Жанр: Триллер
Русский дом
... пауза.
- Желаю вам доброго пути, Барли, - сказала она.
Последний обед с Западним был поминками без покойника. Они сидели -
четырнадцать мужчин и ни единой женщины - в огромном и совершенно безлюдном зале
верхнего ресторана еще недостроенной гостиницы. Официанты принесли закуски и исчезли
в неизвестном направлении. Западнему пришлось послать лазутчиков на их поиски. Ни
алкогольных напитков, ни разговоров, не считая усилий Барли и Западнего поддерживать
подобие беседы. Из проигрывателя лилась музыка пятидесятых годов, где-то что-то
прибивали.
- А мы такой вечер договорились устроить для вас, Барли! - соблазнял Западний. -
Василий принесет барабаны. Виктор одолжит вам саксофон, один мой приятель обещал
шесть бутылок самогона собственного изготовления. Придут сумасшедшие художники и
писатели. Все слагаемые беспутнейшего вечера, и в вашем распоряжении суббота и
воскресенье, чтобы прийти в себя. Да пошлите вы своего потомакского сукина сына ко всем
чертям! Мы вас развеселим.
- Наши денежные мешки - как ваши бюрократы, Алик. Непослушание нам дорого
обходится. Как и вам.
В улыбке Западнего не было ни теплоты, ни прощения.
- А мы-то думали, что одна из наших московских прославленных красавиц не оставила
вас равнодушным! Неужели даже обворожительная Катя не уговорит вас остаться?
- Какая Катя? - услышал Барли свой голос, все еще не понимая, почему не рухнул
потолок.
Раздались веселые смешки.
- Это же Москва, Барли! - напомнил ему Западний, очень довольный собой. - Тут
шила в мешке не утаишь. Круг интеллигенции тесен, все мы без гроша, а болтать по
городскому телефону можно бесплатно. И поужинать с Катей Орловой в уютном, не
слишком-то чопорном подвальчике без того, чтобы наутро хотя бы пятнадцать из нас про это
не узнали, вам не удастся!
- Чисто деловая встреча, - сказал Барли.
- А тогда почему вы не взяли с собой мистера Уиклоу?
- Слишком молод, - ответил Барли и был вознагражден новым взрывом русского
смеха.
Ночной экспресс в Ленинград уходит из Москвы за несколько минут до полуночи,
чтобы бесчисленные русские бюрократы могли по традиции потребовать командировочные
за лишний день. Купе было четырехместное, и Уиклоу с Барли расположились было на
нижних полках, но дородная блондинка потребовала, чтобы Барли уступил ей свое место.
Четвертую полку занимал тихий мужчина, видимо, со средствами, который объяснялся с
ними на изящном английском языке и лелеял какую-то тайную печаль. Он был облачен в
темный строгий костюм, но не замедлил сменить его на полосатую пижаму бешеной
расцветки, не посрамившую бы и клоуна, хотя лицо его не стало веселее. Затем блондинка
заявила, что и шляпы не снимет, пока мужчины не выйдут из купе. Впрочем, гармония
восстановилась, когда она пригласила их обратно и в розовом дорожном халате с
помпончиками на плечах принялась вознаграждать их за любезность домашними
пирожками. А когда Барли достал бутылку виски, это произвело на нее такое впечатление,
что она угостила их еще и колбасой и раз за разом настаивала, чтобы они выпили за здоровье
миссис Тэтчер.
- Вы откуда? - спросил у Барли грустный мужчина через провал между ними, когда
они улеглись на своих верхних полках.
- Из Лондона, - сказал Барли.
- Лондон в Англии. Не с луны, не со звезд, а из Лондона, который в Англии, - объявил
грустный мужчина и, в отличие от Барли, вроде бы тут же уснул. Однако часа через два,
когда они остановились на какой-то станции, он продолжил разговор. - Вы знаете, где мы
сейчас? - спросил он, даже не потрудившись проверить, не спит ли Барли.
- Нет.
- Если бы с нами ехала Анна Каренина и у нее прояснилось бы в голове, она именно
тут дала бы отставку никчемному Вронскому.
