Жанр: Триллер
Русский дом
...нгличанина.
Ну, а письмо Барли к Неду?
Оно осталось маленькой тайной, так и не попавшей в подшивку этой операции, и никак
не отражено в официальной истории Дрозда. По-моему, Нед сохранил его для себя, как
слишком ему дорогое, чтобы пустить по официальным каналам.
Вот тут бы и кончить эту историю, а вернее, оставить бы ее неоконченной. Барли, по
убеждению посвященных, предстояло занять место среди других теней, скитающихся по
наиболее темным закоулкам московского общества, - среди выброшенных на мель
перебежчиков, выменянных или утративших доверие шпионов, которые в окружении
несчастных жен и землисто-бледных сострадателей делятся друг с другом убывающими
запасами западных приятностей и западных воспоминаний.
Несколько лет спустя его, пожалуй, увидит на вечеринке благодаря счастливой, но
подстроенной случайности какой-нибудь удачливый английский журналист, таинственным
образом там оказавшийся. И, может быть, если времена не переменятся, его снабдят
заманчивой дезинформацией или предложат бросить горсточку перца в глаза прежним
хозяевам.
И, действительно, как будто именно этот вариант развивался положенным чередом, но
тут "молния" от преемника Падди сообщила, что высокого рыжеватого англичанина
видели - и не только видели, но и слышали, - когда он играл на теноровом саксофоне в
только что открытом клубе в старом городе - день в день через год после его исчезновения.
Клайва вытащили из постели, Лондон и Лэнгли обменялись радиограммами, к
министерству иностранных дел обратились с просьбой составить свое мнение. Они
составили, и, против обыкновения, оно оказалось категоричным: не наше дело и не ваше.
Они словно бы чувствовали, что у русских гораздо больше возможностей надеть на Барли
намордник, чем у нас. В конце-то концов, русские любезно проделывали это и в прошлом.
На следующий день пришла вторая телеграмма, на этот раз из Лиссабона от толстого
Мерридью. Тина, экономка Барли, с которой Мерридью, к большому своему
неудовольствию, поддерживал знакомство, получила распоряжение приготовить квартиру к
приезду хозяина.
Но каким образом получила она это распоряжение? - поинтересовался Мерридью.
По телефону, ответила она. Сеньор Барли позвонил ей по телефону.
Откуда позвонил, глупая ты баба?
Тина не спрашивала, а Барли не сказал. Но зачем ей спрашивать, если он вот-вот будет
в Лиссабоне?
Мерридью пришел в ужас. И не он один. Мы поставили в известность американцев, но
Лэнгли поразила коллективная потеря памяти. Они чуть ли не спросили: какой еще Барли?
Широко бытует убеждение, будто службы вроде нашей беспощадно карают тех, кто выдает
их секреты. Что ж, случается и такое, но с людьми того класса, к которому принадлежал
Барли, - довольно редко. А в данном случае сразу же стало ясно, что никто - и меньше всех
Лэнгли - не горит желанием превратить в наглядный пример того, кого они куда охотнее
позабудут. Лучше от него откупиться, решили они. И обойтись без американцев.
По лестнице я поднимался не без дурных предчувствий. От услуг Брока в роли
телохранителя я отказался - как и от не слишком охотно предложенной поддержки со
стороны Мерридью. Лестница была темной, крутой и неприветливой, а к тому же зловеще
тихой. Вечер еще только наступал, но мы знали, что он дома. Я нажал кнопку, но звонка не
услышал и принялся стучать по филенке полусогнутыми пальцами. Дверь была маленькая,
массивная. Она напомнила мне лодочный домик на острове. За ней послышались шаги, и я
попятился. До сих пор не понимаю почему, но, вероятно, меня охватил страх, как при
встрече с диким зверем. Придет ли он в бешенство, рассердится или слишком бурно
обрадуется? Спустит меня с лестницы или стиснет в объятиях? Со мной был "дипломат", и,
помнится, я переложил его из правой руки в левую, словно готовясь отразить удар. Хотя, бог
свидетель, я не из драчливых. До меня доносился запах свежей краски. Глазка в двери не
было, и она казалась притертой к железной притолоке и косяку. Узнать, кто пришел, он мог,
только отворив дверь. Я услышал звук отодвигаемого засова. Дверь распахнулась внутрь.
