Жанр: Триллер
Лапник на правую сторону
...у нее было, то некоторого времени побольше, возможно, и не
было.
Впрочем, ничего другого все равно не оставалось. Дуся прошаркала на кухню, выпила
чаю, чмокнула Лерусю, буркнула нечто нечленораздельное в адрес Веселовского (он был тут
как тут - свеженький, умытый, уплетал за обе щеки омлет с грибами), и отправилась спать.
Только заснула - затрещал под ухом телефон. Звонил Андрей Петрович, фээсбэшный
пресс-секретарь.
- Я тебе, дорогая, все нашел, - бодро забасил он в трубку - Можешь ко мне заехать?
Разумеется, Дуся могла. Сейчас она могла, как никогда. Через сорок минут Слободская
уже сидела у фээсбэшного Андрея Петровича в кабинете и листала копии донесений
тридцатилетней давности, которые он исключительно из чувства личной симпатии к Дусе
отыскал в архиве бывшего комитета госбезопасности. По счастью, грифа "Совершенно
секретно" на донесениях не было.
Разумеется, странной смертью знаменитого профессора органы заинтересовались. Тем
более, что вдова его написала заявление. Тем более, что генералу Белову профессор перед
смертью говорил об опасных экспериментах. Однако, расследование никаких результатов не
дало. Иностранные резиденты и агенты мирового империализма, по всей видимости, к смерти
профессора ни малейшего отношения не имели. Никаких опасных экспериментов в Заложном
не проводилось. Паталогоанатом Прошин, которого профессор поминал перед смертью, тоже
оказался на поверку лояльнейшим гражданином, ни в каких порочащих связях незамеченным.
Предвидя, что дотошная мадам Слободская начнет копаться глубже, Андрей Петрович
подготовил коротенький отчет о фигурантах этого старого дела. Всего около дюжины фамилий.
Напротив большинства значилось "скончался". Ничего удивительного, тридцать лет прошло.
Судя по отчету, в живых на сегодня оставалось только двое: старший лейтенант Андрей
Качанов, наблюдавший за паталагоанатомом Прошиным в Заложном, и сам паталогоанатом.
Качанов уволился со службы сразу же по окончании дела, и в настоящий момент
проживает в Святозалесском монастыре под именем брата Иннокентия. Валентин Васильевич
Прошин, бывший патологоанатом Заложновской больницы, на сегодняшний день являющийся
ее... Главврачом?!
Пламенная Слободская захлебнулась чаем, закашлялась, и коричневые брызги полетели
на бумагу. Она еще раз лихорадочно пролистала отчеты. Вот оно! Записи генерала Белова о
беседе с умирающим профессором Покровским. "... Говорил несвязно, некоторые слова
невозможно расслышать.... Плошин... Заложново... Фамилия Плошин или Прошин. Может
иметь отношение к делу".
Может иметь отношение. Может иметь. Да уж конечно может. Во всяком случае, к тому
бреду, который произошел с ними в Заложном, Прошин отношение точно имел. Вот значит, как
фамилия милейшего Валентина Васильевича. Вот оно что...
Слободская кинулась к сумке, и, чуть не с головой нырнув в ее недра, принялась рыться,
как собака, отыскивающая спрятанную на черный день мозговую кость. Черт, да где же... Куда
она ее дела...
В конце концов, Дуся из сумки вынырнула. В руке был зажат трофей: желтая бумажка с
телефонами Валентина Васильевича, которую он всучил Дусе "на всякий случай" - если, к
примеру, нога опять покроется коростой, или ее снова посетят галлюцинации. "Прошин
Валентин Васильевич, - было написано на бумажке мелким кругленьким почерком -
Главврач"
"Ладно, - подумала Дуся - Сейчас мы еще раз почитаем, что там про тебя, товарищ
главный врач, пишут".
Однако ничего подозрительного вычитать не удалось. Прошин был чист, как младенец.
Может, всевидящая госбезопасность что-то прошляпила? Нет, это вряд ли. Наверное, он
действительно ни хрена не знает, что у него там в Заложном делается.
