Жанр: Триллер
Лицо в зеркале
...льным, что частенько маленькая рука замирала на
кнопке включения лампы на столике у кровати, из страха, что увиденное окажется еще ужаснее
образов, нарисованных воспаленным воображением. И однако свет всегда разгонял ужасы.
У Этана не было уверенности, что на этот раз свет расставит все по своим местам. Он
чувствовал, что наблюдают за ним совы и вороны, вороны и ястребы, и сидят они не на мебели,
а смотрят на него с черно-белых фотографий, которые не висели на стенах, когда он ложился
спать. И хотя ночь давно уже перешла в предрассветную тьму, у него не было причин полагать,
что наступивший вторник принесет меньше проблем и тревог, чем ушедший понедельник.
Он не потянулся к лампе. Вновь откинулся на подушку, смирившись с присутствием того,
что могло скрываться в темноте.
Он сомневался, что вновь сможет заснуть. Но вскоре веки словно налились свинцом.
На границе водоворота сна, по которой лениво скользило сознание Этана, он время от
времени слышал: "Тик-тик-тик", - возможно, звуки, которые издавали когти птиц-часовых,
когда те перебирали лапками, сидя на железном заборе. А может, то скрежетали по стеклу
холодные когти дождя.
Когда он начал вращаться быстрее, увлекаемый в темную дыру гравитации, имя которой
- сон, глаза Этана открылись в последний раз, и он заметил маленькое пятно света в темноте
спальни. На телефонном аппарате. Конечно, он не мог знать, на какой линии зажглась
индикаторная лампочка, но чувствовал, что номер этой линии - 24.
Он соскользнул с границы водоворота в глубины вихря, куда могли приходить сны.
Глава 48
Не знающий зависти, не знающий ненависти, радуясь служению хаосу, Корки начал свой
день с рогалика с корицей и орешками, четырех чашек черного кофе и двух таблеток кофеина.
Каждый, кто хочет обрушить социальный порядок, должен использовать все средства,
позволяющие находиться в постоянном тонусе, даже рискуя повредить слизистую оболочку
желудка и вызвать воспаление кишечного тракта. К счастью для Корки, потребление
массивных доз кофеина только увеличивало горечь его желчи, не вызывая несварения желудка
или каких-либо других неприятных последствий.
Запивая кофеин кофеином, он стоял у окна на кухне, улыбаясь низкому небу и ночному
туману, сладить с которым не мог серый утренний свет. Плохая погода вновь становилась его
союзником.
Дождь давал городу лишь временную передышку. Один атмосферный фронт уходил, но
ему на смену уже спешил новый и, похоже, более сильный, чтобы вновь тлить все водой и
оправдать необходимость ношения одежды, уберегающей от дождя, какой бы экзотической она
ни казалась.
Корки уже загрузил все необходимое в многочисленные водонепроницаемые внутренние
карманы дождевика из желтого винила, который висел на крюке в гараже.
С последней чашкой кофе поднялся в дальнюю спальню для гостей, где и допил его,
попутно проинформировав Вонючего сырного парня о том, что его любимая дочь, Эмили,
мертва.
Прошлой ночью он поведал о последней пытке и мучительной смерти Ракель, жены
Вонючки, которая, естественно, была жива, и Корки ничем ей не угрожал. Выдуманные
подробности, убедительные и яркие, заставили Вонючку расплакаться. Из его груди вырвались
рыдания, мало напоминающиеся человеческие, из-за ссохшихся голосовых связок.
Но и сокрушенный отчаянием, Вонючка не умер от обширного инфаркта, на что так
рассчитывал Корки.
Вместо того, чтобы дать пленнику на ночь успокоительное, Корки поставил на
капельницу бутыль с мощным галлюциногеном. Он надеялся, что Вонючка не сможет уснуть и
проведет самые темные часы, между полуночью и зарей, представляя себе мучения убиваемой
жены.