- Привет, Гарри, - сказал он.
- Привет, Барли, - ответил я.
На мне был легкий, но темный костюм - темно-синий без намека на серый цвет. Я
ответил "привет, Барли", ожидая увидеть его улыбку.
Он похудел, окреп, держал плечи прямо, так что стал действительно очень высоким -
на голову выше меня. Помнится, ожидая, я подумал: "Ты путешественник без нервов". В
наши первые дни Ханна говорила, что нам бы следовало стать именно такими. Прежние
размашистые жесты исчезли. Пребывание в тесных пространствах сделало свое дело. Он
выглядел стройным и подтянутым. На нем были джинсы и старая спортивная рубашка с
закатанными рукавами. Белые брызги краски испещряли руки по локоть, через лоб тянулся
белый мазок. Позади него я увидел стремянку, выкрашенную до половины стену, а в центре
комнаты груды книг и стопки пластинок, частично укрытые простыней.
- Приехали сыграть партию в шахматы, Гарри? - спросил он все так же без улыбки.
- Мне надо с вами поговорить, - сказал я так, словно обращался к Ханне или вообще к
тому, кому намеревался предложить полумеры.
- Официально?
- Ну-у...
Он рассматривал меня, точно не расслышал ни единого моего слова, - откровенно и
неторопливо, как будто времени у него было хоть отбавляй. Наверное, вот таким взглядом
рассматривают сокамерников или следователей в мире, где правила вежливости не слишком
соблюдаются.
Но в его взгляде не было никакой подавленности или пристыженности, или
надменности, или уклончивости. Наоборот, взгляд этот стал даже более ясным, чем мне
помнилось, будто теперь навеки был обращен в дальние пределы, куда прежде устремлялся
лишь изредка.
- Если хотите, могу предложить вам охлажденный портвейн, - сказал Барли и
посторонился, открывая мне доступ в комнату. Посмотрел на меня в упор, когда я проходил
мимо, а потом закрыл дверь и заложил засов.
Но так и не улыбнулся.
Его настроение оставалось для меня загадкой. Ощущение было такое, что я сумею хоть
что-то понять в нем, только если он сам мне скажет. Или, формулируя по-другому, что я уже
сумел понять в нем все, доступное моему пониманию. Прочее же - бесконечность.
Стулья были тоже укрыты простынями, но он сдернул их и сложил, словно свое
постельное белье. Я давно уже заметил, что люди, побывавшие в тюрьме, очень долго не в
состоянии стряхнуть с себя гордость.
- Что вам нужно? - спросил он, наливая нам по рюмке из бутылки.
- Мне поручили подвязать концы, - сказал я. - Получить от вас кое-какие ответы. И
гарантии. И дать вам гарантии... - Я запутался. - Если мы можем помочь, - добавил я. -
Если вы в чем-то нуждаетесь. Договориться кое о чем на будущее и так далее.
- Все необходимые гарантии у меня уже есть, спасибо, - сказал он вежливо,
зацепившись за единственное слово, привлекшее его внимание. - Они сделают все, но в свое
время. Я обещал молчать. - Наконец он улыбнулся. - Я последовал вашему совету, Гарри, и
стал влюбленным на расстоянии, как вы.
- Я побывал в Москве, - сказал я, изо всех сил стараясь найти стержень для нашего
разговора. - Посещал те места. Видел тех людей. Ездил под своей настоящей фамилией.
- Какой? - спросил он с той же вежливостью. - Как ваша фамилия?
- Палфри, - ответил я, обойдясь без "де".
Он улыбнулся не то сочувственно, не то умудренно.
- Служба направила меня туда поискать вас. Неофициально-официально, если можно
так выразиться. Расспросить о вас русских. Словом, подвязать концы. По нашему мнению,
настало время выяснить, что с вами случилось. Проверить, нельзя ли помочь.
И убедиться, что они соблюдают правила, мог бы я добавить. Что никто в Москве не
собирается рубить сук, на котором сидим мы все. Ни дурацкой утечки информации, ни
публичных трюков.
- Но я же сообщил вам, что со мной случилось, - сказал он.
- В ваших письмах Уиклоу, Хензигеру и другим?
- Да.
- Ну, естественно, мы поняли, что письма эти писались под нажимом, если вообще их
писали вы. Вспомните письмо бедняги Гёте!