- Великолепно, - ответил Барли в полном недоумении. Виски у него больше не было,
но у грустного мужчины нашелся грузинский коньяк.
- Было болото, болотом и осталось, - сказал грустный мужчина. - Если вы изучаете
русскую болезнь, то должны пожить в русском болоте.
Он подразумевал Ленинград.
Глава 10
Ватное небо низко нависало над импортными дворцами и придавало им унылый вид
даже в их изысканных нарядах. В парках по-летнему звучала музыка, но лето пряталось за
облаками, а над венецианскими каналами колебалась и обманывала зрение белесая
нордическая дымка. Барли, как всегда, когда он ходил по Ленинграду пешком, охватывало
ощущение, будто он все время попадает в разные города - то в Прагу, то в Вену, а вот это -
кусочек Парижа или уголок Риджентс-парка. Но он не знавал другого города, который вот
так прятал бы свой стыд за столькими прелестными фасадами или с улыбкой задавал бы
столько страшных вопросов. Кто молился в этих запертых ирреальных церквах? И чьему
богу? Сколько трупов запруживало эти изящные каналы, сколько их, замерзших, уплывало в
море? Где еще на земле такой разгул варварства воздвигал себе такие изящные памятники?
Даже прохожие с их медлительной речью, вежливостью, сдержанностью, казалось, были
скованы друг с другом чудовищным притворством. И Барли, неторопливо гуляя по улицам, с
любопытством озираясь, как всякий турист (и отсчитывая про себя минуты, как всякий
шпион), чувствовал себя участником этого обмана.
Он пожал руку американскому магнату, который не был магнатом, и вместе с ним
посетовал на злополучное недомогание его жены, которая была совсем здорова, но вот
женой его скорее всего не была.
Он поручил своему подчиненному, который не был его подчиненным, оказывать
всяческую помощь в беде, которая не произошла.
Он шел на встречу с автором, который не был автором, а искал мученичества в городе,
где мученичество можно было обрести бесплатно, даже не обязательно выстояв очередь.
Он совсем окостенел от страха и четвертый день подряд мучился похмельем.
Наконец-то он стал жителем Ленинграда.
Внезапно очутившись на Невском, он обнаружил, что посматривает по сторонам в
поисках кафетерия под неофициальным названием "Сайгон" - самого подходящего места
для поэтов, торговцев наркотиками и спекулянтов, но никак не для профессорских дочек.
"Мой отец был прав, - услышал он ее голос. - Победа всегда остается за системой".
У него - благодаря Падди - была своя карта Ленинграда, изданная в ФРГ на
нескольких языках. А Сай вручил ему потрепанную книжку в мягкой обложке, выпущенную
издательством "Пенгуин", - "Преступление и наказание" - в переводе, от которого он
сатанел. Карта и роман покоились в полиэтиленовом пакете. По требованию Уиклоу. И не в
каком-нибудь, а именно в этом, с рекламой мерзостных американских сигарет, узнаваемом за
тысячу шагов. Теперь заветной целью его жизни было проследить путь Раскольникова в
роковой день убийства старухи - потому-то он и разыскивал двор, выходивший на канал
Грибоедова. Чугунные ворота, раскидистое дерево за ними. Он медленно вошел, справляясь
с книжкой, а потом осторожно перевел взгляд на запыленные окна, словно ожидая увидеть
сочащуюся по желтой штукатурке кровь старой ростовщицы. Лишь иногда он разрешал
своему взгляду устремиться в никуда (привилегия английских высших классов), включавшее
такие объекты, как людей, проходящих мимо (или не проходящих и ничем не занятых), или
калитку, ведущую на улицу Плеханова и известную, по словам Падди, только старожилам
города, например ученым, в юности своей студентам ЛИТМО, за углом, которые, однако,
насколько мог судить Барли после каждого своего экскурса в никуда, вовсе не собирались
сюда возвращаться.
