Жанр: Триллер
Лапник на правую сторону
...е отправляли
домой: по ночам в больнице посторонним находиться не разрешалось. На следующий день в
девять она снова усаживалась на свою кушетку.
Было 20 августа. С утра, по дороге в больницу, шагая от остановки по залитой солнцем
улице, она слушала, как каблуки цокают по асфальту, вдыхала запах свежей после ночного
ливня листвы, и думала, что все будет хорошо. Вчера Саша почти весь вечер был в сознании, и
Водопьянов, который снова приезжал его осматривать, вышел из палаты в хорошем
расположении духа, напевая что-то себе под нос. Сказал, что новые препараты прекрасно себя
показали, и если ближайшие несколько дней пройдут без ухудшений, то в конце недели он,
может быть, разрешит Мириам немного посидеть возле Саши.
- И вообще, нечего ему тут койку пролеживать, - пробасил на прощание Водопьянов -
Где это видано: молодой, здоровый, отдыхает он! А научный прогресс на месте стоит. Вы уж
ему скажите: пусть поправляется!
Проснувшись утром, Мириам поверила, что, может, все обойдется, и ей разрешат
посидеть с мужем, и она скажет, чтобы Саша поправлялся. А когда поправится, они вместе
поедут домой, и долго будут сидеть на диване, обнявшись. Потом Ленка вернется из школы, и
Мириам пойдет заваривать чай, а Саша будет ворчать, что вечно она скачет.
От таких приятных мыслей она пошла быстрее, вбежала по лестнице в отделение, и чуть
на налетела на молодого человека в сером костюме. Он загородил дорогу:
- Простите, но туда нельзя.
- Я к мужу, - стала объяснять Мириам, уверенная, что произошла какая-то ошибка -
Мне Поплавский разрешил, это заведующий отделением ...
Но молодой человек повторил:
- Нельзя туда. Заведующий отделением тоже ждет на лестнице.
Мириам растерянно огляделась, и увидела, что Поплавский машет ей с верхней площадки.
- Леша, что у вас там происходит? - спросила она, поднимаясь.
- Александр Борисович с кэгэбэшным генералом беседует, - вполголоса ответил
Поплавский.
- Кэгэбэ? А почему это комитет моим мужем интересуется? Он же профессор медицины,
а не физик -ядерщик...
- Это я им позвонил, - сказал Поплавский.
Мириам уставилась на него в полном недоумении, и он объяснил:
- Меня Александр Борисович попросил.
Поздно вечером, когда Мирам уже уехала, Поплавский зашел в интенсив с вечерним
обходом, и нашел Покровского не только в сознании, но и в состоянии крайнего возбуждения.
Александр Борисович требовал, чтобы Поплавский сейчас же позвонил генералу Белову.
- Скажи ему, - шептал профессор - Покровский срочно хочет встретиться. Мне надо
ему сообщить... важное... Леша, скажи, стало известно об экспериментах, которые проводятся
в Калужской области... Очень опасно, пусть Белов приедет... Он меня должен помнить, я его
месяц назад оперировал... Позвони, Леша, прямо сейчас позвони...
Поплавский записал телефон, который все повторял Александр Борисович.
В половине девятого утра сопровождаемый молодыми людьми в штатском генерал Белов
прибыл в больницу.
Он велел никого не пускать в отделение, и заперся в палате Покровского, откуда срочно
удалили двух других пациентов.
- Уже почти час сидит, - сообщил Поплавский.
В этот момент внизу хлопнула дверь, и кто-то закричал:
- Пащенко, врача скорее зови!
Пащенко, тот самый молодой человек в штатском, который велел Мириам ждать на
лестнице, кинулся вверх по ступеням, но Поплавский уже и сам бежал ему навстречу, отдавая
по дороге указания жмущимся к стеночке медсестрам.
В коридоре началась беготня, и Мириам увидела, как к Сашиной палате покатили
носилки. На нее никто не обращал внимания. Она пошла по коридору, и уже почти поравнялась
с палатой интенсивной терапии, когда дверь отлетела в сторону, и оттуда стремительно вышел
высокий плотный мужчина в генеральской форме. "Наверное, тот самый Белов" - подумала
Мириам. Она вспомнила: муж действительно не так давно оперировал какого-то кэгэбэшного
генерала, Сашу еще специально для этого вызвали из Заложного...
