дела. Но он надеется скоро
снова с вами увидеться и все наверстать.
- Охотится вместе с Уолтом?
- Если бы я и знал, так не сказал бы, - ответил Нед, и мы все засмеялись.
А ночью, помнится, позвонила Маргарет, моя жена, по особо нелепому поводу: на
автостоянке в Бейзингстоке ей вручили штрафной талон - по ее мнению, без малейших
оснований.
- Это было мое место, я уже включила сигнал, а тут этот паршивый коротышка в
новеньком белом "Ягуаре" с прилизанными черными волосами...
Я неосторожно засмеялся и заметил, что ягуары с прилизанными черными волосами,
конечно, никаких привилегий на стоянках не имеют. Но юмор никогда не был сильной
стороной Маргарет.
На следующее утро - в воскресенье - Клайв снова затребовал меня к себе. Во-первых,
чтобы выспросить меня о прошлом вечере, а во-вторых, послушать, как я буду заниматься с
Джонни казуистикой, например: можно ли юридически считать Барли сотрудником нашей
Службы, а если так, то, приняв от нас плату, отказался ли он тем самым от некоторых своих
прав, скажем, от права на юридическую защиту в случае какого-либо спора с нами? Я
темнил, как дельфийский оракул, чем их несколько уел, но по сути ответил "да". Да, от этих
прав он отказался. Или, точнее говоря, мы можем внушить ему, что да, он от них отказался,
пусть по закону это и не совсем так.
Джонни, не помню, упоминал ли я, закончил юридический факультет Гарварда, а
потому Лэнгли, против обыкновения, не пришлось присылать к нам еще и хор
юрисконсультов.
Днем мы с Барли поехали в Мейденхед (он не находил себе места, а погода стояла
отличная) и прошлись по берегу Темзы. К тому времени, когда мы повернули назад, опрос
Барли, пожалуй, можно было считать законченным: наши аналитики никаких вопросов не
прислали, а его контакты в ходе операций были полностью зафиксированы с помощью
технических средств. То есть опрашивать его, собственно, было не о чем.
Подействовала ли на Барли наша тревога? Мы подпускали беззаботной веселости,
сколько могли, но, мне казалось, он улавливает угрожающе душную атмосферу. А впрочем,
им владели такое смятение, такая усталость после долгого напряжения, что он, вполне
возможно, и нас записал на тот же счет.
Вечером в воскресенье мы поужинали в Найтсбридже, и Барли был таким
умиротворенным и мягким, что Нед принял решение, как и я бы на его месте: нашего джо
можно без опасений отпустить домой в Хэмпстед.
Он жил в викторианском квартале за Ист-Хит-роуд, и постоянный пост наблюдения
был помещен в квартире этажом ниже, где поселилась молодая парочка многообещающих
сотрудников. Законных жильцов временно устроили где-то еще. Около одиннадцати парочка
доложила, что Барли в квартире один, но бродит по комнатам. (Они могли его слышать, но
не видеть. На видеоаппаратуре Нед все-таки поставил точку.) Они сообщили, что Барли
разговаривает сам с собой, а когда он начал разбирать накопившуюся почту, микрофоны
передали ругань и стоны.
Нед остался спокоен. С почтой Барли он ознакомился заранее и знал, что никаких
ужасов сверх обычных она не содержит.
Около часа ночи Барли позвонил своей дочери Антее в Грантем.
- Что такое "про"?
- Подонок, потерявший хвост. Как было в Москве?
- Что получится, если скрестить змею с ежом?
- Колючая проволока. Как было в Москве?
- Что получится, если скрестить кенгуру с велосипедом?
- Я тебя спросила: как было в Москве?
- Сумка на колесиках. Что поделывает твой занудный муж?
- Спит. То есть пытается. А куда делась пышечка, которую ты увез в Лиссабон?
- Растаяла.
- А я уж решила, что она у тебя постоянная.
- Она-то постоянная, только я нет.
Затем Барли позвонил двум женщинам: бывшей жене, с которой развелся, сохранив
право свиданий, и другой, ранее не установленной. Ни та, ни эта пойти ему навстречу при
столь коротком предупреждении не могли - главным образом потому, что обе уже легли
спать со своими мужьями.
В час сорок парочка снизу доложила, что свет в спальне Барли погас. Нед с
облегчением лег спать, но я уже вернулся в свою квартирку, и мне было не до сна. У меня из
головы не шла Ханна, а потому и Барли в Найтсбридже. Я вспомнил притворную
небрежность, с какой он говорил о Кате и ее детях, и принялся сравнивать это с тем, как сам
постоянно отрекался от любви к Ханне в дни, когда эта любовь ставила меня в опасное
положение. "Что-то у Ханны унылый вид, - повторяли разные невинные души по десять раз
на дню. - Муженек устраивает ей веселую жизнь или еще что-нибудь". А я ухмылялся.