Он глотнул воздуха. Под ложечкой вздувался пузырь тошноты. Толкнул калитку,
вошел в дверь. Поднялся по нескольким ступенькам к парадному входу. Поглядел по
сторонам и снова притворился, будто проверяет что-то по роману, а в спину ему врезалась
проклятая сбруя с микрофонами. Он повернулся, небрежным шагом прошел назад через двор
под раскидистым деревом и вновь оказался на набережной канала. Десять минут, сказал
Падди, вручая ему поцарапанный спортивный хронометр взамен ненадежной семейной
реликвии. Пять - до, пять - после, затем - отбой.
- Вы с дороги сбились? - спросил бледный мужчина, слишком пожилой для
фарцовщика. Очки итальянского гонщика и кроссовки. Акцент - русский, выговор -
американский.
- Давно уже сбился, старина, - вежливо ответил Барли. - Такая уж у меня привычка.
- Хотите мне что-нибудь продать? Сигареты? Виски? Авторучку? Или наркотики?
Валюту? Еще что-нибудь?
- Спасибо, но мне и так хорошо, - ответил Барли, радуясь нормальному звучанию
своего голоса. - А если бы вы не загораживали солнце, так было бы еще лучше.
- Хотите познакомиться с интернациональной компанией, включая девочек? Могу
показать вам подлинную Россию, которую так просто не увидеть.
- Старина, откровенно говоря, не думаю, чтобы вы узнали подлинную Россию, даже
если бы она взяла и укусила вас за яйца, - ответил Барли, вновь разворачивая карту.
Непрошеный собеседник неторопливо отошел.
По пятницам, сказал Падди, даже великие ученые делают то же, что и все прочие.
Закрывают лавочку до понедельника и напиваются. Три дня гуляют, хвастают друг перед
другом своими свершениями, с выгодой обмениваются результатами. Ленинградские
устроители кормят их обильными обедами, но оставляют им время пошляться по магазинам,
прежде чем они вернутся в свои почтовые ящики. Это и даст вашему приятелю возможность
ускользнуть от своей группы, если у него есть такое намерение.
Моему приятелю. Моему приятелю Раскольникову. Не его приятелю. Моему. На
случай, если я провалюсь.
Одно рандеву - зеро, остаются еще два.
Барли встал, потер спину и, располагая временем в избытке, продолжил литературную
прогулку по Ленинграду. Снова перейдя Невский проспект и глядя на выдубленные лица
людей, рыщущих по магазинам, он в приливе родственного чувства внутренне взмолился,
чтобы они приняли его в свои ряды: "Я же один из вас! Я разделяю вашу растерянность!
Примите меня! Спрячьте! Не замечайте!" Он взял себя в руки. Глазей по сторонам. Выгляди
идиотом. Пялься на все и вся.
За спиной у него высился Казанский собор. Перед ним вставал Дом книги, где, как
добросовестный издатель, Барли замедлил шаги, косясь на окна, посматривая вверх на
башенку-коротышку с омерзительным глобусом. Но потом ускорил шаги из опасения, что
его увидят из редакций на верхних этажах и узнают. Он свернул на улицу Желябова и
направился к большому универмагу, где в витринах красовались манекены, одетые по
английским модам времен войны, и меховые шапки не по сезону. Он остановился перед
входом, открытый всем взглядам, подвесил пакет на указательный палец и развернул карту,
чтобы спрятаться в ней.
Только не здесь! Бога ради, не здесь. Где-нибудь в пристойном уединении, Гёте!
Пожалуйста! Не здесь.
"Если он предпочтет магазин, значит, его устроит шумная встреча на людях, - сказал
Падди. - Всплеснет руками и возопит: "Скотт Блейр! Да неужели вы!"
Следующие десять минут Скотт Блейер не думал ни о чем. Он смотрел на карту,
поднимал голову и смотрел на здания. Смотрел на девушек, и девушки в этот летний день в
Ленинграде посматривали на него. Но их отзывчивость его не успокоила, и он снова
спрятался в карту. Пот сползал по его грудной клетке градинами. Воображение
подсказывало ему, что микрофоны вот-вот устроят короткое замыкание. Дважды он
прокашливался, опасаясь, что не сможет говорить. А когда попытался облизать губы, то
обнаружил, что язык у него совершенно сух.
