Жанр: Триллер
Скованный ночью
...самого себя за измену своим
принципам и на бога за смерть Кармелиты от родов шестнадцать лет назад и болезнь
Тоби.
Я чувствовал - нет, знал, - что часть этой ярости (в чем Мануэль не
дерзнул бы признаться даже самому себе)
направлена на Тоби, милого Тоби. Мануэль беззаветно любил сына, но Тоби страшно
затруднял ему жизнь. Не зря говорят,
что любовь - это обоюдоострый меч. Любовь может сшивать сердечные раны,
соединять души, но может резать в кровь,
ранить и убивать.
Мануэль пытался овладеть собой, зная, что мы смотрим на него, но
проиграл битву. Боковая стенка холодильника
была покорежена ударом дубинки, однако этого было слишком мало, чтобы он
почувствовал удовлетворение и разрядил
душившую его злобу. Пару минут назад я считал, что вот-вот взорвется Бобби, но
взорвался Мануэль. Его ярость
направилась не на Бобби, не на меня., а на стеклянные дверцы горки. Он выбил их
дубинкой, а затем смел с полок любимый
вустерский фарфоровый сервиз моей матери. Чашки, блюдца, хлебная доска,
десертные тарелки, салатница, масленка,
сахарница и молочник с грохотом полетели на пол. Фарфоровая шрапнель барабанила
по раковине и ножкам стульев. Рядом
с горкой стояла микроволновая печь. Мануэль ударил по ней дубинкой раз, другой,
третий, четвертый, но смотровое
окошко, сделанное из твердой пластмассы, не разбилось. От удара печь включилась,
заработал таймер; если бы мы
предвидели это и запаслись пакетом "Реденбахера", к тому моменту, когда Мануэль
выпустил пар, мы могли бы
полакомиться готовой воздушной кукурузой. Затем Мануэль сбросил с плиты
металлический чайник, схватил тостер и с
маниакальной энергией видеозлодея из компьютерной игры швырнул его на пол, по
которому еще со звоном катился
чайник. Он пнул тостер ногой; тот полетел в угол, подвывая, как испуганный
щенок, и таща за собой шнур, похожий на
хвостик. И только тут Мануэль пришел в себя.
Он стоял посреди кухни, ссутулив плечи и нагнув голову. Веки Мануэля
были тяжелыми, словно он только что
очнулся после долгого сна, рот сжался, дыхание стало хриплым. Он озирался вокруг
так, будто был сбит с толку, и
напоминал быка, гадающего, куда подевался этот проклятый красный плащ.
Став свидетелем приступа разрушительной злобы, я ждал, что увижу в
глазах Мануэля демонический желтый
блеск, но не заметил ничего подобного. В его взгляде читались лишь гнев,
ошеломление, тоска и печаль. Если он и
"превращался" в нечто меньшее, чем человек, то еще не зашел так далеко, чтобы
его выдавало животное сверкание глаз.
Глаза безымянного помощника, с опаской следившего за происходящим, были
черными, как окна в заброшенном
доме, но глаза Фрэнка Фини горели, словно у святочной тыквы с фонарем внутри, и
были полны угрозы. Хотя этот блеск
был непостоянным, приходил, уходил и приходил снова, читавшаяся во взгляде
дикость светилась, как маяк. Сзади Фини
освещала горевшая в столовой свеча; лицо находилось в тени, но глаза сверкали
так, словно свет проходил через его череп и
вырывался из глазниц.
Я боялся, что учиненный Мануэлем погром может заразить его подчиненных,
что "превращаются" все трое и что у
них вот-вот начнется припадок безумия. Тогда мы с Бобби оказались бы в окружении
стаи созданных с помощью высоких
технологий кровожадных вервольфов. А так как мы сдуру не догадались заранее
обзавестись магическими ожерельями или
серебряными пулями, нам пришлось бы обороняться с помощью потускневшего тяжелого
чайного сервиза моей матери,
вынув его из стоявшей в чулане коробки и для повышения убойной силы отполировав
мягкой тряпочкой с препаратом
"Райт".