Теперь же, рассказывая Вонючке еще более жестокую байку о предсмертных страданиях
юной Эмили, Корки понял, что ему уже надоели слезы и душевная боль, рвущаяся из глаз
профессора. С учетом сложившейся ситуации он просил совсем о малом, всего лишь обширном
инфаркте, но Вонючка ему в этом отказывал.
Для человека, который вроде бы любил жену и дочь Польше жизни, такая решимость
выжить казалась неестественной, поскольку ему уже сообщили, что от его семьи остались
только куски гниющего мяса. Как большинство традиционистов, с их громкими заявлениями о
вере в язык, его значение, цель и принцип, у Вонючки слова, скорее всего, расходились с делом.
И время от времени Корки улавливал ярость, которая выглядывала из-под горя Вонючки.
Иной раз глаза пленника сверкали ненавистью, которая могла бы испепелить, если б взгляд
обрел свойства лазерного луча, но тут же исчезала под слезами.
Возможно, Вонючка цеплялся за жизнь в надежде отомстить. До чего же глубоко
заблуждался этот парень.
А кроме того, ненависть уничтожает ненавидящего. Мать Корки доказала истинность
этого утверждения никчемностью своей жизни.
Быстро и эффективно Корки поменял бутыли на капельнице, поставив новую, с
наркотиком, вводящим человека в полупарализованное состояние. У Вонючки осталось так
мало мышечной массы, что искусственный паралич, похоже, и не требовался, чтобы удержать
его на кровати, но Корки терпеть не мог оставлять что-либо на волю случая.
Ирония судьбы, но, чтобы хорошо служить хаосу, он не мог обойтись без стопроцентной
организованности. Ему требовалась победная стратегия и тщательно спланированные
тактические ходы для реализации этой стратегии.
Без стратегии и тактики ты не мог стать истинным проводником хаоса. Ты стал бы
Джеффри Дамером , или недавним губернатором Калифорнии, или какой-нибудь безумной
старушкой, которая держит сотню кошек и заваливает двор мусором.
Пятью годами раньше Корки научился делать уколы, вводить иглу в вену, пользоваться
капельницей, ставить катетер, как мужчине, так и женщине... С тех пор он с радостью
несколько раз применил свои знания на практике, как, например, в случае с Вонючим сырным
парнем, так что в умении пользоваться всем этим инструментарием не уступал опытной
медсестре.
Собственно, и научила его всему медсестра, Мэри Нун. С лицом мадонны Боттичелли и
глазами хорька.
Он встретил Мэри в университете, на собрании людей, интересующихся утилитарной
биоэтикой . Утилитарии верили, что существует возможность определить ценность каждого
человека для общества, и медицинская помощь должна оказываться в соответствии с этой
шкалой. Они выступали за убийство, в крайнем случае за отказ в лечении физически
неполноценных, детей с синдромом Дауна, стариков старше шестидесяти лет, лечение которых
требовало использования таких дорогостоящих методов, как диализ и коронарное
шунтирование, и многих других.
То собрание запомнилось ему живой атмосферой и остроумными речами, а они с Мэри с
первого взгляда поняли, что нашли друг друга. Они оба пили "Каберне совиньон", когда их
представляли друг другу, и тут же страстно возжелали друг друга.
Несколько недель спустя, попросив Мэри научить его делать уколы и поддерживать
жизнь пациента внутривенными инъекциями, Корки объяснил необходимость в этом быстро
ухудшающимся здоровьем матери. "Я с ужасом жду дня, когда она не встанет с постели, но
лучше буду ухаживать за ней сам, чем отдам незнакомым людям в дом престарелых".
Мэри сказала ему, что он - замечательный сын, и Корки смиренно принял комплимент.
Притворство даюсь ему легко, потому что он лгал и о самочувствии матери, и о своих
намерениях. Старуха была здорова, как Мафусаил за шестьсот лет до смерти, и Корки
подумывал над тем, чтобы во время сна вколоть ей что-нибудь смертельное.
В принципе, он подозревал, что правда не укрылась от Мэри. Тем не менее она научила
его всему.