Она заглянула в палату. Над кроватью толпились люди в белом, Поплавский -
всклокоченный, красный, держал в руках что-то отдаленно напоминающее утюги, и кричал:
- Не стойте, качаем, Таня, разряд!
Затрещало, утюги опустились на грудь Покровского, он всем телом дернулся, подпрыгнул
на кровати, Поплавский снова закричал:
- Качаем, разряд! Раз, два...
Но еще до того, как он сказал "три", она поняла: все кончено.
Следующие два дня прошли, как в тумане. Мириам отвечала на какие-то вопросы,
утешала Ленку, которая все время плакала в своей комнате, кому-то звонила по телефону. Ее не
пустили попрощаться с Сашей в больнице, не пустили в морг. В следующий раз она увидела его
только на кладбище, но это уже не был ее муж. Это был совершенно чужой человек с восковой
кожей и нарумяненными щеками. Она поняла: Саши больше нет, осталось только это. Когда
Мириам подумала, что сейчас закроется крышка, и она останется совсем одна на свете, и поедет
домой, где в кресле так и валяется его халат, то чуть не задохнулась. Почему-то именно при
мысли об этом халате, который ему больше не нужен, она заплакала, горько и жалобно, как
ребенок. Кругом было много народу, кто-то дал ей платок, кто-то обнял за плечи, а она все
плакала, и думала, что нельзя кричать, потому что где-то здесь Ленка, и она испугается.
Дома тоже было много народу. Она сидела за столом. Кто его накрыл? Кто готовил
заливное и сворачивал салфетки? Нет, она не знала... От водки стало жарко в животе, и руки
перестали дрожать. Мириам благодарила кого-то за теплые слова, что-то говорила сама, но
потом, сколько ни вспоминала, ничего, кроме несчастного, потерянного лица Поплавского,
вспомнить не могла.
Когда гости разошлись, она пошла на кухню. Там незнакомая молодая женщина гремела
тарелками. Из крана хлестала вода, женщина мыла посуду, что-то тихонько напевая.
"Кто это?" - подумала Мириам.
Нет, она не помнила. Может, чья-то родственница. Или из института.
Женщина повернулась. Мириам вздрогнула: на секунду показалось, что у незнакомки
вместо глаз - только черные пустые глазницы. Присмотревшись, она поняла: просто очень
темные глаза и очень большая радужка. Такая большая, что белков совсем не видно...
У женщины было красивое, но странное лицо: бледная, чуть в желтизну, кожа, тонкие
губы, глубоко вырезанные ноздри породистой лошади, которые хищно втягивали воздух.
Женщина глянула на Мириам своими жутковатыми глазами и сказала:
- Я все сделаю. Ложитесь, спите.
Голос был глухой, и шел, будто бы, очень издалека.
Мириам почувствовала, что и вправду смертельно устала. Едва добрела до спальни, легла,
и тут же провалилась в сон.
Когда она проснулась, на кухне все было убрано, тарелки аккуратными стопками
составлены на буфете, рюмки сложены в коробки, мусор выброшен, полотенце повешено на
дверцу шкафа. Женщина же, напевавшая вчера ночью у раковины, бесследно исчезла.
Кончилось лето, пролетела, шурша опавшими листьями осень, пришла зима... Под новый
год позвонили из института, попросили помочь. Покровский проводил очень интересные
исследования, но закончить не успел, а в институте не осталось никаких данных о его
последней работе. Не будет ли Мириам Вахтанговна так любезна, чтобы передать на кафедру
бумаги мужа?
Мириам Вахтанговна сказала, что любезна, бесспорно, будет. Сашке было бы приятно,
что его работу кто-то закончит.
За прошедшие со дня похорон месяцы она ни разу не вошла в его кабинет. Просто не
могла себя заставить. Но теперь пообещала в самые ближайшие дни разобраться с бумагами.
Однако оказалось, что бумаг никаких нет. Ящики стола были пусты, в бюро - только
толстый слой пыли, многочисленные папки из застекленного шкафа тоже исчезли...