- Тоже мне, паталогоанатом, - хмыкнула Дуся.
Если ее теория верна, то этот паталагоанатом забралом щелкал, пока вокруг разгуливали
живые трупы, насылая на окрестных жителей неведомые болезни. Наверное, ему и впрямь
неизвестно, отчего умер Покровский, отчего умирает теперь Соня.
Слободская подумала. А потом подумала еще. Потом выпила кофе, и снова подумала. Но
выходило все одно и то же: бредовые идеи и туманные предположения.
- Думай, Слободская, - приказала себе Дуся - Думай!
Значит так. Соня лежит в больнице и умирает (Дуся сглотнула), да, умирает, причем точно
также, как профессор Покровский. Допустим (просто допустим, других предположений все
равно нет), что профессор умер именно оттого, что тридцать лет назад встретился в Заложном с
живым трупом. Встретился, и, как написано у Зеленина, вскоре умер. Потому что все, кто
встречается с заложными покойниками, вскоре умирает.
- Все, кроме Прошина, - подумала Дуся.
Если предположить, что труп действительно был, Прошин его действительно видел,
вскрывал, но потом отчего-то не признал, то милейший Валентин Васильевич тоже должен был
умереть.
Как тогдашний главврач больницы. Как работницы кирпичного завода, наткнувшиеся на
ожившего покойника по дороге на работу. Как корреспондент Известий, написавший о
сбежавшем трупе искрометную статью. Как все, кто имел отношение к этой истории, включая
дочь Покровского и сотрудников комитета госбезопасности, занимавшихся расследованием
обстоятельств смерти профессора. Прошин - единственный, кто остался в живых тогда,
тридцать лет назад. Есть еще, правда, бывший лейтенант Качанов, проживающий в монастыре
под именем брата Иннокентия. С ним, бесспорно, надо побеседовать. "Но это - уже во вторую
очередь. В конце концов, в монастырь я всегда успею" - подумала Дуся. Ее куда больше
занимал милейший Валентин Васильевич, имевший непосредственное отношение не только к
событиям тридцатилетней давности, но и к тому, что произошло две недели назад.
Две недели назад Вольский попал в Заложновскую больницу. И вскоре впал в кому. Если
бы не Соня, он непременно умер бы... Она Вольского, считай, оживила. Зато сама заболела
неизвестной болезнью, симптомы которой полностью совпадают с симптомами профессора
Покровского.
К слову, сама Дуся чуть не погибла в автокатастрофе, убегая из этого самого Заложного...
А может, Вольский умер? Может быть, он умер, а потом ожил, стал опасным заложным
покойником, встреча с которым грозит смертью каждому? Что ж, такой вариант исключать
нельзя. Но это - всего лишь очередное предположение. А вот то, что с главврачом Прошиным,
с милейшим Валентином Васильевичем, все по-прежнему в порядке - факт. Бодр, весел,
улыбается, румянец на щеках...
"Положим, все эти параллели между комой, последующим скоропостижным
выздоровлением Вольского, и ожившим трупом тридцатилетней давности за уши притянуты, -
рассуждала здравомыслящая Дуся - Но есть два четко повторяющихся момента. Непонятная
болезнь - раз, и Валентин Васильевич Прошин - два".
Может статься, доктор знает что-то, что не помогло профессору, но поможет Соне?
Может, он даже не в курсе, что знает нечто важное. Может, его в детстве приучили есть на
завтрак сырой чеснок и запивать касторкой? Он всю жизнь ест и запивает, и ведать не ведает,
что чеснок плюс касторка в семь утра - первейшее средство от вредоносного влияния
заложных покойников... Все может быть. Может быть даже, что Дуся - полная идиотка, и
никаких живых трупов не существует. Соня умирает от неизвестного науке вирусного
заболевания, а Прошин не пьет никакой касторки по утрам. Может быть (и даже скорее всего)
услышав об умных мыслях, который посетили Дусю сегодня ночью, все ее знакомые, включая
Прошина, решат, что у Слободской случилось тяжкое психическое расстройство. Леруся
вызовет бригаду санитаров и потом станет возить Дусе передачи в Кащенко. Но как бы глупо
все ее идеи не выглядели, надо все же побеседовать с Валентином Васильевичем.