"Насколько мне известно, с ним это бывает", - отвечал я с той же небрежной
отстраненностью, какую уловил в Барли, а тайный свирепый огонь внутри меня испепелял
мое сердце.
На следующее утро Барли отправился к себе в издательство, и мы договорились, что
вечером по пути домой он заглянет в Найтсбридж на случай, если возникнут какие-нибудь
вопросы. Но уговор этот только казался таким неопределенным. Ибо Нед уже схватился с
двенадцатым этажом и к вечеру, вероятнее всего, должен был либо уступить, либо ввязаться
в серьезный бой с бонзами.
Только к тому времени Барли испарился.
Броковские наблюдатели сообщили, что Барли ушел из издательства на Норфолк-стрит
немного раньше, чем предполагалось, а именно в шестнадцать сорок три, держа в руке
футляр с саксофоном. Уиклоу, печатавший в задней комнате издательства "Аберкромби и
Блейр" отчет о поездке в Москву, не знал, что он ушел. Однако двое броковских молодцов в
джинсах пошли следом за Барли по Стрэнду и, когда он передумал, вместе с ним свернули в
Сохо. Там он скрылся в норе, где имели обыкновение днем утолять жажду издатели и агенты
книжных фирм. Через двадцать минут он вынырнул, по-прежнему держа в руке саксофон и
совершенно трезвый на вид. Остановил такси, и один из молодцов оказался так близко, что
расслышал, как он назвал адрес конспиративного дома. Он тут же радировал Броку, который
позвонил Неду в Найтсбридж, чтобы сообщить: "Будьте готовы: ваш гость едет". Я
находился в другом месте, ведя другие войны.
Таким образом, виноватых не было, хотя молодцы ни вместе, ни порознь не сообразили
заметить номер такси - оплошность, которая позже им дорого обошлась. Наступил час пик, и
от Стрэнда до Найтсбриджа можно было добираться целую вечность. Поэтому Нед только в
девятнадцать тридцать решил дольше не ждать и вернулся в Русский Дом, обеспокоенный,
но пока не очень.
В девять, когда никто ничего разумного предложить не сумел, Нед с большой неохотой
объявил в отделе тревогу, которая по своему определению исключала участие американцев.
Как обычно, Нед, действуя, сохранял полное хладнокровие. Возможно, он подсознательно
вышколил себя для подобного критического случая - так или иначе, как позднее сказал Брок,
он двинулся по заранее проложенным рельсам. Клайву он ничего не сообщил: оповестить
Клайва в нынешней ядовитой ситуации, объяснил мне Нед потом, или прямо отправить
покаянную телеграмму в Лэнгли - разницы никакой.
Нед сел за руль и поехал в Блумсбери, где в цепи подвалов под Рассел-сквер
размещались подслушиватели нашей Службы. Он взял одну из служебных машин и, видимо,
гнал ее, как черт. Старшей дежурной была Мэри, сорокалетняя любительница поесть,
розовощекая, с замашками старой девы. Единственной обнаруженной ее любовью были
недостижимые голоса. Нед вручил ей список всех известных контактов Барли, составленный
исчезнувшим Уолтером по рапортам подслушивавших и наблюдавших. Не могла бы Мэри
немедленно перекрыть их все? Сию же минуту?
Естественно, Мэри ни под каким видом этого не могла:
- Одно дело, Нед, слегка выйти за пределы инструкций. И совсем другое - дюжина
несанкционированных подключений. Ну почему вы не желаете понять?
Нед не захотел доказывать, что дополнительные подключения санкционированы уже
имеющимся разрешением министерства внутренних дел, чтобы не тратить времени и сил, но
позвонил мне в Пимлико как раз в тот момент, когда я откупоривал бутылку бургундского,
чтобы как-то утешиться после грязного дня. Квартирка моя довольно-таки гнусная, и я
открыл окно - выветрить запах кухни. Помню, во время нашего разговора я его закрыл.
Разрешение на подключения к телефонам в теории подписывается министром
внутренних дел, а если он отсутствует, то его заместителем. Однако тут есть один нюанс -
этим правом обладает и юрисконсульт Службы при возникновении критических, не
терпящих отлагательства ситуаций, но он обязан подать письменное объяснение до
истечения суток. Я нацарапал свое разрешение, скрепил его подписью, выключил газ под
варившейся брюссельской капустой, схватил такси и двадцать минут спустя вручил
разрешение Мэри. Не прошло часа, как все двенадцать контактов Барли были перекрыты.
Что я думал, пока проделывал все это? Что Барли покончил с собой? Нет и нет. Его
терзали опасения за живых. И меньше всего он хо
...Закладка в соц.сетях