Поначалу он полагал, что ее готовность пойти ему навстречу обусловлена похотью,
которой она к нему пылала. Дикие кошки не совокуплялись так часто и с такой страстью, как
Мэри Нун и Корки в те несколько месяцев, что провели вместе.
Но со временем он понял, что ей известны его истинные мотивы и она не имеет ничего
против. Более того, он начал подозревать, что Мэри назначила себя в Ангелы смерти и, следуя
принципам утилитарной биоэтики, по-тихому убивала пациентов, чья жизнь висела на волоске
или не представляла ценности для общества.
При таких обстоятельствах он более не мог оставаться ее секс-игрушкой. Рано или поздно
дело бы закончилось арестом и судом, как случалось с такими же, как Мэри, "ангелами".
Будучи ее любовником, Корки обязательно попал бы "под колпак" полиции, что поставило бы
под угрозу как цель его жизни, так и свободу.
К тому же после тоге, как более трех месяцев они прожили вместе, Корки начал бояться
спать с ней в одной постели. В качестве любовника он в полной мере удовлетворял потребности
сексуально озабоченной Мэри, но не знал, сколь высокой или сколь малой считает она его
ценность для общества.
К его удивлению, когда он осторожно поднял вопрос о разъезде, Мэри отреагировала с
облегчением. Вероятно, она тоже спала не очень хорошо.
Тогда он решил не убивать мать инъекцией, но полученные знания не пропали зря.
В последующие годы он виделся с Мэри дважды, оба раза на собраниях биоэтиков.
Сексуальная тяга другу к другу оставалась, но никуда не делась и взаимная настороженность.
С эффективностью и мягкостью, которыми восхитилась бы Мэри Нун, Корки закончил
манипуляции с капельницей Вонючего сырного парня.
Парализующее средство, которое лишало Вонючку возможности двигаться, не вгоняло
его в сон и оставляло разум ясным. Так что у него был целый день, чтобы пострадать из-за
мучительной смерти жены и дочери.
- Теперь мне нужно избавиться от тел Ракель и Эмили, - лгал Корки с
убедительностью, которая так нравилась ему самому. - Я бы скормил их свиньям, если б знал,
где поблизости есть свиноферма.
Он вспомнил недавно мелькнувшую в новостях историю о молодой блондинке, чье тело
сбросили в пруд для нечистот. Позаимствовав подробности из статей и телерепортажей, он
поведал Вонючке о прудах, заполненных отходами человеческой жизнедеятельности, где
предстояло найти последний приют его любимым.
Однако до инфаркта вновь не дошло.
Поздно вечером, вернувшись с Эльфриком Манхеймом, Корки намеревался представить
мальчика этому высохшему скелету, чтобы тот заранее увидел, что его ждет. Впрочем,
страдания Эльфрика несколько отличались бы от тех, что выпали на долю когда-то
самоуверенного любителя Диккенса, Эмилии Дикинсон, Толстого и Твена. И если этот упрямец
не умер бы днем от сердечного приступа, Корки убил бы его до полуночи.
Оставив Вонючку наедине с мыслями, которые могли занимать рассудок традициониста в
сложившихся обстоятельствах, Корки надел просторный желтый дождевик, запер свое жилище
и выехал в декабрьский день на "БМВ".
Новый атмосферный фронт уже вплотную придвинулся к городу. Полчища черных
облаков простирались от горизонта до горизонта. Скорее всего, на этот раз не могло обойтись
без раскатов грома и сверкания молний.
Уже пошел мелкий дождь, прокладывающий дорогу ливню, водопаду, потопу.
Защищенный деревом ангелов и фотографией незнакомой миловидной женщины, Фрик
проснулся живым и невредимым, и душа и тело остались неприкосновенными.
Огромный купол из цветного стекла над центральной частью библиотеки осветился зарей,
но слабый серый утренний свет едва пробивался сквозь стекло.
Несколько мгновений Фрик смотрел на фотографию воображаемой матери, потом сложил
ее и сунул в задний карман джинсов.