Теперь же мне казалось, что угрозу представляет лишь Фини, но вервольф
с заряженным револьвером - вурдалак
другого калибра; такой тип стоил целой стаи. Фрэнк трясся, обливался потом,
вдыхал со свистом и выдыхал со стоном. Он
был так возбужден, что прокусил себе губу, и теперь его зубы и подбородок были
красными от крови. Он держал пистолет
обеими руками, нацелившись в пол, но безумные глаза искали цель, перебегая с
Мануэля на меня, второго помощника,
Бобби и снова на Мануэля. Если бы Фини решил, что мишенями являемся все мы, он
мог бы убить всех четверых, даже
если бы его дружки и успели открыть ответный огонь.
Я наконец осознал, что Мануэль разговаривает с Фини и вторым
помощником. Меня на время оглушил стук
собственного сердца. Мануэль негромко и монотонно повторял:
- ..дело сделано, мы закончили, закончили с этими ублюдками, Фрэнк,
Гарри, пошли, все, уходим, эти подонки не
стоят пули, пошли работать, пошли, пошли отсюда...
Казалось, голос Мануэля успокаивал Фини так же, как ритмичные
заклинания завораживают кобру. Блеск в его
глазах то появлялся, то исчезал, но теперь отсутствовал дольше и не был таким
ярким.
Фини перехватил револьвер в одну руку, затем сунул его в кобуру,
удивленно поморгал, почувствовав вкус крови,
вытер губы рукой и непонимающим взглядом уставился на красное пятно на ладони.
Когда Фрэнк Фини вышел из кухни в коридор, второй помощник, наконец
обретший имя, был уже в холле.
Мануэль последовал за ними, а я обнаружил, что иду за Мануэлем, хотя и на
расстоянии.
Они утратили свою гестаповскую ауру и выглядели слабыми и усталыми, как
трое мальчишек, которые с
увлечением играли в копов, вконец вымотались и теперь тащатся домой, чтобы
выпить чашку шоколада, вздремнуть, а
затем нацепить на себя новые костюмы и пойти играть в пиратов. Они выглядели
такими же потерянными, как
похищенные дети.
Когда Фрэнк Фини и Гарри Х вышли на крыльцо, я догнал Мануэля в холле и
сказал ему:
- Ну что, убедился?
Он остановился у двери и повернулся ко мне лицом, но ничего не ответил.
Мануэль еще сердился и в то же время
был сбит с толку. Через секунду гнев окончательно утих, и глаза Мануэля стали
озерами скорби.
- Фини, - сказал я, хотя шел за Мануэлем совсем не из-за него. -
Убедился, что он "превращается"? Этого ты
отрицать не станешь, правда?
- Есть лекарство. Скоро мы его получим.
- Он на краю. Что будет, если лекарство опоздает?
- Тогда мы займемся им сами. - Он сообразил, что все еще держит
дубинку, и сунул ее в петлю на ремне. - Фрэнк -
один из наших. Мы сумеем успокоить его.
- Он мог убить меня. Меня, Бобби, тебя, всех нас.
- Оставь это дело, Сноу. Я не буду повторять дважды. Сноу. Не Крис.
Разгром дома друга поставил все точки над i в
слове finita "Кончено (ит.).".
- Может быть, похититель - тот самый парень из новостей, - сказал я.
- Какой парень?
- Который крадет ребятишек. Троих, четверых, пятерых маленьких детей. А
потом разом сжигает их.
- Он тут ни при чем.
- Откуда ты знаешь?
- Это Мунлайт-Бей.
- Не все плохие парни плохи потому, что они "превращаются".
Он уставился на меня, приняв эту реплику на свой счет. Я приступил к
незаконченному делу.
- Тоби - замечательный парнишка. Я люблю его. Меня волнует его судьба.
Это страшный риск. Но я надеюсь,
Мануэль, что в конце концов все закончится хорошо. Надеюсь от души. По крайней
мере, для него.
Он замешкался, но все же сказал:
- Сноу, предупреждаю в последний раз. Держись от этого дела подальше.
Какое-то мгновение я смотрел вслед человеку, уходившему из моего
разгромленного дома в мир, который был
разбит, как фарфор моей матери. У тротуара стояли две патрульные машины; Мануэль
сел в одну из них.
