Жанр: Триллер
Скованный ночью
...е помешает. - Магнитофон заработал, и я обернулся к нему:
- Ночью ты что-то сказал.
- Думаешь, я помню всю чушь, которую несу?
- Это было на кухне бунгало, рядом с трупом Делакруа.
- Там слишком воняло.
- Ты что-то услышал. Поднял глаза и посмотрел на коконы.
- И сказал: "Должно быть, это у меня в голове".
- Правильно. Но когда я спросил, что ты слышал, ты ответил: "Самого
себя". Что ты имел в виду? Бобби допил
пиво, остававшееся в его бутылке.
- Ты положил кассету в карман. Мы собирались уходить. И тут мне
показалось, что кто-то сказал: "Стой".
- Кто-то?
- Сразу несколько человек. Они сказали хором: "Стой, стой, стой".
- Моррис Уильямс и группа "Зодиаки".
- Ты мог бы быть ди-джеем на "Кей-Бей". Но потом я сообразил.., что все
они были моим голосом.
- Твоим?
- Это трудно объяснить, брат.
- Наверно.
- Я слышал их секунд восемь-десять. И даже позже... Чувствовал, что они
еще говорят, но уже тише.
- Подсознание?
- Может быть. От этого мурашки по телу бегут.
- И что еще они говорили?
- Ну, во всяком случае, они не подговаривали меня принести девственницу
в жертву Сатане или убить папу
римского.
- Только "стой, стой, стой", - сказал я. - Как закольцованная лента.
- Нет, скорее как настоящие голоса по радио. Сначала я подумал, что они
раздаются.., откуда-то из бунгало.
- Ты поднял фонарь и осветил потолок, - напомнил я. - Коконы.
В глазах Бобби отражался слабый свет лампочки, горевшей внутри
магнитофона. Он не отводил взгляда, но
молчал.
Я тяжело вздохнул.
- Мне кое-что пришло в голову. После того как я позвонил тебе из
Мертвого Города, мне стало неуютно под
открытым небом. Поэтому, прежде чем позвонить Саше, я решил зайти в бунгало, где
я не буду так на виду.
. - И из всех домов выбрал именно этот? С телом Делакруа на кухне. И
коконами.
- Вот об этом я и думаю, - сказал я.
- Ты тоже услышал голоса? Типа "входи, Крис, входи, садись, будь как
дома, скоро мы вылупимся, входи,
присоединяйся к компании"?
- Никаких голосов, - сказал я. - По крайней мере, тех, о которых я
догадывался бы. Но едва ли я выбрал этот дом по
чистой случайности. Может быть, что-то заставило меня войти именно в него, а не
в дом по соседству.
- Психический вудуизм?
- Или песня сирены, которая заставляет неосторожных моряков бросаться в
море.
- Это не сирены, а червяки в коконах.
- Откуда мы знаем, что там червяки?
- Уж, во всяком случае, не щенята.
- Я думаю, мы пришли в это бунгало как раз вовремя. Бобби немного
помолчал, а потом сказал:
- Такая мразь может заставить забыть о веселье весь мир.
- Ага. Я начинаю чувствовать, что мне место в школе для дураков.
Дублирование закончилось. Я положил копию на столик для записи нот,
взял перьевую ручку и спросил:
- Как лучше всего назвать симпатичную песенку в стиле "нео-Баффетт"?
- "Нео-Баффетт"?
- Ее только что написала Саша. В стиле Джимми Баффетта. Южное
бахвальство, беспечный взгляд на жизнь,
солнце, море - но с грустным концом и выводом о необходимости учитывать
реальность.
- "Текила с бобами", - предложил он.
- Годится.
Я написал это название на ярлыке и сунул кассету в пустое гнездо полки,
на которой Саша хранила свои
композиции. Тут было несколько десятков таких кассет.
- Брат, - сказал Бобби, - если понадобится, ты отрубишь мне голову?
- С удовольствием.
- Тогда подожди, пока я не попрошу.
- Конечно. А ты мне?
- Только скажи. Чик - и готово.
- Пока что я чувствую трепет только в животе.