Десять минут истекли, но он выждал еще две - ради себя, ради Кати, ради Гёте.
Сложил карту - не по тем сгибам, но, впрочем, это у него никогда толком не получалось.
Сунул ее в кричащий пакет. Смешался с толпой пешеходов и обнаружил, что все-таки
способен ходить, как все, не спотыкаясь, не растягиваясь во всю длину на тротуаре под треск
костей.
Он неторопливо побрел назад по Невскому к Аничкову мосту, высматривая остановку
седьмого троллейбуса до Смольного для своего третьего и заключительного выступления
перед собранием ленинградских шпионов.
В очереди впереди него стояли два парня в джинсах. Позади него - три бабушки.
Подошел троллейбус, парни вскочили в дверь, Барли тоже вошел. Парни громко
переговаривались. Пожилой мужчина встал, уступая место одной из бабушек. "Мы тут все
хорошие ребята", - думал Барли, вновь испытывая потребность найти опору в тех, кого он
обманывал. Мальчишка, хмуро заглядывая ему в лицо, о чем-то спрашивал. С внезапным
озарением Барли оттянул рукав и показал ему стальные часы Падди. Мальчишка вгляделся и
с шипящим свистом втянул воздух. Троллейбус, заскрежетав, остановился.
"Струсил! - с облегчением думал Барли, входя в сад. Солнце вырвалось из облаков. -
Не хватило духу, и можно ли его винить?"
Но тут он его увидел. Гёте, как и было обещано. Гёте, великий любовник и мыслитель,
сидел на третьей скамье слева от вас, когда свернете на песчаную аллейку, нигилист, не
принимающий на веру ни одного принципа.
Гёте. Углубленный в газету. Трезвый и вдвое меньше жившего у него в памяти. В
черном костюме, да, но похожий на собственного более щуплого и куда более старшего
брата. Сердце Барли провалилось в пустоту и тут же взыграло при виде этой полнейшей
заурядности. Тень великого поэта исчезла. Когда-то гладкое лицо бороздили морщины. В
этом русском бородатом мелком служащем, зашедшем в общественный сад посидеть на
скамейке и подышать свежим воздухом, не было ни взрывчатости, ни стремительности.
И все-таки - Гёте. Сидит под сенью русских воюющих между собой храмов, менее чем
на пистолетный выстрел от огневых статуй Маркса, Энгельса, Ленина, которые сурово и
бронзово смотрят на него со своих странно разделенных пьедесталов; менее чем на
мушкетный выстрел от священной комнаты № 67, где Ленин устроил свой штаб в
петербургском Институте благородных девиц; ближе, чем на похоронный марш, от голубого
барочного собора, построенного Растрелли для утешения стареющей императрицы. На
расстоянии, которое легко пройдет человек с завязанными глазами, от ленинградского
обкома и могучего полицейского у его врат, грозно взирающего на освобожденные массы.
В этот нескончаемый момент чудовищной нормальности Барли вдруг тупо вспомнил:
"Смольный" происходит от слова "смола" - тут Петр Великий хранил смолу, которой
смолились корабли первого русского военного флота.
Люди вокруг Гёте выглядели столь же естественными, как и он сам. Пасмурное небо
прояснилось, и солнечные лучи творили чудеса: добропорядочные граждане, словно
охваченные единым порывом, принялись раздеваться. Голые по пояс юноши, девушки, точно
брошенные букеты, объемистые женщины в атласных бюстгальтерах раскинулись на траве у
ног Гёте, крутя транзисторы, жуя бутерброды, разговаривая о чем-то, что заставляло их то
морщиться, то задумываться, то хохотать.
Мимо скамьи шла покрытая щебнем дорожка. Барли свернул на нее, вчитываясь в
пояснения на обороте карты. В поле, объяснил Нед, в моменты, отведенные соблюдению
жутковато-гротескного этикета их ремесла, инициатива принадлежит источнику, он звезда, и
звезда решает, состоится ли встреча или отменить ее.