Поднялся с кресла. Потянулся, зевнул. Еще раз удивился, что все еще жив.
В глубине библиотеки отодвинул стул, которым припер дверь в туалет. Однако не стал
входить в помещение с зеркалами, чтобы использовать его по назначению.
Вместо этого быстро огляделся, чтобы убедиться, что его никто не видит, и облегчился на
ту самую пальму, которую начал убивать прошлым вечером. Столь простое решение проблемы
ему понравилось, чего нельзя было сказать о дереве.
Фрик не мог припомнить ни одного туалета, в который мог бы попасть, не проходя мимо
раковин с зеркалами.
Какое-то время он мог справлять естественные потребности этим нетрадиционным
способом - во всяком случае, пока оставалась возможность проделывать все стоя. Сложности
возникли бы, когда насущной стала бы необходимость присесть.
Если бы дождь закончился, а он не заканчивался, Фрик мог бы рискнуть совершить
марш-бросок к кедровой роще за розовым садом. И там проделать то же самое, что делают
медведи в лесу, причем подразумевалась отнюдь не зимняя спячка или кража меда у пчел.
Охранники увидели бы, как он вошел в кедровую рощу и вышел из нее. В самой роще
камеры наблюдения отсутствовали.
Если бы кто спросил, чего это его потянуло в лес во время дождя, он бы без запинки
ответил, что наблюдал за птицами. А потому напомнил себе, что с собой нужно будет захватить
бинокль.
Никто бы не усомнился в его истории. Люди ожидали, что такой недомерок, как он, будет
наблюдать за птицами, изучать математику, строить модели монстров, тайком читать мужские
журналы по бодибилдингу, коллекционировать, среди прочего, все свои страхи.
Покончив с разработкой туалетной стратегии, Фрик подключил библиотечный телефон.
Ожидал, что по его линии немедленно начнется трезвон, но телефон молчал.
Он отодвинул кресло от рождественской ели, вернул его на прежнее место. Выключив все
люстры и лампы, вышел из библиотеки.
Когда закрывал дверь, несколько ангелов мягко поблескивали в слабом утреннем свете,
просачивающемся сквозь купол.
До пришествия Молоха оставалось совсем ничего.
К пришествию следовало подготовиться.
Он спустился по парадной лестнице, вокруг ротонды, по коридору направился на кухню.
По пути гасил все лампы, которые зажигал и оставлял зажженными ночью.
Ранним утром тишина в доме была еще более пронзительной, чем глубокой ночью, отчего
он казался идеальным прибежищем для призраков всех мастей.
В кухне, проходя мимо окна, Фрик заметил, что дождь заметно поутих, и бросил короткий
взгляд на кедровую рощу. В этот момент, однако, он еще не испытывал потребности
понаблюдать за птичками.
Обычно Фрик не приходил на кухню в те дни, когда там хозяйничал мистер Хэчетт,
дьявольский шеф-повар. Здесь находилось логово зверя, где множество духовок не могли не
навести на мысль о Гансе и Гретель, где поневоле вспоминалось о том, что большая скалка
может стать большой дубинкой, где никто бы не удивился, обнаружив на мясницких ножах,
тесаках и вилках для мяса гравировку: "СОБСТВЕННОСТЬ МОТЕЛЯ БЕЙТСА" .
В это утро Фрик чувствовал себя в безопасности, поскольку мистер Хэчетт, выпускник
школы кулинарных искусств "Кордон Блу", а недавно освобожденный из столь же престижной
психиатрической лечебницы, не приходил так рано, чтобы приготовить завтрак для членов
семьи или обслуживающего персонала. Свой день он начинал с посещения фермерского рынка
и специализированных магазинов, где выбирал и договаривался о доставке фруктов, овощей,
мяса, деликатесов и, несомненно, ядов, которыми собирался сдобрить блюда праздничных
обедов. Мистер Хэчетт мог прибыть в Палаццо Роспо ближе к полудню.