- Думаю, что в данных обстоятельствах это нормально. Я услышал громкий
щелчок, несколько щелчков потише, а
затем безошибочно узнаваемый скрип двери черного хода.
Бобби захлопал глазами.
- Саша?
. Я прошел в освещенную свечами кухню, увидел Мануэля Рамиреса в форме
и понял, что эти звуки издавал
полицейский пистолет-отмычка. Мануэль стоял у кухонного стола и сверху вниз
смотрел на мой 9-миллиметровый "глок".
Он увидел его сразу, несмотря на недостаток света. Я положил пистолет на стол,
когда Бобби огорошил меня вестью о
похищении Венди Дульсинеи.
- Дверь была заперта, - сказал я Мануэлю, когда следом за мной на кухню
вошел Бобби.
- Ага, - сказал Мануэль и показал на "глок". - Ты купил его законным
путем?
- Это сделал отец.
- Твой отец был преподавателем литературы.
- Это опасная профессия.
- И где он его купил? - спросил Мануэль, беря пистолет.
- В магазине "Оружие Тора".
- У тебя есть разрешение?
- Будет.
- Это уже не имеет значения.
Тут открылась дверь кухни, выходившая в коридор первого этажа. На
пороге стоял Фрэнк Фини, один из
помощников Мануэля. На мгновение мне показалось, что его глаза подернуты желтым,
как занавески на окнах, за
которыми горит свет, но этот блеск исчез прежде, чем я успел убедиться в его
реальности.
- В джипе Хэллоуэя найдено ружье и пистолет 38-го калибра, - доложил
Фини.
- Вы что, парни, из правых экстремистов? - спросил Мануэль.
- Мы из кружка любителей литературы, - ответил Бобби. - У вас есть
ордер на обыск?
- Оторви кусок бумажного полотенца, и я тебе его выпишу, - сказал шеф
полиции.
За спиной Фини, в другом конце коридора, стоял второй помощник. Его
фигура смутно вырисовывалась на фоне
цветного витража. Полумрак мешал мне узнать этого человека.
- Как ты сюда попал? - спросил я. Мануэль смерил меня долгим взглядом,
напоминая, что он больше мне не друг.
- Что здесь происходит?
- Грубейшее нарушение твоих гражданских прав, - ответил Мануэль с
улыбкой, напоминавшей рану от стилета,
торчащего в животе трупа.
Глава 19
Фрэнк Фини был похож на ядовитую змею без клыков. Но клыки ему не
требовались: он источал яд каждой порой
своего тела. Его глаза были холодными, точными глазами гадюки, рот - щелью. Если
бы из него показался раздвоенный
язык, это не удивило бы даже того, кто видел его впервые в жизни. Еще до
катастрофы в Уиверне Фини считался паршивой
овцой в полицейском стаде и до сих пор оставался таким.
- Шеф, хотите, чтобы мы обыскали дом? - спросил он Мануэля.
- Ага. Но не устраивай погрома. Видишь ли, мистер Сноу месяц назад
потерял отца. Теперь он круглый сирота.
Давай окажем ему снисхождение.
Улыбаясь так, словно увидел вкусную мышку или птичье яйцо, которое
могло бы удовлетворить аппетит рептилии,
Фини повернулся и затопал по коридору к другому помощнику.
- Мы конфискуем все огнестрельное оружие, - сказал мне Мануэль.
- Это законно приобретенное оружие. С его помощью не совершалось
никаких преступлений. Вы не имеете права
отбирать его, - запротестовал я. - Я знаю свои права, предусмотренные Второй
поправкой к Конституции.
Мануэль сказал Бобби:
- Ты тоже думаешь, что я нарушаю закон?
- Ты можешь делать все, что хочешь, - ответил Бобби.
- Твой свихнувшийся на серфинге дружок умнее, чем кажется, - сказал мне
Мануэль.
Пытаясь проверить, насколько Мануэль владеет собой, и определить, есть
ли предел чинимому полицией
беззаконию, Бобби добавил:
- Любой урод и псих со значком всегда может делать, что он хочет.
- Точно, - согласился Мануэль.