Дуся позвонила в Заложновскую больницу, но оказалось, что Прошин будет только
завтра. А где он сегодня? Неизвестно. Скорее всего, уехал на дачу. Нет ли там случайно
телефона? Нет, конечно нету. А если бы и был, вряд ли кто-то в больнице знал бы его.
- Ладно, - подумала Дуся - Завтра - значит завтра.
Она решила заскочить на работу, навестить Соню в больнице, а в Заложное ехать вечером,
чтобы не по пробкам. К ночи она туда дотащится, немножко поспит, а рано утром пойдет с
Прошиным беседы беседовать.
Виктору Николаевичу Дуся предложила совершить небольшую уфологическую
экспедицию. Веселовский обрадовался, как младенец, решив, что его сидение на Чистопрудном
сломило таки упрямство журналиста Слободской. Журналист же Слободская думала, что,
может, все теории Виктора Николаевича - не такие уж и бредни. Если трупы безо всякой
видимой причины оживают, а профессора - умирают, черт его знает, может, и вправду
какие-нибудь злокозненные инопланетяне поселились в Заложновском лесу, разводят там кур и
экспортируют на тарелках к себе на Ганимед, а заодно экспериментируют на местных
покойниках, играя роль Бабы-яги (повелительницы мертвых). Нет ничего невозможного в этом
лучшем из миров.
Глава 32
В больнице Дусю ждал сюрприз. Возле Сониной кровати сидел Вольский. Сказать, что на
нем не было лица - значило ничего не сказать. Едва доктор Кравченко успел вымолвить, в
какой клинике Соня лежит, Вольский помчался туда. Сердце упало, когда он увидел ее -
белую, почти неживую, обмотанную трубками и проводами. За ночь Соне стало много хуже. И
становилось все хуже с каждым часом.
Когда Вольский сжал в ладони ее исхудавшие пальцы, Соня приоткрыла глаза и
улыбнулась. Улыбка вышла слабенькая, жалобная. Но в глазах было такое счастье, что
Вольский чуть не разревелся.
Он вошел в палату шесть часов назад, и с тех пор ни на секунду не выпустил Сонину руку.
Сидел в кресле у постели, гладил ее по голове, шептал, как любит, как она нужна ему, и какая
глупая, что уехала тогда, утром...
Когда приехала Дуся, Соня спала. Вольский поцеловал ее в лоб, ухватил пламенную
Слободскую за локоть, выволок в коридор, и потребовал полного отчета о том, что с Соней
произошло за это время. Ну, пламенная Слободская и выдала ему по полной программе.
Рассказала про Покровского, про заложновские странности, про Таню - кикимора, живых
мертвецов и кэгэбэшные отчеты тридцатилетней давности.
- Вечером я собираюсь в Заложное. Хочу поговорить с Прошиным, вдруг он что-то
знает, - сказала Дуся - Вы не считаете меня сумасшедшей?
Нет. Вольский считал, что она молодец. Он бы сам поехал к Прошину, вот только Соню
нельзя было оставлять здесь совсем одну. Он должен быть рядом с ней - все время, каждую
минуту. Должен держать за руку, не давать уйти...
- Вы мне оставьте все эти бумаги, - попросил Вольский - Вдруг я что-нибудь вычитаю
... Иногда неплохо свежим взглядом посмотреть.
Согласившись, что две головы бесспорно лучше, чем одна, Слободская отдала Вольскому
кипу бумаг, и отправилась в Заложное.
Когда ближе к полуночи, забросив Виктора Николаевича домой, и договорившись
встретиться с ним завтра днем, Дуся затормозила у заложновской гостиницы, у нее возникло
ощущение де жавю. Та же девочка-администратор за стойкой, тот же коридор, то же номер...