- Заходи как-нибудь, - сказал я так, словно он мог меня слышать. - У
меня еще есть бокалы и тарелки, которые ты
можешь разбить. Выпьем по стаканчику пива, а потом ты разобьешь телевизор,
порубишь топором мебель и, если
приспичит, помочишься на ковер. Я приготовлю сырную запеканку, и мы изрядно
повеселимся. Устроим праздник.
Хотя день был хмурым, темным и пасмурным, у меня защипало глаза. Я
закрыл дверь.
Когда любимый человек умирает или, как в данном случае, исчезает
навсегда, я неизменно превращаю боль в
шутку. Даже в ту ночь, когда мой горячо любимый отец умирал от рака, я
развлекался импровизациями на тему смерти,
гробов и разрушений, причиняемых болезнью. Если бы я дал волю скорби, то пришел
бы в отчаяние. А потом стал бы
жалеть себя и окончательно расклеился. Жалость к себе вызвала бы мысли о том,
кого и чего я лишен, об ограничениях, с
которыми мне придется мириться всю жизнь, о моем вынужденном ночном
существовании... В конце концов я
действительно стал бы тем уродом, которым в детстве меня дразнили злые
мальчишки. Нелюбовь к жизни всегда казалась
мне святотатством. Но чтобы любить ее и в мрачные времена, нужно найти красоту в
трагедии, красоту, которая на самом
деле всегда присутствует в ней; мне она открывается через юмор. Можете считать
меня черствым и даже бездушным за то,
что я вижу смешное в потере и смеюсь на похоронах, но мертвых можно чтить со
смехом и любовью, как мы чтили их при
жизни. Должно быть, сам господь велел нам смехом выражать боль, потому что
подмешал в глину, из которой создал
Вселенную, изрядное количество абсурда. Должен признаться, я безнадежен во
многих отношениях, но пока у меня
сохраняется чувство юмора, я не совсем конченый человек.
Я быстро осмотрел кабинет, оценивая нанесенный ему ущерб, выключил свет
и тем же маршрутом вернулся к
двери гостиной. Разрушений было меньше, чем от визита Вельзевула, взявшего в аду
пару отгулов, но столько же, сколько
бывает во время среднего полтергейста.
Бобби уже выключил свет в столовой и при свечах наводил порядок на
кухне, сметая осколки в совок и ссыпая их в
большой бумажный мешок.
- Ты очень хозяйственный, - сказал я, присоединяясь к уборке.
- Думаю, в прежней жизни я был домоправителем у какой-нибудь
венценосной особы.
- Какой именно?
- У русского царя Николая II.
- В таком случае ты плохо кончил.
- А потом возродился в теле Бетти Грэбл.
- Кинозвезды?
- Малый, другой Бетти Грэбл нет на свете.
- Я обожал тебя в "Мама носила трико".
- Спасибо. Но снова стать мужчиной очень приятно. Закрывая первый
мешок, пока Бобби открывал второй, я
сказал:
- Меня надо было как следует вздуть.
- За что? За то, что я прожил множество жизней, а ты только одну?
- Он приходил сюда надрать мне задницу, хотя на самом деле хотел
надрать ее себе.
- В таком случае он извращенец.
- Как ни горько, но ты прав. Он моральный извращенец.
- Малый, в минуты гнева ты выражаешься очень туманно.
- Он знает, что подвергает Тоби смертельному риску, и ест себя поедом,
хотя и не признается в этом. Бобби
вздохнул:
- Мне жаль Мануэля. Честное слово. Но он пугает меня больше, чем Фини.
- Фини "превращается", - сказал я.
- Собаке - собачья смерть. Но Мануэль пугает меня, потому что он стал
таким без "превращения". Понимаешь?
- Понимаю.
- Думаешь, это правда - насчет вакцины? - спросил Бобби, возвращая
помятый тостер на буфет.
- Ага. Но будет ли эта вакцина действовать так, как они думают?
- У них ничто не действует так, как задумано.
- Но зато действует второе, - напомнил я. - Психологический взрыв.
- Птицы.
- Может быть, койоты.
- Я бы распустил сопли, - сказал Бобби, - если бы не знал, что вирус
твоей ма - только часть проблемы.