Это было дико. Совершенно невозможно. Ничего не понимая, Мириам принялась
названивать в институт. Может, там что-то напутали, может, бумаги уже забрали? Нет, ничего
там не напутали. Что же произошло? Чужих людей в квартире не бывало, только домработница
Наталья... Наталья исчезла с тех самых пор, как Мириам уехала в Крым. Последний раз Сашка
звонил, и сказал, что она заболела. Потом начался этот кошмар, и Мириам про Наталью
начисто забыла. Даже посуду после поминок мыла какая-то незнакомая женщина. У нее еще
были такие странные, совсем черные, пустые глаза.
Не зная, у кого еще спрашивать про бумаги Александра Борисовича (она так и не
научилось даже про себя называть его покойным), Мириам набрала номер Натальи. Может,
домработница что-то знает, может, муж увез все бумаги на дачу, сдал в архив, положил в
камеру хранения? Хотя непонятно, для чего ему было все это проделывать... В любом случае,
Наталья могла что-то вспомнить.
Трубка отозвалась бойким женским голосом, и через минуту Мириам уже оползала по
стене на стул, очень кстати оказавшийся рядом, потому что, оказывается, Наталья умерла почти
полгода назад, в середине августа.
В голове у Мириам Вахтанговны разрозненные куски головоломки стали складываться в
жуткую картинку. Поездка мужа в Заложное, история со сбежавшим трупом, срочный вызов в
Москву, потому что генерала Белова надо немедленно оперировать. Что там Сашка говорил?
Ничего экстраординарного, из-за ерунды переполошились, видно, раз генерал - решили
перестраховаться...
С этого все началось.
Что дальше? Саша работал над докладом. Как-то это было связано с происшествием в
Заложном. Говорил, что тема очень скандальная, и что это будет бомба.
Но кто-то не дал ему выступить с этой бомбой. Сначала - болезнь Натальи (как теперь
выяснилось, смертельная), какой-то непонятный племянник, неизвестно откуда взявшийся и
проживший в их квартире почти месяц (племянника этого Мириам потом так и не смогла найти,
хотя обзвонила всех близких и дальних знакомых мужа). Потом - болезнь мужа, не до
докладов, не до бумаг... Потом... Потом его не стало. И работы его не стало. Все записи
исчезли. И из дома, и из института.
Что делала в квартире эта странная женщина ночью после похорон? Да, конечно, она
мыла посуду. Но ведь после того, как все заснули, она преспокойно могла пойти в кабинет, и
вынести оттуда все, что угодно... И неизвестно чей племянник, которого так и не удалось
найти, мог... И подчиненные генерала Белова, пока никого не было дома...
Почему Саша, который всю жизнь старался держаться от партии и от политики как можно
дальше, и ничего знать не хотел, кроме своей науки, вдруг попросил Поплавского позвать к
нему генерала КГБ? Что у них могло быть общего? И почему во время беседы с этим самым
кэгэбэшным генералом ее муж умер? Что произошло? В палате они были вдвоем. В отделение
никого не пускали, что же там случилось? Почему тело Саши не выдали семье, почему она
увидела его только на похоронах? Что за опасные эксперименты, о которых Саша пытался
сказать и ей, и Поплавскому?
Слишком много было этих "почему". Подумав, что Белов - последний человек,
видевший ее мужа живым, Мириам попыталась попасть к нему на прием.
На прием попасть удалось. Однако никаких ответов она не получила. Белов сообщил, что
в отношении смерти профессора Покровского было проведено расследование, в результате
которого выяснено, что произошла она от естественных причин. Относительно экспериментов в
Заложном генералу ничего не известно, и слова профессора всерьез принимать он бы не
советовал: Покровский мог бредить. Что до пропавших бумаг, то, может быть, уважаемая
Мириам Вахтанговна просто не помнит, куда их спрятала. С людьми в состояние стресса такое
бывает. А смерть мужа - это бесспорно стресс.
Из приемной генерала Мириам вышла в полной уверенности, что Саша узнал о каких-то
опытах, которые КГБ тайно проводит в Заложном, и счел их опасными. По всей видимости,
именно об опасности экспериментов он писал в своем докладе, именно об этом беседовал с
генералом, предостеречь хотел. А комитет госбезопасности принял меры, чтобы сохранить свои
тайны.