Пятьдесят шагов отделяли Барли от его звезды, но дорожка соединяла их, как прямая,
прочерченная по линейке. Он идет слишком быстро? Или слишком медленно? То он почти
наступал на пятки идущей впереди парочке, то на него наталкивались сзади. Если он словно
проигнорирует вас, инструктировал Падди, выждите пять минут и попробуйте еще раз.
Поглядывая из-за карты, Барли увидел, как Гёте поднял голову, будто почуяв его
приближение. Увидел меловую белизну его щек и темные провалы глаз, а потом - меловую
белизну газеты, складываемой, точно одеяло после ночлега в палатке. Он увидел угловатость
и несогласованность движений, и в его лихорадочном мозгу возникла фигура, аккуратно
появляющаяся из дверец курантов в каком-нибудь швейцарском городке: вот я поднимаю
белое лицо, вот я отбиваю двенадцать взмахами белого флажка, вот я опускаю руку и
удаляюсь. Сложив газету, Гёте сунул ее в карман и педантично посмотрел на свои часы.
Затем, все с той же механичностью, он занял свое место в армии пешеходов и вместе с ними
зашагал к реке.
Теперь темп походки Барли определился: он шагал с той же скоростью, что и Гёте. А
тот свернул на дорожку, уводившую к цепочке припаркованных автомобилей. Барли шел за
ним следом, глаза и мысли его были ясны. Обогнув автомобили, он увидел, что Гёте стоит у
парапета стремительной Невы и речной ветер надувает его пиджак. Мимо проходил
прогулочный катер, но пассажиры на палубе словно бы совсем не радовались своей
прогулке. Проплыл угольщик, весь в сургучных разводах сурика - клубы его смрадного
дыма в танцующих отблесках реки казались прекрасными. Гёте перегнулся через парапет и
вглядывался в бегущую воду, словно стараясь вычислить скорость течения. Барли
направился к нему, шаркая подошвами и с утроенным вниманием штудируя карту. Даже
когда он услышал безукоризненный английский, который разбудил его на террасе в
Переделкине, он отозвался не сразу.
- Сэр... Извините, сэр, но, если не ошибаюсь, мы знакомы.
Однако Барли не пожелал услышать: голос был слишком нервным, слишком
искательным. Он свел брови, вперив взгляд в столбцы пояснений. Просто еще один
фарцовщик, твердил он себе. Еще один торговец наркотиками или сводник.
- Сэр... - повторил Гёте, словно он вдруг утратил уверенность.
Только теперь, уступая настойчивости незнакомца, Барли с неохотой поднял голову.
- Вы ведь мистер Скотт Блейр, сэр, известный английский издатель?
Тут Барли наконец вынудил себя узнать окликнувшего его человека - сначала с
сомнением, а потом с непритворным, хотя и приглушенным удовольствием - и протянул ему
руку.
- Черт подери! - сказал он негромко. - Господи боже! Провалиться мне на этом месте -
великий Гёте! Мы познакомились на том литературном сборише, где трезвы были только мы
двое. Как вы себя чувствуете?
- Я? Очень хорошо, - ответил Гёте голосом, еще напряженным, но набирающим
уверенность. И все-таки рука, которую пожал Барли, была скользкой от пота. - В эту минуту
даже не представляю, что можно чувствовать себя лучше. Добро пожаловать в Ленинград,
мистер Барли. Как жаль, что у меня почти не осталось свободного времени. Но, может быть,
пройдемся немного? Обменяемся мыслями? - Его голос только чуть понизился. - Так
безопаснее, - объяснил он.
И, ухватив Барли за локоть, он быстро повел его по набережной. Эта нервная
настойчивость заставила Барли забыть все тактические соображения. Он смотрел на
подскакивающую фигуру рядом с собой, на бледность щек, рассеченных морщинами боли,
или страха, или тревоги. Увидел затравленный взгляд, испуганно вскидываемый на лица всех
встречных. И у него осталось одно желание - защитить Гёте ради него самого, ради Кати.