- "Загадочный поезд", - пробормотал я, вспомнив о мерзости в костюме
Ходжсона, трупе Делакруа, завещании на
аудиокассете и коконах.
Тут кто-то позвонил в дверь, и Бобби проворчал:
- Если они хотят войти и перевернуть все вверх дном, скажи им, что у
нас новые правила. Сто долларов залога и
галстук на каждом.
Я вышел в холл и выглянул в мозаичное окно. Человек, стоявший на
крыльце, был огромным, как дуб,
вытащивший корни из земли, поднявшийся по лестнице и позвонивший в дверь, чтобы
потребовать три пуда удобрений.
Я открыл дверь и отступил в тень, пропуская гостя. Рузвельт Фрост был
высок, мускулист, черен и исполнен такого
достоинства, которое могло бы превратить маску Тапи в маску Мельпомены. Он
вошел, держа на сгибе левой руки палевосерую
кошку Мангоджерри, и закрыл за собой дверь.
Голосом, которому не было равных по глубине тона, мягкости и
музыкальности, он сказал:
- Добрый день, сынок.
- Спасибо за приход, сэр.
- Ты снова навлек на себя беду.
- На меня хорошо держать пари.
- Много смертей впереди, - мрачно сказал Фрост.
- Сэр?
- Так говорит кошка.
Я посмотрел на Мангоджерри. Она устроилась на огромной руке Рузвельта
так уютно, словно была без костей.
Кошка могла бы сойти за муфту (будь Рузвельт человеком, способным носить муфты),
если бы не зелено-золотистые глаза,
в которых горел безошибочно узнаваемый ум.
- Много смертей, - повторил Рузвельт.
- Чьих?
- Наших.
Мангоджерри не отводила взгляда.
Рузвельт сказал:
- Кошки знают правду.
- Но не всю.
- Кошки знают, - стоял на своем Фрост. Глаза Мангоджерри казались
полными печали.
Глава 20
Рузвельт посадил Мангоджерри на один из кухонных стульев, чтобы кошка
не порезала лапы об осколки фарфора,
еще валявшиеся на полу. Хотя Мангоджерри, сбежавшая из Уиверна и выведенная в
генетических лабораториях, умна так
же, как мой дорогой Орсон или средний участник телевикторины "Колесо Фортуны", и
намного умнее политических
советников Белого дома за последнее столетие, тем не менее в ней достаточно
кошачьего, чтобы просыпаться и тут же
засыпать снова даже (если верить ее предсказаниям) накануне Судного дня, до
которого нам едва ли удастся дожить.
Может, Рузвельт и прав: кошки знают многое, но они не страдают избытком
воображения и слабыми нервами.
Если уж говорить о знаниях, то Рузвельт и сам знает больше многих.
Знает американский футбол, потому что в 60х
и 70-х был главным украшением футбольного поля и получил у спортивных
журналистов прозвище Кувалда. Теперь, в
шестьдесят три года, он преуспевающий бизнесмен, владеющий магазином мужской
одежды, а также минимум половиной
акций местной гостиницы и "Кантри-клуба". Кроме того, он много знает о море и
яхтах, живя на борту 18-метровой
"Ностромо", которая стоит на дальнем краю бухты Мунлайт-Бея. И конечно, может
разговаривать с животными лучше
доктора Айболита: это бесценный талант для жизни в здешнем Диснейленде Эдгара
По.
Рузвельт настоял на том, что поможет нам ликвидировать остатки
разгрома. Хотя было странно заниматься
уборкой бок о бок с легендой мирового спорта и наследником святого Франциска
Ассизского, тем не менее мы вручили ему
пылесос.
Мангоджерри, разбуженная воем, подняла голову, выразила неудовольствие,
показав зубы, а затем снова уснула.
Моя большая кухня в присутствии Рузвельта Фроста кажется маленькой даже
тогда, когда он не орудует
пылесосом. У него рост метр девяносто пять, чудовищная шея, плечи, грудь, спина
и руки; невозможно представить себе,
что он вышел из такой хрупкой вещи, как материнская утроба; его скорее вытесали
из глыбы гранита, отлили в форме или
собрали на тракторном заводе. Рузвельт выглядит моложе своего возраста: на его
висках лишь несколько седых волосков.