Пусть и маленького роста, Фрик доставал до кранов кухонной раковины. Регулировал
температуру воды, пока не добился нужной, теплой, но не горячей.
Если бы на кухне было зеркало, он бы не решился принять ванну. Человек особенно
уязвим, когда принимает ванну, совершенно беззащитен.
Стальные поверхности шести холодильников и множества духовок были матовыми, а не
полированными. Они не могли служить зеркалами и, соответственно, средствами перемещения
для призраков, как добрых, так и злых.
Фрик снял рубашку и майку, но не более того. Он не был эксгибиционистом. А если бы и
был, кухня не то место, где можно демонстрировать свои достоинства. Воспользовавшись
бумажными полотенцами, которые заменили мочалку, и жидким мылом с запахом лимона, он
вымыл руки и верхнюю половину тела, уделив особое внимание подмышкам. Насухо вытерся
другими бумажными полотенцами, благо их хватало.
Едва выключил воду и вытерся, как услышал чьи-то шаги. И приближались они не со
стороны коридора, а слышались из кладовой, где хранилась хрустальная и фарфоровая посуда и
столовые приборы.
Схватив рубашку и майку, Фрик упал на пол и пополз подальше от двери кладовой, за
угол ближайшего из трех, центральных островков с гранитной поверхностью. На этом островке
стояли четыре глубоких контейнера для жарки картофеля-фри, и большущий гриль. Если бы
улыбающийся мистер Хэчетт нашел его там, то тут же освежевал, разделал, зажарил в масле и
съел еще до того, как Палаццо Роспо успел проснуться, так что остальные обитатели особняка
даже не узнали бы, какой оригинальный завтрак приготовил себе этот инопланетный гурман.
Но, выглянув из-за угла островка, Фрик увидел не мистера Хэчетта, а миссис Макби. И
понял, что погиб.
Миссис Макби уже оделась к утренней поездке в Санта-Барбару. Она пересекла кухню,
направляясь в свой кабинет. Вошла, оставив дверь открытой.
Она могла учуять Фрика. Учуять, услышать, как-то почувствовать его присутствие. Она
могла заметить воду в раковине, открыла бы мусорный контейнер, обнаружила бы там влажные
полотенца и мгновенно бы поняла, что он сделал и где сейчас прячется.
Никто и ничто не ускользало от миссис Макби и метода дедукции, которым она владела в
совершенстве.
Добрая и, несомненно, уроженка Земли, она, конечно, не стала бы свежевать и жарить его.
Вместо этого пожелала бы знать, почему он разделся до пояса на кухне, почему только что
вымылся в кухонной раковине, почему выглядит таким же виноватым, как глупый кот с
перышками кенаря в усах.
Поскольку она работала у Призрачного отца, Фрик мог бы заявить, что технически она
работает и у него, а потому он не обязан отвечать на ее вопросы. Если бы он решился пустить в
ход этот аргумент, то оказался бы и полном merde , как радостно сказал бы мистер Хэчетт.
Миссис Макби знала, что на нее, помимо прочего, возложены обязанности in loco parentis, к
которым она относилась весьма серьезно.
Если бы он попытался что-нибудь выдумать или поделиться только частью правды,
миссис Макби тут же вывела бы его на чистую воду, интуитивно догадавшись обо всем, что
произошло как минимум с того момента, как он проснулся в кресле. И двадцать секунд спустя,
с ухом, зажатым между большим и указательным пальцами правой руки миссис Макби, он
стоял бы перед пальмой в кадке, весь в поту, пытаясь объяснить, почему он дважды окатил
бедное дерево потоком мочи.
А еще через несколько минут миссис Макби вытащила бы из него всю историю, от
Молоха и мужчины из зеркала до телефонного разговора с Адом. После чего пути назад для
него бы уже не было.