Мануэль Рамирес - никак не урод и не псих - на восемь сантиметров ниже,
на пятнадцать килограммов тяжелее и
на двенадцать лет старше меня. В нем очень много испанского: он любит кантри, а
я рок-н-ролл; он говорит по-испански,
итальянски и английски, в то время как я знаю только английский и несколько
латинских поговорок; он интересуется
политикой, а я считаю ее делом скучным и грязным; он прекрасно готовит, а я умею
только есть. Несмотря на эти и многие
другие различия, оба мы любили жизнь, людей, и это делало нас друзьями.
Он много лет был патрульным полицейским, королем ночи, но когда месяц
назад погиб шеф полиции Льюис
Стивенсон, Мануэль занял его место. В том ночном мире, где мы встретились,
Мануэль был светлой личностью, хорошим
копом и хорошим человеком. Однако в последнее время Мунлайт-Бей изменился, и
хотя теперь Мануэль работал днем, он
продал душу ночи и стал не таким, каким был прежде.
- Здесь есть еще кто-нибудь? - спросил он.
- Нет. Я слышал голоса в холле, а затем шаги по лестнице.
- Я получил твое сообщение, - сказал мне Мануэль. - Номер машины. Я
кивнул.
- Вчера вечером у Лилли Уинг была Саша Гуделл.
- Может, это была вечеринка с секс-массажерами, - сказал я.
Мануэль вынул из "глока" обойму и сказал:
- Вы оба появились там перед рассветом. Припарковались у гаража и вошли
с черного хода.
- Нам тоже понадобились массажеры, - сказал Бобби.
- Где вы были всю ночь?
- Изучали каталоги массажеров, - буркнул я.
- Ты разочаровываешь меня, Крис.
- Ты думал, что меня больше интересуют резиновые куклы для секса?
Мануэль ответил:
- Я не знал, что ты подался в гомики.
- Я человек многосторонний.
Другие ответы на его вопросы были бы расценены как проявление страха, а
этого было бы достаточно, чтобы с
тобой начали обращаться как с преступником. Мы оба знали, что в силу известных
причин чрезвычайное положение
никогда не будет объявлено, и хотя вряд ли высшие инстанции призвали бы Мануэля
и его подручных к ответу, Рамирес не
мог быть уверен, что его противозаконные действия останутся без последствий.
Кроме того, он не был бездушным
формалистом и еще сохранял остатки совести. Насмешливые реплики, которые
отпускали мы с Бобби, должны были
напомнить Мануэлю, что его методы незаконны и что, если он начнет давить на нас,
мы будем сопротивляться.
- А я тебя тоже разочаровываю? - спросил Бобби.
- Я всегда знал, что ты собой представляешь, - ответил Мануэль, кладя
обойму в карман.
- Взаимно. Тебе нужно сменить косметику. Как, Крис, должен он сменить
косметику?
- Да. Ему нужен более плотный грим, - ответил я.
- Ага, - сказал Бобби Мануэлю. - А то просвечивают три буквы на лбу.
Мануэль не ответил и засунул мой "глок" за пояс.
- Так ты проверил номер? - спросил я.
- Бесполезно. "Сабурбан" был угнан накануне вечером. Мы нашли его
сегодня брошенным у бухты.
- В нем что-нибудь было?
- Тебя не касается. Крис, я должен сказать тебе две вещи. Меня
заставили прийти к тебе две причины. Держись от
этого дела подальше.
- Это номер один?
- Что?
- Первое из того, что ты хотел сказать? Или просто полезный совет?
- Две вещи мы сможем запомнить, - сказал Бобби. - Но если советов будет
больше, придется записывать.
- Держись от этого дела подальше, - повторил Мануэль, обращаясь ко мне
и игнорируя Бобби. В его глазах не было
сверхъестественного блеска, но от звучавшей в голосе стали по спине бежали
мурашки. - Ты уже использовал все поблажки,
которые я мог тебе дать. Я не шучу, Крис.
Сверху донесся какой-то треск и стук переворачиваемой мебели.
Я шагнул к двери, которая вела в коридор. Мануэль остановил меня,
протянув дубинку и сильно ударив ею по
столу. Хлопок был громким, как выстрел. Рамирес сказал:
- Ты слышал, что я велел Фрэнку не слишком усердствовать. Так что
успокойся.