Он преуспевал на футбольном поле благодаря не столько своим размерам, сколько
мозгам; в шестьдесят три года он почти
так же силен, как прежде, а умен намного больше, потому что относится к тем
людям, которые учатся всю жизнь.
И пылесосом орудует как сукин сын. Вскоре мы объединенными усилиями
привели кухню в относительный
порядок.
Но я боялся, что она никогда не станет прежней. В горке уцелела лишь
одна полка с остатками вустерского
фарфора. Зрелище было печальное - моя мать любила кофейные чашки, расписанные от
руки яблоками и сливами,
десертные тарелки с ягодами черники и грушами... Любимые вещи матери были не ею
самой, а всего лишь вещами; и тем
не менее, хотя нам хочется верить, что воспоминания так же вечны, как гравировка
на стали, даже самые теплые и
любовные из них пугающе эфемерны. Детали забываются, и лучше всего мы запоминаем
то, что связано с местами и
вещами; память реализуется в форме, весе и плотности реальных предметов и
воскресает при прикосновении к ним.
Но будничный сервиз уцелел, и пока Рузвельт расставлял на кухонном
столе чашки и блюдца, я сварил кофе.
Бобби обнаружил в холодильнике большую коробку, в которой хранились мои
любимые булочки с орехами и
корицей, и воскликнул:
- Carpe crustulorum!
- Что это? - спросил Фрост.
- Лучше не спрашивайте, - посоветовал я.
- Лови печенье, - перевел Бобби.
Я принес из гостиной пару подушек и положил их на стул, чтобы
Мангоджерри - сразу проснувшаяся - могла
усесться повыше и принять участие в пирушке.
Пока Рузвельт отламывал куски булочки и обмакивал их в блюдце с налитым
для кошки молоком, пришла Саша,
закончившая свое таинственное "дело". Рузвельт называет ее дочкой. И хотя иногда
он говорит нам с Бобби "сынок", но
Сашу ценит так высоко, что и в самом деле охотно удочерил бы ее. Я стоял за
спиной Рузвельта, когда он обнял Сашу и
поднял ее в воздух. Она утонула в этих медвежьих объятиях, как будто была
маленькой девочкой; виден был только носок
ее туфли, повисший в дюйме от пола.
Саша принесла из столовой свой табурет, поставила его между мной и
Бобби, потрогала пальцем рукав гавайки и
сказала:
- Потрясная рубашка.
- Спасибо.
- Я видела Доги, - сообщила Саша. - Он собирает снаряжение. Сейчас..,
начало четвертого. Мы должны быть
готовы, как только стемнеет.
- Снаряжение? - переспросил Бобби.
- У Доги есть очень хорошая техника.
- Мы должны быть готовы к любым случайностям.
- Случайностям? - Бобби обернулся ко мне. - Брат, судя по лексике, ты
спишь с агентом ФБР?
- Снаряжение нам понадобится, - обратился я к Саше. - Здесь был Мануэль
с двумя подручными и конфисковал
наше оружие.
- Перебили фарфор, - вставил Бобби.
- Поломали мебель, - добавил я.
- И пнули тостер, - закончил Бобби.
- Мы можем рассчитывать на Доги, - сказала Саша. - А тостер чем
виноват? Бобби пожал плечами:
- Он был маленький и беззащитный. Мы сидели - четыре человека и одна
серая кошка, - ели, пили и составляли
стратегические планы при свечах.
- Саrре crustulorum, - сказал Бобби. Саша помахала в воздухе вилкой и
ответила:
- Carpe furcam "Лови вилку (лат.).".
Бобби поднял чашку, как будто произносил тост, и сказал:
- Carpe coffeum "Лови кофе (лат.).".
- Конспираторы, - пробормотал я.
Мангоджерри следила за ними с пристальным интересом.
Рузвельт, изучавший кошку так же, как кошка изучала нас, сказал:
- Она думает, что вы странные, но забавные.
- Странные, вот как? - спросил Бобби. - Не думаю, что людям свойственна
привычка гоняться за мышами, а потом
есть их.