Дуся попросила разбудить ее в шесть утра, и увалилась в койку - за последние трое
суток она поспала в общей сложности хорошо, если пять часов. "Как там Богданова бедная?"
- подумала Дуся, проваливаясь в сон.
Бедная Богданова в это время чувствовала себя не лучшим образом. Она лежала на
больничной койке, и перепуганная медсестра подключала к ее груди кардиостимулятор: без
него Соня уже совсем было начала умирать. Вольский сидел у постели, гладил полупрозрачные,
безжизненные пальцы, но сколько бы он их ни гладил, сколько бы ни рвал себе сердце, сколько
бы ни повторял, что все будет хорошо, это не помогало - жизнь покидала ее, бестелесная рука
становилась все холоднее. Вольский ничего не мог сделать. Он сходил с ума, орал на врачей,
шептал ей в ухо, что не может остаться один. "Только не уходи, только не уходи, только не
уходи от меня сейчас" - твердил он про себя. Но Соня уходила все дальше и дальше, будто бы
ей было наплевать на Вольского. Один раз она вернулась, открывала глаза, и тоже попросила:
- Не уходи, посиди со мной...
Он и сидел. Пошли вторые сутки, как сидел. Несколько раз отходил ненадолго, курил,
брызгал в лицо холодной водой. Как-то, подняв глаза к висящему над умывальником зеркалу,
Вольский так явно ощутил свое сиротство, так отчетливо понял, что если она уйдет, он навсегда
останется неприкаянным мальчиком, что разрыдался тяжело и глухо здесь же. Почему она?!
Почему сейчас, когда они встретились, наконец?! Почему вместо того, чтобы жить и быть
счастливой, каждый день, каждую минуту, Соня лежит без движения, белая, холодная?! Почему
врачи ничего не могут поделать? К чертям всю эту медицину! Никуда эта медицина не годится!
Сволочи!
Вольский мог сколько угодно ругаться и чертыхаться. Сделать же, напротив, ничего не
мог. Сейчас, по крайней мере. Оставалось гладить ее прозрачные пальцы, и надеяться на
лучшее. Больше сейчас не сделаешь.
В голову лезла всякая ерунда столетней давности. Вот мать снова уезжает на съемки,
чемоданы в коридоре. Вольскому мучительно хочется, чтобы она остались. Но он никогда об
этом не просил. Ни разу. Он гордый, очень. Потом он будет плакать, спрятавшись под
подушкой. Рыдать до икоты. Но ни слова не скажет. Ему все однажды очень популярно
объяснили. Вольскому тогда было пять лет. С тех пор он пытался жить без любви.
Со временем стало получаться. Почти перестало болеть внутри. Годами он не подпускал
никого близко, и думал, что оброс толстой защитной коркой, под которой никто его,
настоящего, не увидит, через которую никакая любовь к нему не пробьется, не доберется до
бедного сердца. Но появилась Соня, положила прохладную ладонь на лоб, и всех этих лет как
не бывало. Вольский снова был живым, уязвимым. Он хотел быть с ней, с ней одной, сегодня и
всегда, хоть и боялся смертельно, что оттолкнет, что презрительно пожмет плечом... Он злился,
пытался бороться с этим, но, в конце концов, сдался. Пусть... Пусть оттолкнет, пусть
посмеется. Он все же рискнет. А вдруг?... И все было волшебно.
Она сказала, что тоже его... Что любит, да... И теперь, когда все было так прекрасно и
ослепительно, она уходила, утекала сквозь пальцы. Она же не хочет уходить! Ей страшно, она
там совсем одна, а Вольский ничего не может сделать... Господи!
С детства Вольский ничего ни у кого не просил. Но сейчас просил, умолял: пусть она
останется. Пусть даже бросит его потом, плевать. Пусть только живет. Пусть ей будет хорошо,
неважно, с Вольским, или без.
Он крепче сжал ее холодные пальцы. Невозможно просто так сидеть и смотреть, как она
уходит. И Вольский сказал себе: "Хватит! Не думай, что она может уйти. Нельзя. Надо верить.
И пытаться что-то сделать".