- Здесь больше нет оружия! - гневно сказал я.
- У такого любителя литературы, как ты, может быть целый арсенал. Мы
должны проверить это ради спокойствия
публики.
Бобби прислонился к буфету и сложил руки на груди. Казалось, он
смирился с нашей беспомощностью и спокоен
как труп. Эта поза могла усыпить подозрения Мануэля, но я знал Бобби лучше и
видел, что он готов взорваться. В правом
ящике буфета лежали ножи, и я был уверен, что он выбрал эту позицию не случайно.
Но этот поединок мы выиграть не могли. А нам надо было сохранить
свободу, чтобы выручить Орсона и
пропавших ребятишек.
Когда наверху раздался звон бьющегося стекла, я пропустил его мимо
ушей, обуздал свой гнев и процедил сквозь
зубы:
- Лилли потеряла мужа. А теперь, возможно, и единственного ребенка. Это
тебя не касается? Ты что, не человек?
- Мне жаль ее.
- И все?
- Если бы я мог вернуть ей мальчика, то сделал бы это. От его слов у
меня волосы стали дыбом.
- Ты говоришь так, словно он уже мертв.., или находится там, куда тебе
нет входа.
Без всяких признаков человечности, которая когда-то была его сущностью,
Мануэль произнес:
- Я уже сказал, держись от этого дела подальше. Шестнадцать лет назад
жена Мануэля Кармелита умерла, рожая
второго ребенка. Ей было всего двадцать четыре. Мануэль, который так и не
женился второй раз, любовно и умело растил
дочь и сына. У его сына Тоби был синдром Дауна. Мануэлю досталось сильнее, чем
многим другим: он понимал, что такое
долг и ответственность. И все же, глядя ему в глаза, я не видел в них и тени тех
чувств, которые делали Мануэля
прекрасным отцом и хорошим полицейским.
- А что с двойняшками Стюартов? - спросил я. Его круглое лицо, скорее
смешливое, чем злобное, обычно теплое
как лето, теперь было холоднее зимы и тверже льда.
- И с Венди Дульсинеей? - не отставал я. Наконец моя осведомленность
вывела его из себя. Голос Мануэля
оставался спокойным, но он постучал концом дубинки по своей правой ладони.
- Послушай меня, Крис. Те, кто знает, что случилось, держат язык за
зубами. Так что успокойся и помалкивай.
Иначе нам придется применить способ Хаймлиха. Понял?
- Конечно. Я понятливый. Угроза убийством. Верно?
- Красиво изложено, - заметил Бобби. - Творчески, не прямо в лоб,
сценически правдиво... А вот игра дубинкой -
это уже штамп. Так играли садистов-гестаповцев в фильмах пятидесятилетней
давности. Без этого образ фашиста был бы
более убедительным.
- Я тебя в бараний рог скручу. Бобби улыбнулся.
- Размечтался.
Казалось, Мануэль вот-вот огреет Бобби дубинкой. Я быстро встал между
ними, надеясь каким-то чудом пробудить
в Мануэле совесть, и сказал:
- Мануэль, если я обращусь к людям и подниму шум, которого ты так
боишься, кто всадит мне пулю в затылок?
Ты?
Его лицо исказилось от искренней боли, но лишь на секунду.
- Я не смогу.
- Очень по-братски. Мне будет куда легче, если это сделает один из
твоих помощников.
- Это будет трудно каждому из нас.
- Но тебе легче, чем мне.
- До сих пор тебя защищал авторитет матери. И то, что когда-то.., ты
был моим другом. Но не испытывай судьбу,
Крис.
- Мануэль, за двенадцать часов украли четверых детей. Не многовато ли?
Четверо за одного Тоби?
Обвинение в том, что он приносит в жертву других детей ради своего
сына, было жестоким, но справедливым.
Лицо Мануэля почернело, как уголь, в глазах застыла ненависть.
- Ага. У меня есть сын, за которого я отвечаю. Дочь. И мать. На мне вся
семья. Мне приходится труднее, чем
такому гомику-одиночке, как ты.
При мысли о том, что когда-то мы были друзьями, меня затошнило.