Рузвельт Фрост разговаривал с животными задолго до того, как
лаборатории Уиверна подарили нам четвероногих
граждан, возможно, более сообразительных, чем их создатели. Насколько я знаю,
его единственной странностью является
вера в то, что мы можем общаться с обычными животными, а не только с теми, кто
был создан с помощью генной
инженерии. Он не заявляет, что был похищен инопланетянами, которые тщательно
изучали строение его заднего прохода,
не рыщет по лесам в поисках снежного человека или теленка Синего Буйвола, не
пишет роман, диктуемый ему духом
покойного Трумэна Капоте, и не носит шляпу из алюминиевой фольги, чтобы помешать
микроволновому чтению его
мыслей Американским союзом торговцев бакалейными товарами.
Рузвельт научился общению с животными у женщины по имени Глория Чан в
Лос-Анджелесе несколько лет назад
после того, как она помогла ему наладить диалог с его любимым псом, покойным
Слупи. Глория рассказала Рузвельту
подробности его быта и привычек, которые не могла знать. Их знал лишь Слупи и,
видимо, сообщил ей.
Рузвельт говорит, что для общения с животными не нужно никакого
специального таланта или психических
особенностей. Он считает, что мы все обладаем такой способностью, но подавляем
ее; самыми сложными препятствиями на
этом пути являются сомнения, цинизм и предвзятое мнение о том, что возможно, а
что нет.
После нескольких месяцев упорной работы под руководством Глории Чан
Рузвельт начал понимать мысли не
только Слупи, но и других домашних и диких животных. Он хочет научить этому
меня, и я собираюсь попробовать. Ничто
не доставило бы мне большего удовольствия, чем понимание Орсона; мой
четвероногий брат за последнюю пару лет
слышал от меня многое, но я не слышал от него ни слова. Уроки Рузвельта либо
откроют мне путь к чуду, либо заставят
меня почувствовать себя легковерным дураком. Как любому человеческому существу,
мне не занимать глупости и
легковерия, так что я ничего не потеряю.
Бобби привык за глаза посмеиваться над этими "тет-а-тет" и приписывать
их травмам головы, полученным
Фростом на футбольном поле; однако в последнее время он, кажется, готов
отказаться от своего скептицизма. События в
Уиверне научили его многому, и главный урок заключается в следующем: хотя наука
может усовершенствовать людской
род, есть вещи, с которыми не под силу справиться ни биологам, ни физикам, ни
математикам.
Орсон привел меня к Рузвельту больше года назад: инстинкт подсказывал
ему, что это человек особый. Некоторые
уивернские кошки и бог знают, какие животные, сбежавшие из лабораторий, тоже
искали Рузвельта и что-то шептали ему
на ухо. Орсон - исключение. Он приходит к Фросту в гости, но не общается с ним.
Рузвельт называет его Старым Собачьим
Сфинксом, немым псом и молчаливым Лабрадором.
Я думаю, что ма принесла мне Орсона с некоей тайной целью, что-то
подделав в лабораторных записях, после чего
щенка сочли мертвым. Может быть, Орсон боялся, что тот, кто узнает об этом,
захочет силой вернуть его обратно в
лабораторию. Может быть, именно поэтому в присутствии других людей (кроме меня,
Саши и Бобби) он прикидывается
славным старым псом, этаким рубахой-парнем. Но чтобы не оскорблять Рузвельта
недоверием, Орсон предпочитает
молчать, как брюква. Брюква с хвостом.
Однако Мангоджерри, сидевшая на стуле и паре подушек и чинно евшая
кусочки булки, вымоченные в молоке, не
притворялась обычной кошкой. Когда мы пересказывали события, происшедшие за
последние двенадцать часов, она с
интересом следила за нашей беседой. Когда кошка слышала то, что казалось ей
удивительным, ее зеленые глаза
расширялись, а если она была шокирована, то либо отворачивалась, либо откидывала
голову, словно хотела сказать:
"Малый, ты хлебнул лишнего или таким уродился?" Иногда она улыбалась. Чаще всего
это случалось тогда, когда мы с
Бобби описывали сказанные или сделанные нами глупости, и мне казалось, что
улыбается она слишком часто. Когда Бобби
описал то, что мы видели в забрале шлема Ходжсона, Мангоджерри чуть не стошнило,
но ей были свойственны как
кошачий аппетит, так и кошачье любопытство: прежде чем мы закончили рассказ,
Мангоджерри оправилась и приняла от
Рузвельта еще одно блюдце с молоком и crustulorum.