- Вы знаете, - сказала Мириам, задумчиво глядя на Дусю - Когда я подумала, что
моего мужа могли убить из-за того, что он узнал, мне стало так страшно... Единственное
желание было - схватить Ленку в охапку, и убежать куда-нибудь, спрятаться, чтобы никто нас
не нашел.
Но скоро страх уступил место ярости. Она должна была не прятаться, а разобраться во
всем, и вывести на чистую воду тех, кто убил ее мужа, уничтожил его труд, поломал ей жизнь.
Выждав еще полгода, Мириам Вахтанговна решила отправиться в распроклятое Заложное
и попытаться что-нибудь выяснить на месте.
- Вы знаете, дорогая, я понимала, как это опасно - выяснять, что за ужасными делами
занимается наш комитет безопасности, - продолжала Мириам - Действовала, как заправский
конспиратор. Взяла отпуск, купила путевку в Сочи, в санаторий. Туда прилетела самолетом. А
через два дня поездом отправилась в Москву, оттуда - в Калугу. На поезд билеты тогда можно
было без документов купить, никто у тебя паспорт не спрашивал. Из Калуги на автобусе
добралась до Заложного. Чтобы не регистрироваться в гостинице, сняла за десять рублей
комнатку в частном секторе. Самое забавное, что когда я добралась такими окольными путями
до Заложного, оказалось, я совершенно не знаю, что делать дальше. Ну не приставать же к
прохожим с расспросами, в самом деле...
В Заложном у Мириам сразу возникло ощущение, что за ней пристально наблюдают. Она
списывала все на нервы. Но, видимо, нервы здесь были ни при чем. На следующий день она
зашла на почту, чтобы позвонить домой. К телефону подошла дочкина подруга и попросила
немедленно приехать, потому что Ленка попала в больницу.
- Мирочка Вахтанговна, она две упаковки снотворного съела, врачи сказали, повезло,
что жива, - плакала подруга в трубку.
Разумеется, Мирочка Вахтанговна тут же бросилась в Москву. Потеряв мужа, она не
могла потерять еще и дочь.
- Почти полгода я ее выцарапывала из Кащенко, - рассказывала Мириам Вахтанговна,
глядя в чашку - После суицидальных попыток психиатра всегда вместе со скорой вызывают.
Оказалось, что депрессией, в которую Ленка впала после смерти отца, дело не
ограничилось. В больнице у нее начались жуткие головные боли, появились страхи. Она то и
дело забивалась в угол, плакала, просила убрать детей - Ленке слышался топот маленьких ног
и детские голоса. Через пять месяцев интенсивной терапии дети перестали топать у Ленки в
голове, и ее выписали, а спустя неделю снова забрали по скорой, потому что она пыталась
вскрыть себе вены лезвием.
Дочь провела в психиатрической лечебнице почти двадцать лет, превратившись из
веселой ласковой девочки в бледную чужую женщину с бегающими глазами и трясущимся
подбородком.
- Три года назад она умерла. Так что они убили не только моего мужа, но и мою дочь, -
сказала Мириам Вахтанговна - Страшные люди, страшные, дорогая моя. И ничего
невозможно поделать. Я ведь все эти годы не сдавалась, после перестройки и на Лубянку
писала, и в правозащитные организации, и во все газеты... Какое там! Так ничего и не знаю. И
тут вы заинтересовались этой старой историей... Я обязана была все рассказать. Просто чтобы
вы знали, во что ввязываетесь. И так уже слишком много народу пострадало. Прошу вас,
деточка, будьте очень осторожны. А еще лучше - напишите о чем-нибудь другом.
"Щас!" - подумала Дуся, а вслух сказала:
- Мириам Вахтанговна, спасибо вам огромное, я действительно даже предположить не
могла, что все так ... страшно. Я постараюсь для вас кое-что узнать. Скажите, случайно не
сохранились копии писем, которые вы писали на Лубянку или в газеты? Может, какие-то
записные книжки Александра Борисовича остались, ежедневники, хоть что-нибудь?