Что он может сделать? Может прочесть Дусины бумаги. Вольский открыл зеленую папку.
Он читал до утра. В половине пятого позвонил верному водителю Федору Ивановичу, и
велел немедленно отправляться в Святозалесский монастырь. Теперь оставалось ждать.
К вечеру Вольский задремал в кресле, так и не выпустив Сониных пальцев, и тут раздался
телефонный звонок. Федор вернулся в Москву. Еще через час Вольский читал письмо бывшего
лейтенанта госбезопасности Андрея Качанова, ныне - брата Иннокентия. А еще через
двадцать минут Федор мчал Вольского по Калужскому шоссе в сторону Заложного. Он должен
успеть вытрясти из этого чертова доктора Прошина ответ: как вернуть Соню. Доктору
Прошину известно, как ее вернуть, теперь Вольский знал это совершенно точно. Еще он знал,
что ехать за ответами - лучше, чем сидеть рядом с Соней и беспомощно смотреть, как она
уходит все дальше и дальше.
"Двенадцать часов, - просил он - Всего двенадцать часов. А потом я вернусь, и у нас
все будет замечательно, удивительно и прекрасно. Так прекрасно, как не было ни у кого и
никогда за всю историю человечества".
Вольский еще раз набрал Дусю, но телефон по-прежнему сообщал, что абонент временно
недоступен. Он ругнулся на дырявую связь. Зря ругнулся. Дуся Слободская была временно
недоступна вовсе не потому, что компания мобильных телесистем поленилась построить
лишнюю вышку в калужской области.
В это самое время Дуся сидела в комнатушке без окон, и твердо знала, что отсюда ей уже
никогда не выйти.
В половине восьмого утра, когда Слободская поджидала Валентина Васильевича
Прошина в ординаторской заложновской больницы, все еще было прекрасно и замечательно.
Из-за туч выглянуло солнышко, погрело в окна, и Дуся, зажмурившись, представила себе, как
на рождественские каникулы отправится греться куда-нибудь на Бали...
Пришел Прошин - румяный, вымытый, пахнущий одеколоном. Широко улыбнулся,
потер пухлые ручки.
- Ну-с, дорогая моя, что вас привело? Как нога? Не беспокоит?
Дуся быстро растолковала ему, что нога вполне себе прекрасно, а привело ее сюда
несчастье, случившееся с подругой.
Не вдаваясь в подробности из жизни заложных покойников, вычитанные у Зеленина, она
обстоятельно изложила Валентину Васильевичу странную историю профессора Покровского,
непостижимым образом связанную с историей болезни Сони.
- Видите ли, - объяснила Слободская - Симптомы очень похожи. Вот я и подумала:
может, вы расскажете поподробнее, что именно происходило, когда профессор приехал в
больницу. Знаете, бывает, что всплывают мелочи, на которые никто почему-то не обратил
внимания. И часто эти мелочи оказываются очень важными... Вы расскажите, пожалуйста, все,
что помните. Может, я пойму, что происходит с моей подругой. Соня в таком состоянии, что
мы готовы уцепиться за соломинку...
- Дорогая моя, - покачал головой Валентин Васильевич - Увы... Столько лет
прошло... Да и непосредственным участником событий я не был. Заболел, когда все это
приключилось. Пострадал по незнанию от того же коварного растения, что и вы недавно. Не
поверите, драгоценная Анна Афанасьевна: раздулся, как воздушный шар, в зеркале не узнавал
себя, да -с... Так что когда этого ... м-м-м.. необычного пациента привезли в больницу, я при
осмотре не присутствовал. И с профессором Покровским также не имел счастья встречаться в
тот день. Так что никакой ясности я внести не могу, при всем моем громадном желании помочь.
Похоже, милейший Валентин Васильевич действительно не в состояние ничем помочь...
Но она все же решила попробовать еще раз.
- Валентин Васильевич, - начала она, старательно подбирая слова - Вы только не
считайте меня сумасшедшей. Я прочла несколько книг, их профессор Покровский читал
незадолго до смерти. Там есть описания очень похожих заболеваний. В народе верят, что эти
заболевания возникают у людей после встречи с так называемыми заложными покойниками...