Даже миссис Макби, с ее удивительной способностью засекать ложь, в этом случае не
смогла бы увидеть правду. Слишком невероятной была его история, чтобы кто-либо решился в
нее поверить. Она нашла бы его куда более сумасшедшим, чем бесчисленные сумасшедшие
представители индустрии развлечений, которые, посещая Палаццо Роспо, последние шесть лет
удивляли миссис Макби своим сумасшествием.
Фрик не хотел, чтобы миссис Макби разочаровалась в нем или подумала, что он
психически неполноценен. Он ценил ее мнение о себе.
И чем больше он думал об этом, тем сильнее убеждался в том, что рассказ об общении с
путешествующим посредством зеркал ангелом-хранителем однозначно приведет его на сессию
групповой психотерапии. Группа будет состоять из шести психиатров, а пациентом он будет
единственным.
Психиатров Призрачный отец ценил так же высоко, как духовных советников.
Тем временем миссис Макби вышла из кабинета, закрыла дверь и остановилась,
оглядывая кухню.
Фрик вновь нырнул за островок для жарки картофеля-фри и приготовления блюд на
гриле. Затаил дыхание. Пожалел о том, что не может вот так же заткнуть поры, чтобы отсечь и
идущий от него запах.
Своим лабиринтом главная кухня не годилась в соперники чердаку, хотя могла
похвастаться не только шестью большими холодильниками, но и двумя морозильниками,
множеством разнообразных духовок, какие найдешь не во всякой пекарне, тремя далеко
разнесенными друг от друга плитами с двадцатью газовыми горелками, разделочной зоной,
пекарней, мойкой с четырьмя раковинами и четырьмя посудомоечными машинами, тремя
островками для готовки, подсобными столиками и множеством оборудования уровня
первоклассного ресторана.
Менеджер по обслуживанию вечеринок и сорок его подчиненных могли работать на кухне
в одной упряжке с мистером Хэчеттом и персоналом особняка, не создавая ощущения толчеи.
Размеры кухни позволяли без всяких проблем накормить пришедшие на обед три сотни гостей.
Фрик видел такое неоднократно, но не переставал удивляться.
Если бы два, даже три обычных человека решили отыскать Фрика на кухне, он бы
посчитал, что у него неплохие шансы остаться ненайденным. Но миссис Макби не следовало
причислять к обычным людям.
Затаив дыхание, он буквально видел, как она принюхивается к воздуху кухни.
Фрик похвалил себя за то, что не включил свет, хотя она, конечно, учуяла запах свежей
воды в одной из раковин.
Шаги.
Фрик едва не вскочил, чтобы добровольно сдаться на милость победителя. Все лучше, чем
ждать, когда тебя найдут, как мелкого воришку, голого по пояс и определенно нашкодившего.
И только потом понял, что шаги удаляются.
Еще через мгновение услышал, как хлопнула дверь кладовой.
Шаги сменились тишиной.
Потрясенный и где-то огорченный тем, что и миссис Макби может дать слабину, Фрик
задышал вновь.
Какое-то время спустя подкрался к двери в коридор, приоткрыл ее. Прислушался.
Услышав далекий шум служебного лифта, Фрик понял, что миссис и мистер Макби
спускаются в нижний подземный гараж. И скоро отбудут в Санта-Барбару.
Подождал несколько минут, прежде чем решился прошмыгнуть из кухни в прачечную,
расположенную в западном крыле, где находились и апартаменты четы Макби.
Если кухня была гигантской, то прачечная всего лишь огромной.
Ему нравились запахи этого места. Стиральный порошок, отбеливатель, крахмал, еле
уловимый запах горячей хлопчатобумажной ткани под паровым утюгом.
Фрик с удовольствием поносил бы второй день те же джинсы и рубашку. Но опасался, что
мистер Трумэн это заметит и спросит, в чем причина.
Миссис Макби заметила бы сразу. И тут же начала бы выяснять, с чего такая
неряшливость.
Мистер Трумэн в таких вопросах не мог тягаться с миссис Макби. Но он многие годы
прослужил в полиции, а потому не мог не обратить внимания на грязную, мятую одежду,
которую Фрик носил и днем раньше.