Вся полиция Мунлайт-Бея была подкуплена теми, кто пытался замолчать
катастрофу. Причины у копов были
разные: у большинства страх, у других ложный патриотизм, у третьих пачки денег
из неподконтрольных сенату статей
финансирования секретных исследований. Более того, их привлекли к поискам
резусов и людей, которые сбежали из
лаборатории больше двух лет назад. В ту ночь многие из них были укушены,
исцарапаны или заражены каким-нибудь
другим способом. Копам грозила опасность "превратиться", и они согласились
участвовать в заговоре, надеясь стать
первыми в очереди, когда будет найдено лекарство, позволяющее бороться с
ретровирусом.
Подкупить Мануэля деньгами было нельзя. Ложным патриотизмом он тоже не
страдал. С помощью страха можно
поставить на колени любого, но в данном случае страх был ни при чем.
Исследования, которые проводили в Уиверне, не только вызвали
катастрофу, но и позволили сделать несколько
крупных открытий. Видимо, некоторые эксперименты дали результаты, которые можно
было использовать для лечения
генетических болезней.
Мануэль продал свою душу в надежде, что один из этих экспериментов
поможет Тоби. И я догадывался, что
несчастный отец мечтает не только об интеллектуальных, но и о физических
изменениях.
Повышение интеллекта было вполне достижимо. Мы знали, что некоторые
уивернские разработки
предусматривали такое и позволяли получить обнадеживающие результаты.
Доказательством был ум Орсона.
- Как поживает Тоби? - спросил я.
За моей спиной раздался негромкий, но ощутимый скрип выдвигающегося
ящика. Ящика с ножами.
Встав между Бобби и Мануэлем, я хотел всего лишь предотвратить
столкновение, а не прикрыть Бобби и дать ему
возможность вооружиться. Мне хотелось сказать другу, чтобы он остыл, но я не
знал, как это сделать, не насторожив
Мануэля.
Кроме того, в некоторых случаях инстинкт Бобби оказывался вернее моего.
Если Бобби считал, что дело кончится
насилием, возможно, его действия были правильными.
Видимо, мой вопрос заглушил скрип ящика; Мануэль не подал виду, что
слышал его.
Отчаянная гордость не смягчила его гнева. Трогательное слилось с
устрашающим.
- Он читает. Лучше. Быстрее. Более осмысленно. Делает успехи в
математике. А что в этом плохого? Разве это
преступление?
Я покачал головой.
Хотя многие люди смеются над внешностью Тоби или дразнят его, он не
лишен привлекательности. Толстая шея,
сутулые плечи, короткие руки и плотные ноги делают его похожим на доброго гнома
из сказок, которыми я зачитывался в
детстве. Нависший покатый лоб, низко посаженные уши, мягкие черты лица и складки
у внутренних уголков глаз придают
Тоби мечтательный вид, полностью соответствующий его кроткой и незлобивой
натуре.
Несмотря на свою неполноценность, Тоби всегда доволен и счастлив. Я
боюсь только одного: уивернские снадобья
могут поднять интеллект мальчика до такой степени, что он начнет осознавать свою
ущербность, но так и не достигнет
среднего коэффициента умственного развития. Если у Тоби украдут наивность и
заставят страдать, это убьет его.
Я все знаю о неудовлетворенных желаниях и бесплодной тоске по тому, что
доступно другим.
Хотя трудно поверить, что генная инженерия сможет дать Тоби другую
внешность, я боюсь, что такая попытка
будет предпринята и он не вынесет того, что увидит в зеркале. Те, кто не видит
красоты в лице больного синдромом Дауна,
либо вообще слепы к красоте, либо так боятся всякого отличия, что в лучшем
случае отворачиваются при встрече с таким
человеком. В любом лице - даже самом неказистом или очень некрасивом - есть
отсвет божественного образа, отражением
которого мы являемся, и если вы посмотрите на такого человека без предубеждения,
то увидите лучащуюся красоту, которая
подарит вам радость. Останется ли это сияние в Тоби, если умникам из Уиверна
удастся радикально изменить его
внешность?
- Теперь у него есть будущее, - сказал Мануэль.
- Только никуда не отсылай его! - взмолился я.
- Я хочу, чтобы он занял высокое положение.