- Чушь, - сказал он. - Я написал их по собственной инициативе.
Я подобрался поближе к тому, что мне поручили ему сказать, а также и к своему
"дипломату".
- С нашей точки зрения, вы вели себя очень благородно, - сказал я, вынув папку и
расстегнув ее у себя на коленях. - Под нажимом говорит каждый, и вы не составили
исключения. Мы благодарны за то, что вы сделали для нас, и понимаем, чего это стоило вам.
И профессионально, и лично. Мы хотим, чтобы вы получили полную компенсацию.
Естественно, на определенных условиях. Сумма может быть весьма порядочной.
Где он научился так смотреть на меня? Отгораживаться с таким спокойствием?
Вызывать напряжение в других, а самому оставаться невозмутимым?
Я прочел ему условия, почти такие же, как и для Ландау, только прямо наоборот.
Оставаться за пределами Соединенного Королевства и не приезжать туда, не получив
предварительно нашего согласия. Полное и окончательное удовлетворение всех претензий,
его вечное молчание, гарантированное полудюжиной способов. И много денег - подпишите
вот тут - при условии, неизменном и единственном условии, что он будет держать язык за
зубами.
А он не подписал. Тема эта ему уже приелась, и он отмахнулся от внушительной ручки.
- Да, кстати, а что вы сделали с Уолтом? Я привез ему шапку. Что-то вроде грелки на
чайник в тигриную полоску. Только не помню, куда я сунул чертову штуку.
- Если вы пришлете ее мне, я позабочусь, чтобы он ее получил.
Он уловил мой тон и грустно мне улыбнулся.
- Бедняга Уолт! Они его вышибли, а?
- В нашей профессии мы рано выходим в тираж, - сказал я, но в глаза ему посмотреть
не смог и переменил тему. - Полагаю, вы знаете, что фирму ваши тетушки продали "Люпус
букс"?
Он засмеялся, правда, не прежним своим буйным смехом, но тем не менее смехом
свободного человека.
- Джумбо! Старый черт! Обдурил Священную Корову. Тут он неподражаем!
Но он сразу освоился с этой мыслью, и, казалось, ему доставила удовольствие
неизбежность случившегося. Я, как и все в нашей профессии, боюсь людей с правильными
инстинктами.
Но его спокойствие подействовало на меня благотворно. Он словно бы обрел
вселенскую терпимость.
Она приедет, сказал он мне, глядя на море. Они обещали, что она приедет.
Не теперь. И в срок, выбранный ими, а не Барли. Но приедет - никаких сомнений у
него не было. Может быть, в этом году, или в будущем, сказал он. Как бы то ни было, в
горообразном брюхе русской бюрократии что-то всколыхнется и породит мышку
сострадания. Никакие сомнения его не терзали. Не сразу, но это произойдет. Так ему
обещали.
- Своих обещаний они не нарушают, - заверил он меня столь непоколебимо, что
возразить ему было бы пределом черствости с моей стороны. Но что-то еще помешало мне
выразить мой обычный скептицизм. Снова Ханна. Она молила меня оставить его
человечность неприкосновенной, а не губить, как было с ней. "Ты думаешь, что люди не
меняются, раз сам ты не меняешься, - как-то сказала она мне. - Ты чувствуешь себя
уверенно, только когда разочаровываешься".
Я предложил ему пойти куда-нибудь поужинать, но он словно не услышал. Он стоял у
высокого окна и смотрел на огни порта, а я смотрел на его спину. Та же самая поза, которую
он принял, когда мы первый раз беседовали с ним здесь, в Лиссабоне. Та же рука, держащая
рюмку чуть на отлете. Та же поза, что и на острове, когда Нед крикнул ему, что победа
осталась за ним. Но только теперь он стоял выпрямившись. Видимо, он заговорил со мной,
но осознал я это не сразу. Он уже видит, как их теплоход прибывает из Ленинграда, сказал
он. Он уже видит, как она сбегает по трапу ему навстречу, а рядом с ней ее дети. Он сидит с
дядей Матвеем под развесистым деревом в парке возле его дома, где сидел с Недом и
Уолтером в дни своего возмужания. Он слушает, как Катя переводит героические рассказы
Матвея о стойкости. Он лелеял все надежды, которые я похоронил вместе с собой, когда
выбрал надежную крепость бесконечного недоверия, когда предпочел ее опасной тропе
любви.