- Если бы мы шли так полчаса, то увидели бы "Аврору", крейсер, холостым выстрелом
возвестивший начало революции. Но следующая революция начнется несколькими мягкими
тактами Баха. Уже пора. Вы согласны?
- И без дирижера, - сказал Барли с улыбкой.
- А может быть, одним из тех джазовых мотивов, которые вы так блестяще играете.
Да-да! Вы возвестите нашу революцию, сыграв на саксофоне Лестера Янга. Вы читали
новый роман Рыбакова? Двадцать лет под запретом, а потому великий русский шедевр. На
мой взгляд, это насилие над временем.
- Он еще не вышел на английском.
- А мой вы прочли? - Худые пальцы больно стиснули его локоть. Загнанный голос
перешел в бормотание.
- То, что был способен понять в нем.
- И ваше мнение?
- Очень смело.
- Только и всего?
- Он сенсационен. Насколько я способен понять. Просто велик.
- В ту ночь мы нашли друг друга. Это было чудо. Вы знаете нашу русскую поговорку:
"Рыбак рыбака видит издалека"? Мы с вами - рыбаки. И нашей правдой насытим тысячи.
- Может быть... - сказал Барли с сомнением и почувствовал, что изможденное лицо
повернулось к нему. - Мне надо бы обсудить это с вами, Гёте. Есть кое-какие трудности.
- Для этого вы здесь. Как и я. Спасибо, что приехали в Ленинград. Когда вы его
опубликуете? Надо как можно быстрее. Наши писатели ждут три года, если не все пять.
Даже Рыбаковы. Мне это не подходит. У России нет времени. Нет его и у меня.
Вверх по реке поднималась вереница буксиров, к ним в кильватер нахально
пристроился двухвесельный ялик. Влюбленная парочка обнималась у парапета. В тени
собора юная мать одной рукой покачивала коляску, а другой держала перед глазами
раскрытую книгу.
- На московскую аудиоярмарку я не приехал, и Катя отдала вашу рукопись одному
моему коллеге, - осторожно объяснил Барли.
- Я знаю. Ей пришлось рискнуть.
- Но вы не знаете, что, вернувшись в Англию, он меня там не нашел. И передал ее в
официальные руки. Надежным людям. Экспертам.
Гёте резко и испуганно повернулся к Барли, его измученное лицо потемнело от
отчаяния.
- Не терплю экспертов, - сказал он, - они наши тюремщики. Никого в мире я не
презираю так, как экспертов.
- Но вы же и сам эксперт, верно?
- Значит, я знаю, о чем говорю! Эксперты - наркоманы, они ничего не решают! Они
слуги любой нанявшей их системы. Они продлевают ее существование. Когда нас будут
пытать, то пытать нас будут эксперты. Когда нас будут вешать, то вешать нас будут
эксперты. Или вы не читали мою рукопись? Когда мир будет уничтожен, то уничтожат его
не сумасшедшие, а здравый смысл экспертов и суперневежество бюрократов. Вы меня
предали!
- Вас никто не предавал, - резко сказал Барли. - Рукопись волей случая попала не по
адресу, только и всего. Наши бюрократы - не ваши бюрократы. Они ее прочли. Пришли в
восхищение, но им нужно больше знать о вас. Они могут поверить содержанию, только если
поверят источнику.
- Но опубликовать ее они хотят?
- В первую очередь они хотят убедиться, что вы не обманщик, а для этого им лучше
всего было бы поговорить с вами.
Гёте шагал стремительно, увлекая за собой Барли. Он глядел прямо перед собой, по его
вискам сползали капли пота.
- Гёте, я гуманитарий, - пропыхтел Барли, смотря на обращенный к нему затылок. -
Мои познания в физике исчерпываются "Беовульфом" , девочками и теплым пивом. Это не
моего ума дело. И не Катиного. Если вы хотите идти по такой дороге, то идите с экспертами,
а нас не втягивайте. Я приехал, чтобы сказать вам именно это.
Они пересекли дорожку и зашагали по газону. Компания школьников расступилась,
давая им дорогу.
- Вы приехали сказать, что отказываетесь опубликовать мою рукопись?