- Мы убедились, что пропавшие дети и Орсон где-то в Уиверне, - сказал я
Фросту, все еще побаиваясь общаться с
кошкой напрямую, что было странно, поскольку с Орсоном я только так и
разговаривал. - Но площадь слишком велика для
поисков. Нам нужна ищейка.
Бобби сказал:
- Так как у нас нет спутника связи, знакомого индейского следопыта или
гончей собаки, которую мы на всякий
случай держали бы в чулане...
Трое из нас с надеждой посмотрели на Мангоджерри.
Кошка встретила мой взгляд, затем взгляд Бобби и наконец, Саши. Она на
мгновение закрыла глаза, словно
обдумывая нашу невысказанную просьбу, а затем обернулась к Рузвельту.
Добрый великан отодвинул тарелку с чашкой, наклонился, поставил правый
локоть на стол, подпер подбородок
кулаком и посмотрел в глаза нашей пушистой гостье.
Спустя минуту, в течение которой я безуспешно пытался вспомнить мелодию
из фильма "Эта проклятая кошка",
Рузвельт промолвил:
- Мангоджерри спрашивает, слышали ли вы то, что я сказал, когда мы
пришли.
- "Множество смертей", - процитировал я.
- Чьих? - просила Саша.
- Наших.
- Кто сказал?
Я указал на кошку.
Мангоджерри сидела важно, как брамин.
Бобби сказал:
- Мы знаем, что там опасно.
- Она говорит не об опасности, - объяснил Рузвельт. - Это.., это что-то
вроде предвидения.
Мы сидели молча и смотрели на Мангоджерри, которая имела вид кошки,
высеченной на египетской пирамиде.
Наконец Саша спросила:
- Вы хотите сказать, что Мангоджерри ясновидящая?
- Нет, - ответил Рузвельт.
- Тогда что вы хотите сказать?
Все еще глядя на кошку, которая теперь смотрела на свечу, словно читала
будущее в чувственном танце пламени,
Рузвельт ответил:
- Кошки знают правду.
Мы обменялись недоуменными взглядами.
- Что именно они знают? - спросила Саша.
- Правду, - ответил Рузвельт.
- Какую?
- Которую знают.
- Какой звук можно издать, хлопая одной ладонью? - задал риторический
вопрос Бобби.
Кошка навострила уши и посмотрела на него так, словно хотела сказать:
"Ну вот, наконец-то ты понял".
- Эта кошка начиталась книг Дипака Чопры, - сказал Бобби.
На лице Саши была написана досада. Та же досада ощущалась в ее голосе.
- Рузвельт...
Когда Фрост пожал массивными плечами, я физически ощутил, что над
столом пронесся кубический фут воздуха.
- Дочка, общение с животными - это не разговор по телефону. Иногда все
ясно как на ладони. А иногда.., загадочно.
- Ну, - промолвил Бобби, - если эта мохнатая мышеловка думает, что у
нас есть некоторые шансы найти Орсона и
ребятишек, то есть ли у нас шансы вернуться сюда живыми?
Рузвельт левой рукой легонько почесал кошку за ухом и погладил по
голове.
- Она говорит, что шанс есть всегда. Безнадежных дел не бывает.
- Значит, пятьдесят на пятьдесят? - спросил я. Рузвельт улыбнулся:
- Мангоджерри говорит, что она не букмекер.
- Значит, - заключил Бобби, - самое худшее, что может с нами случиться,
- это то, что мы все пойдем в Уиверн и
там погибнем. Я был готов к этому с самого начала, так что все в порядке. На
миру и смерть красна. Я готов.
- Я тоже, - сказала Саша.
Рузвельт, как видно, все еще разговаривавший с кошкой, которая
мурлыкала и терлась о его руку, снова прося себя
погладить, спросил:
- А вдруг Орсон и дети там, куда мы не можем войти? Вдруг они в Дыре?
Бобби ответил:
- Правило большого пал
...Закладка в соц.сетях