- Ну что ж, вы неплохо осведомлены. Очень неплохо... - задумчиво протянул Валентин
Васильевич, после того, как Дуся пересказала ему чуть ли не всю зеленинскую монографию -
Не вижу смысла ничего от вас скрывать. Извольте! Все расскажу, покажу и объясню. Вы
желаете узнать, не была ли причиной смерти уважаемого профессора встреча с заложным
покойником, и не от этого ли ваша подруга находится теперь в столь плачевном состоянии?
Дуся подтвердила, что она желает, и очень даже сильно.
- Что ж, - вздохнул Валентин Васильевич - Тогда прошу со мной. Здесь недалеко. Вы
на машине?
Дуся была на машине.
- Тогда нам стоит проехаться. Если это, конечно, удобно.
Это было в высшей степени удобно. Через пять минут, бодро урча мотором, Дусина
машина катилась под горку, в сторону леса. Свернув на грунтовую дорогу, они проехали
несколько километров, и остановились перед высоченным, в два человеческих роста, тесовым
забором. Валентин Васильевич погремел ключами, покричал что-то у ворот. Ворота открылись.
Они вошли на просторный двор, посреди которого возвышался двухэтажный бревенчатый дом
на сваях. По двору стелился дымок, клубился вокруг свай. Вкусно пахло костром. Узкая
лесенка поднималась к прорубленной в стене дома дверце.
- Ого! - сказала Дуся - Просто избушка бабы Яги!
- В некотором смысле так оно и есть, - кивнул Валентин Васильевич - Прошу вас!
Валентин Васильевич приехал в Заложное в 65-м году и занял должность патологоанатома
в только что отстроенной горбольнице. Работу свою он любил до такой степени, что коллеги со
временем стали за глаза звать его королем мертвых.
В 68-м бабка из вымершей деревни Хвостово, где всех жителей осталось две старухи, да
дед, на подводе привезла этого самого деда в больницу. Бабка была черная, строгая,
сморщенная, как печеное яблоко. Она терпеливо дожидалась в приемном покое, когда придет
главный врач - ни кому другому обращаться не хотела. Когда он пришел, рассказала, что деда,
лежащего на телеге, звать Ставром Петровым, и как он есть деревенский колдун, то сам
помереть никак не может, кричит криком вторую неделю. Уж и трубу печную разобрали, и
вперед ногами на двор его носили - ничего не помогает, хотя, казалось бы, средства надежные
и проверенные. Уж если кого на двор вперед ногами вынесли - к утру, самое позднее, на
другой день к полудню преставится.
Тогдашний главврач посмеялся над старухиными суевериями, обещал позаботиться о
Ставре Петрове, прочел краткую лекцию о необходимости своевременного обращения за
медицинской помощью, и отправил бабку восвояси.
Из документов у дедка была до дыр затертая, пожелтевшая метрика, выписанная
урядником, и датированная, насколько удалось разобрать,1835 годом. По всей видимости,
выписывавший метрику урядник находился в крепком подпитии и все напутал. На вид дедку
было никак не больше семидесяти.
Обследовав Ставра Петрова, доктора пришли к неутешительным выводам. Дедок и
впрямь умирал. У него был рак, запущенный до такой степени, что главврач диву давался, как
дед до сих пор жив.
В больнице Ставр Петров пролежал три недели. Все это время он мучился страшно, и
даже уколы морфия не слишком помогали. Дед лежал на койке желтый, высохший, обмотанный
трубками, обколотый обезболивающим, стонал денно и нощно, и конца-края этому мучению
видно не было.
На двадцать второй день его пребывания в больнице сестра, войдя в палату, обнаружила,
что капельницы выдернуты, кислородная маска валяется под кроватью, а Ставр Петров лежит
поперек кровати совершенно холодный и безнаждежно мертвый. "Отмучился" - сказала
сестра. И согласно заведенному порядку, отмучившегося деда привезли на каталке в
больничный морг, к Валентину Васильевичу Прошину.