- Он перестанет быть твоим сыном.
- Зато в конце концов станет тем, кем должен был стать.
- Он и сейчас такой.
- Ты не знаешь, как это больно, - горько сказал Мануэль.
Он говорил о собственной боли, а не о боли Тоби. Тоби живет в согласии
с миром. Или жил.
Я сказал:
- Ты всегда любил его таким, какой он есть. Его голос дрогнул.
- Несмотря на то, какой он есть.
- Ты несправедлив к себе. Я знаю, как ты относился к нему все эти годы.
Он был твоим сокровищем.
- Ты ни черта не знаешь о моих чувствах, ни черта! - крикнул он и
взмахнул дубинкой перед моим лицом, словно
отбиваясь от дьявола-искусителя.
Грудь сжало так, словно ее придавила могильная плита. Я грустно сказал:
- Если это правда, если я не понимаю, как ты относился к Тоби, тогда я
вообще не знал тебя.
- Может, и не знал, - отозвался он. - Или не можешь смириться с тем,
что Тоби будет вести более нормальную
жизнь, чем ты. Всем нам хочется смотреть на кого-то сверху вниз, правда, Крис?
Теперь в мое сердце вонзился шип. За гневом Мануэля скрывался такой
ужас и такая боль, что я не стал отвечать на
это страшное обвинение. Мы слишком долго дружили, чтобы я возненавидел Мануэля.
Я испытывал лишь бесконечную
жалость к нему.
Он свихнулся на надежде. В разумных количествах надежда поддерживает
нас. Но когда ее слишком много, она
искажает восприятие, затуманивает разум и развращает душу, как героин.
Я не верил, что все эти годы не понимал Мануэля. Просто избыток надежды
заставил его забыть то, что он любил, и
полюбить идеал больше, чем реальность. Именно в этом причина всех несчастий,
выпавших на долю людского рода.
Кто-то спускался по лестнице. Когда Фини и другой помощник появились в
холле, я выглянул в коридор. Фини
прошел в гостиную, второй - в кабинет. Они включили свет и передвинули реостаты
на полный накал.
- Какую вторую вещь ты хотел сказать? - спросил я Мануэля.
- Они собираются справиться с этим.
- С чем?
- С этой чумой.
- С помощью чего? - спросил Бобби. - Пузырька лизола?
- У некоторых есть к ней иммунитет.
- Но не у каждого, - вставил Бобби. Мануэль сказал:
- Им удалось выделить антитела. - Тут в гостиной разбилось стекло. -
Скоро будет создана вакцина и лекарство для
заболевших.
Я подумал о пропавших детях, но не упомянул их.
- Некоторые все еще "превращаются", - сказал я.
- Теперь выяснилось, что они могут вынести только ограниченное
количество изменений.
Я боролся со вновь вспыхнувшей во мне надеждой.
- Ограниченное? Насколько ограниченное? - Есть порог... Они начинают
болезненно осознавать эти изменения.
Испытывать страх. Бояться самих себя. Ненавидеть себя. Эта ненависть растет..,
пока не происходит психологический
взрыв.
- Психологический взрыв? Это еще что за чертовщина? - И тут до меня
дошло. - Самоубийство?
- Хуже. Насильственное.., бешеное самоуничтожение. Мы видели..,
достаточно таких случаев. Ты понимаешь, что
это означает?
Я сказал:
- Когда они саморазрушаются, то перестают быть носителями ретровируса.
Чума ограничивает сама себя.
Судя по звуку, Фрэнк Фини сломал либо столик, либо стул, стоявшие у
стены столовой. Я догадался, что второй
помощник сметает с полок кабинета Сашины пузырьки с витаминами и травами. Они
давали нам урок. Учили уважать
закон.
- Так что большинство выкарабкается, - сказал Мануэль.
"Но кто из нас попадет в меньшинство?" - подумал я.
- Животные тоже. Они самоуничтожаются. Он посмотрел на меня с
подозрением:
- Признаки есть. Что ты видел?
Я подумал о птицах. Крысах "веве", которые были давно мертвы. Стае
койотов, тоже близких к пороговой величине
изменений.
- Почему ты рассказываешь мне об этом? - спросил я.