Мне удалось уговорить его, и мы пошли ужинать, и он по доброте душевной позволил
мне заплатить. Но купить у него еще хоть что-то не удалось: он ничего не подписал, он
ничего не принял, он ни в чем не нуждался, он ни в чем не уступил, он был чист от всех
долгов и без малейшей злобы желал, чтобы мы всем скопом отправились к дьяволу.
Но в нем была чудесная безмятежность. Никакой резкости. Он щадил мои чувства,
пусть вежливость и не позволяла ему осведомиться, каковы они. Я никогда ничего не
говорил ему про Ханну и понял, что теперь уж так и не скажу: я ведь остался прежним, а у
нового Барли никакого сочувствия мои признания не вызвали бы.
Что до остального, он как будто счел необходимым принести мне в дар свою историю,
чтобы я не вернулся к моим хозяевам с совсем уж пустыми руками. Он увел меня к себе
домой, уговаривая меня выпить на сон грядущий, и убеждал, что я ни в чем не виноват.
И рассказывал. Ради меня. Ради себя. Рассказывал и рассказывал. Свою историю,
совсем так, как я пытался изложить ее здесь для вас - не только с нашей точки зрения, но и с
его. Он продолжал говорить, пока не рассвело, а когда я уходил в пять утра, сказал, что,
пожалуй, докончит красить стену, а спать ляжет уже потом. Ему еще стольким нужно
заняться. Ковры. Занавески. Книжные полки.
- Все будет хорошо, Гарри, - заверил он меня, провожая к двери. - Так им и передайте.
Шпионаж - это ожидание.
Имеются в виду персонажи романа Р.Л.Стивенсона "Странная история доктора Джекила и мистера Хайда".
(Здесь и далее примечания редактора.)
Бесконечная тяжба из-за наследства, составляющая стержень романа Ч.Диккенса "Крошка Доррит"
Протяжная народная песня (порт.)
Олдермастон - городок, где находится английский научно-исследовательский центр атомного оружия и где
неоднократно проводились марши протеста "Движения за ядерное разоружение"
Печерин Владимир Сергеевич (1807 - 1885) - русский общественный деятель, философ, поэт, утопический
социалист. В 1835 г. - профессор греческой филологии Московского университета. С 1836 г. - эмигрант. В 1840
г. принял католичество. Жил в английских монастырях, сохраняя интерес к социально-философским проблемам
и русскому освободительному движению
Здесь: биографические сведения (лат.)
Сыщик, сквозной персонаж детективных романов английской писательницы Дороти Сойерс
Здесь: разумное животное (франц.)
Паштет (франц.)
Ротмистр (нем.)
Здесь проводится параллель с политическим и военным деятелем Робертом Клайвом (1725 - 1774),
прозванным "Клайв Индийский" за то, что он активно содействовал закреплению английского господства над
Индией. Будучи весьма неразборчив в средствах для достижения своих целей, он в конце жизни привлекался к
суду за злоупотребление служебным положением
"Доктор Стрейнджлав, или Как я научился не волноваться и полюбил бомбу" - антивоенная комедия,
поставленная в 1963 году американским режиссером Стэнли Кубриком
"На последнем дыхании" - первый полнометражный фильм Жана Люка Годара
Эдуард Морган Форстер (1879 - 1970) - английский писатель, автор психологических романов на
семейно-бытовые и моральные темы
Полностью: тайцзиюань - китайская гимнастика
Здесь: в чистом виде (франц.)
Государственный английский флаг
"Беовульф" - древний англосаксонский эпос
Большой концертный зал в Лондоне на восемь тысяч мест
Бенедикт Арнольд (1745 - 1801) - американский генерал. Во время Войны за независимость предательски
перешел на сторону англичан и воевал в рядах английской армии против соотечественников. Шерли Темпл
(род. в 1928 г.) - американская кинозвезда. В 50-х годах и позже занималась политической деятельностью,
разделяя крайне правые взгляды
Гурки (или гуркхи) - войсковые формирования (в основном из непальского племени гурков) в
англо-индийской армии
До бесконечности (лат.)
Закладка в соц.сетях