Конечно, казалось маловероятным, чтобы что-то злобное и склизкое поджидало Фрика в
его комнатах, но, если и поджидало, ему не хотелось узнавать об этом с самого утра. Вот он и
не собирался подниматься на третий этаж, чтобы переодеться.
Понедельник был в поместье прачечным днем.
Миссис Карстерс, горничная и по совместительству прачка, за один день простирывала
все грязное и наутро возвращала чистое белье и одежду членам семьи и сотрудникам, живущим
в поместье.
Фрик нашел отглаженные синие джинсы, брюки и рубашки, вывешенные на специальной
тележке, похожей на ту, которая используется в отелях для перевозки багажа. Аккуратно
сложенное белье и носки лежали на дне тележки.
Густо покраснев, чувствуя себя извращенцем, Фрик разделся прямо в прачечной. Надел
чистые майку и трусы, джинсы и клетчатую сине-зеленую байковую рубашку, скроенную как
гавайская, чтобы носить навыпуск.
Перед тем, как бросить старые джинсы в корзину с грязным бельем, достал из них
бумажник и сложенную фотографию.
Довольный тем, что в столь жестких условиях сумел облегчиться, помыться и
переодеться, Фрик вновь вернулся на кухню.
Вошел осторожно и, наверное, не удивился бы, увидев поджидающую его там миссис
Макби, которая встретила бы его словами: "Ага, дружок, неужели ты действительно думал,
что меня так легко провести?"
Но она уже ехала в Санта-Барбару.
В кладовой Фрик нашел тележку с двумя полками. Двинулся по кухне, загружая в тележку
то, что могло понадобиться ему в глубоком и тайном убежище.
Хотел взять шестибаночную упаковку коки, но вкус теплой колы ему не нравился,
поэтому он взял четыре банки апельсиновой газировки "Стюартс диет", которая и при
комнатной температуре сохраняла отменный вкус, а также шесть бутылок воды по двенадцать
унций каждая.
Положив в тележку несколько яблок и пакетик претцелей , осознал свою ошибку.
Прячась от психически ненормального убийцы с органами чувств, такими же чуткими, словно у
вышедшей на охоту пантеры, есть "шумную" еду все равно что во весь голос распевать
рождественские песни.
Фрик заменил яблоки и претцели бананами и пончиками в шоколаде, добавив пяток
батончиков из гранолы . Положил в тележку и несколько пластиковых пакетов с герметичной
застежкой для банановых шкурок. Оставленные на открытом воздухе, шкурки, темнея,
источали сильный запах. Согласно фильмам, каждый серийный убийца отличался более
острым, чем у полка, нюхом. Так что банановые шкурки могли стать причиной смерти Фрика,
если не складывать их в герметично закрывающуюся емкость.
К пакетам добавился рулон бумажных полотенец. Несколько пачек влажных салфеток.
Даже в убежище хотелось оставаться чистым и аккуратным.
Из буфета, заставленного контейнерами "Раббимейд" , он взял парочку объемом в
кварту , из мягкого пластика с наворачивающейся крышкой. Им предстояло заменить
библиотечную пальму.
Мистер Хэчетт, глубоко психически неуравновешенный, наполнил кухню невероятным
количеством ножей. Их было как минимум в десять раз больше того количества, которое
потребовалось бы персоналу особняка, если бы все они решили уйти с работы и
переквалифицироваться в ножебросателей на ярмарочных шоу. Ножей, лежащих на трех
настенных полках и в четырех ящиках, с лихвой хватило бы для того, чтобы вооружить все
население богатого кокосами государства Тувалу.
Поначалу Фрик выбрал мясницкий нож. Длиной лезвия он не уступал мачете. Его вид
внушал уважение, но и весил нож немало.
Поэтому он взял другой, поменьше размером, с лезвием в шесть дюймов, вздернутым
кверху острием и достаточно острый, чтобы разрезать человеческий волос. Впрочем, при мысли
о том, что придется резать человека,
...Закладка в соц.сетях