- Чтобы ты бросил это дело, черт побери. Предоставил его
профессионалам. Людям, которые знают, что они делают.
Людям, которые имеют на это полномочия.
- Тем самым "яйцеголовым"? - осведомился Бобби. Мануэль ткнул дубинкой
в нашу сторону.
- Можете считать себя героями, но вы только путаетесь под ногами.
- Я не герой, - заверил я. Бобби сказал:
- А я, черт побери, всего лишь тупой серфер, любитель солнца и пива.
- Здесь слишком многое поставлено на карту, чтобы позволять каждому
вести расследование на свой страх и риск.
- А как дела с отрядом? - спросил я. - Обезьяны не самоуничтожаются.
- Это другие обезьяны. Они созданы в лаборатории и есть то, что они
есть. Их предназначили для определенной
цели, и они родились такими. Они могут "превратиться", если окажутся
чувствительными к мутировавшему вирусу, но
могут и не ощутить его. Когда здесь все кончится, когда одни будут
вакцинированы, а другие самоуничтожатся, мы
выловим и уничтожим отряд.
- До сих пор это не удавалось, - напомнил я.
- Нас отвлекали более важные вещи.
- Ага, - вставил Бобби. - Что может быть важнее уничтожения мира?
Не обращая на него внимания, Мануэль сказал:
- Как только кончится эта заваруха, настанет очередь отряда... Его дни
сочтены.
Фини перешел из гостиной в смежную с кухней столовую, включил свет, и я
отошел подальше от приоткрытой
двери.
На пороге двери, ведущей в коридор, появился второй помощник. Я раньше
не видел этого человека. Мне казалось,
что я знаю всех полицейских в городе, но, видимо, те, кто тайно финансировал
уивернских мудрецов, подбросили деньжат
на подкрепление.
- Нашли несколько коробок с патронами, - сказал новенький. - Оружия
нет.
Мануэль окликнул Фрэнка. Тот подошел к двери в столовую и спросил:
- Да, шеф?
- Мы закончили, - сказал Мануэль.
Фини был разочарован, но новичок тут же вышел в коридор и направился к
выходу.
С пугающей скоростью Мануэль метнулся к Бобби и размахнулся, метя
дубинкой в его голову. Но Бобби так же
молниеносно пригнулся. Дубинка свистнула в воздухе и громко ударилась о бок
холодильника.
Бобби тут же выпрямился, прильнул к Мануэлю, и сначала мне в голову
пришла дикая мысль, что они обнимаются.
Но затем я увидел блеск ножа для разделки мяса, острие которого было приставлено
к горлу шефа полиции.
Новенький бегом вернулся на кухню, и они с Фини выхватили револьверы,
держа их двумя руками.
- Назад, - приказал Мануэль своим помощникам.
Он и сам слегка отпрянул, стараясь держаться подальше от кончика ножа.
На мгновение мне показалось, что сейчас Бобби вонзит в него все длинное
лезвие, но я слишком хорошо знал
своего Друга.
Помощники осторожно отступили на пару шагов и опустили револьверы, но
не убрали их в кобуры.
Луч света, проникавший сквозь дверь столовой, освещал лицо Мануэля
лучше, чем мне хотелось бы. Оно
разрывалось от гнева; еще больший гнев сшивал его куски воедино, но швы были
слишком тугими, что придавало лицу
Мануэля странное выражение. Глаза выпучились, причем левый глаз больше правого;
ноздри раздулись; левая часть рта
превратилась в щель, а правый уголок приподнялся в ухмылке, как на портрете
Пикассо периода увлечения
геометрическими фигурами, не связанными друг с другом. Кожа Мануэля больше не
была смуглой, но приобрела цвет
окорока, слишком долго пробывшего в коптильне: багрово-красный со следами крови
и горького черного дыма.
Издевательских реплик Бобби было недостаточно, чтобы привести Мануэля в
такую лютую ярость. Эта ярость была
направлена на меня. Но поскольку Мануэль не мог ударить меня после стольких лет
дружбы, он хотел причинить боль
Бобби, чтобы сделать больно мне. Очевидно, часть этой ярости была вызвана гневом
на
...Закладка в соц.сетях