- Да как я могу ее опубликовать? - возразил Барли, заражаясь отчаянием Гёте. - Даже
если бы мы сумели привести ее в порядок, как же Катя? Она ваша связная, или вы забыли?
Она передала оборонные секреты Советского Союза иностранной державе. Тут особенно не
посмеешься. Если они про вас узнают, ее можно считать мертвой, едва первый тираж ляжет
на прилавок. И какова же роль издателя? По-вашему, я усядусь в Лондоне поудобнее и
нажму на кнопку, которая уничтожит вас обоих?
Гёте тяжело дышал, но его глаза перестали шарить по лицам прохожих и обратились на
Барли.
- Послушайте меня! - умоляюще сказал Барли. - Погодите минутку. Я понимаю, я
искренне думаю, что понимаю. У вас был талант, а им недостойно злоупотребляли. Вы
знаете все гнилые места системы и хотите омыть душу. Но вы не Христос и вы не Печерин.
Вы не в зале суда. Если вы хотите убить себя, это ваше дело. Но вы же убьете и ее. А если
вам все равно, кого вы убиваете, значит, для вас не имеет значения, кого вы спасаете.
Они приближались к уголку, предназначенному для пикников: столы и сиденья были
сделаны из бревен и пней. Они сели рядом, Барли развернул карту, и оба сделали вид, будто
что-то вместе в ней ищут. Гёте все еще взвешивал слова Барли, примерял их к своим целям.
- Существует одно только теперь, - объяснил он наконец еле слышным шепотом. - Нет
иных измерений, кроме теперь. В прошлом мы все делали плохо во имя будущего. Теперь
мы должны все делать хорошо во имя настоящего. Терять время - значит потерять все. Наша
русская история второго шанса нам не предоставляет. Когда мы прыгаем через пропасть, она
не дарит нам возможности сделать в воздухе дополнительный шаг. А когда мы не
допрыгиваем, она вознаграждает нас по заслугам - еще одним Сталиным, еще одним
Брежневым, еще одной чисткой, еще одним ледниковым периодом пронизанного ужасом
однообразия. Если нынешнее поступательное движение не замрет, я буду в авангарде. А если
оно прекратится или даст обратный ход, я стану еще одной статистической единицей нашей
послереволюционной истории.
- Как и Катя, - сказал Барли.
Рука Гёте ползла и ползла по карте, не в силах остановиться. Он оглянулся по
сторонам, потом продолжал:
- Мы в Ленинграде, Барли, колыбели нашей великой революции. Здесь никто не
одерживает победы без жертв. Вы сказали, что нам следует провести эксперимент с
человеческой натурой. Так почему же вас так шокирует моя попытка осуществить ваши
слова на практике?
- В тот день вы неправильно меня оценили. Я не тот, кем вы меня сочли. Я никчемный
краснобай, и только. Просто вы познакомились со мной, когда ветер дул в нужном
направлении.
С пугающим самообладанием Гёте растопырил пальцы и прижал обе ладони к карте.
- Можете не напоминать мне, что человек не тождествен своей риторике, - сказал он. -
Наши новые люди говорят об открытости, разоружении, мире. Так пусть они получат свою
открытость. И свое разоружение. И свой мир. Поймаем их на слове, дадим им то, чего они
просят. И добьемся, чтобы на этот раз они не могли отвести стрелки часов назад. - Он
вскочил, вырвался из тесного пространства между скамьей-бревном и столом.
Барли тоже встал.
- Гёте, ради бога, взгляните на все проще.
- К дьяволу "проще"! "Проще" - вот что убивает! - Он пошел по дорожке
размашистым шагом. - Мы не покончим с проклятием секретности, передавая секреты из
рук в руки, точно воры! Моя жизнь обернулась сплошной ложью, а вы хотите, чтобы я
держал это в секрете! На чем держится ложь? На секретности. Почему наши великие
провидения обернулись этим жутким хаосом? Из-за секретности. Каким образом вы
скрываете от своего народа безумие ваших военных планов? С помощью секретности.
...Закладка в соц.сетях