Прошин разложил инструмент, и, напевая себе под нос про сердце красавицы, которое
склонно к измене, приступил к вскрытию.
Но стоило ему сделать продольный разрез, как дед открыл глаза и заговорил. Само собой,
в обморок Прошин падать не стал. Напротив, ругнулся крепко, и кинулся было звать коллег из
реанимации. Однако старик ухватил его за руку своей цепкой высохшей лапкой, и скоро-скоро
зашептал, зашелестел Прошину прямо в лицо:
- Сынок, помоги, не могу я так помереть, надо передать.. Передать нажитое... Христом
Богом прошу, помоги....
Странным образом подействовало это тихое бормотание на Прошина. Будто впал он в
вечернюю дрему, будто укачало его на волнах стариковского слабого дыхания. И вот уже нет
ни желтолицего деда на сверкающем хромом столе, ни доктора Прошина, ни больницы, ни
красавиц, столь склонных к изменам, а лишь серая хмарь кругом. Шелестит жухлая трава под
невесомыми шагами, туман застит глаза, голова наливается тяжестью, будто черной озерной
водой, и вот уже Прошин - и не Прошин вовсе, а лишь медленная рябь у бережка, а вот уже и
ряби нет никакой, один только холод и пустота... Холод и пустота, господи, какой же жуткий
холод...
Жизнь вернулась к Прошину жгучей болью в порезанной ладони. Открыв глаза, он с
удивлением обнаружил, что стоит посреди прозекторской с пузырьком йода в руке, и щедро
льет его себе на запястье, прямо на открытую рану, на аккуратный хирургический разрез с
ровными краями. На столе лежал неподвижно Ставр Петров, прижимая к животу мертвой,
окоченевшей уже рукой, выдранный из амбулаторной карты исписанный лист. "Я, Ставр,
Пертров сын, желая помереть, быть похоронену и более не ходить, передаю все, что имею,
Прошину Валентину" написано было на листочке аккуратным круглым почерком. В самом
низу красовалась личная подпись Прошина - затейливая загогулина, красно-бурая,
запекшаяся...
К чести доктора Прошина надо сказать, что умом он после этого случая не тронулся, и в
потустороннюю жизнь не уверовал. Просто свалился с высоченной температурой. Выздоровев
же, здравомыслящий доктор был уже совершенно уверен, что все случившееся, а точнее,
привидевшееся ему в тот злополучный день - прямое следствие отравления несвежими
рыбными консервами. Основным аргументом в пользу отравления был тот факт, что дикая
записка с нацарапанной кровью подписью без следа исчезла. А следовательно, ее никогда и не
существовало.
Пока Прошин лежал в температуре, старуха из Хвостова снова наведалась в больницу,
погрузила тело Ставра Петрова на телегу, и увезла хоронить на хвостовское кладбище.
Валентин Васильевич полагал, что неприятные воспоминания об отравлении также будут
навсегда похоронены. Однако два года спустя ему пришлось признать, что рыбные консервы
тут совершенно ни при чем, и история еще только начинается.
Поводом к реабилитации консервированных ивасей в собственном соку послужил
невероятный случай со сбежавшим трупом, так искрометно описанный журналистом
"Известий".
Едва Прошин увидел этот самый сбежавший труп, он понял, что перед ним тот самый
мужик, которому Валентин Васильевич накануне проводил вскрытие. С этим мужиком вышло
странно с самого начала. Как-то раз, придя на работу, Прошин обнаружил, что у дверей его
кабинета сидит маленькая старушка в цветастом платочке.
"От молодца бабка! - подумал Прошин - В таком возрасте возле морга сидеть и совей
очереди дожидаться - милое дело".
Однако бабка объяснила, что пришла за сына просить. Прошин, само собой, удивился
несказанно. Понятное дело - просить за сына у хирурга. Даже у ортопеда просить за сына
можно, не говоря уж по уролога. В особенности, конечно, распространена в средн
...Закладка в соц.сетях