Копии писем были. Несколько ответов из газет, заключение какой-то самодеятельной
комиссии по расследованию преступлений комитета госбезопасности, бланк со штампом
прокуратуры и резолюцией " в возбуждении дела отказать". Здесь же лежали отксеренные
странички записной книжки Покровского, копии каких-то служебных записок, библиотечный
бланк заказа с длинным списком книг, листок из перекидного календаря, заверенный печатью
академии наук список печатных работ А.Б. Покровского... Толстая пачка бумаги в зеленой
пластиковой папке. Тридцать лет искалеченной жизни.
Когда Дуся вышла на улицу, она обнаружила, что на дворе по-прежнему начало третьего
тысячелетия, вокруг шумит город, бегут по своим делам люди, пестреют витрины на Тверской,
молодежь с проколотыми пупками и зелеными волосами радостно гогочет в демократичном и
удобно расположенном кофе хаусе. КГБ, странные смерти, женщина, медленно умирающая в
психиатрической больнице - все это казалось нереальным. Однако в сумке у Дуси лежала
зеленая папка, и, взглянув на нее, она поняла, что нет, все правда, и все эти мрачные истории
тридцатилетней давности волшебным образом просочились в такое яркое, простое и чистое
настоящее.
- Ладно, - сказала сама себе пламенная Слободская - Мы с этим разберемся.
Глава 25
Слободская позвонила Соне в больницу, когда до конца дежурства оставался час с
мелочью. Сказала, что хочет увидеться, пообещала заехать за Богдановой в девять. Это было
замечательно кстати. В последние дни бедненькая Богданова совсем измучилась без Вольского.
Внутри у нее как будто образовалась здоровенная черная дыра - пустота, высасывающая все
силы и немудреные радости. На работе все валилось из рук, дома Соня шаталась из угла в угол,
не зная, чем себя занять и куда приткнуться. Она ничего не могла делать, ни на чем не могла
сосредоточиться... Она почти совсем перестала спать по ночам, а когда засыпала, то
непременно видела кошмар. Просыпалась в слезах, и боялась выйти на кухню: все казалось,
кто-то страшный притаился за дверью.
Измотавшись, как следует, за ночь, днем она чуть не падала от усталости. Иногда Соне
казалось, что в ней совсем никакой жизни не осталось. Дела простые и привычные, такие как
кофе сварить или сходить в ларек за сигаретами, сейчас отнимали чудовищно много сил, самые
необременительные телодвижения причиняли почти физическую боль. Необходимость
одеваться, принимать душ и толкаться в транспорте доводила отчаяния. Она ничего не могла,
совсем ничего. Только просиживала часами у окна, курила, и ждала телефонного звонка. Как
она могла думать, что Вольский станет звонить, как ей такая глупость в голову пришла? Соня
не знала. Зато точно знала, что ждет напрасно. Но все же неслась к телефону, как ненормальная,
едва он начинал верещать. Напрасно неслась. Это всегда оказывалась или мама с рассказами о
дикой жаре, которая скоро доконает ее в далекой Атланте, или старшая сестра отделения,
сообщавшая, что у Сони изменился график дежурств. После каждого такого звонка несчастная
медсестра Богданова долго сидела с телефонной трубкой в руке, тупо уставившись в стену.
"Наверное, я скоро сойду с ума" - лениво думала она. Может, сойти с ума было бы и неплохо.
Может, тогда она перестанет бросаться к телефону или бродить по улицам в надежде встретить
Вольского.
Ну что, скажите на милость, меценату и благодетелю, владельцу заводов-газет-пароходов,
делать на улицах родного города Москвы? С собакой гулять? За хлебом, может, ходить? Ждать
автобус на остановке? По улицам родного города он, наверное, с воем и синими огнями
проезжает два раза в день. Утром - на работу, вечером - домой, в какое-нибудь свое
Завидово, Переделкино, или где они там все живут...
Все это Соня прекрасно знала и понимала, но поделать с собой ничего не могла. Она
выходила из метро посреди дороги, и бродила по сияющим вечерними огнями улицам, пряча в
сердце дурацкую, совершенно безумную надежду, что где-нибудь за углом он сидит в
ресторане, глядя в широкое окно, или поджидает в машине Федора Ивановича, которого
отправил за сигаретами, хмурится, барабанит пальцами по сиденью. И Соня бродила по городу,
пока не начинали от усталости подгибаться ноги.
Каждый раз после такой прогулки она чувствовала себя полной идиоткой. Но снова и
снова выходила из метро посреди дороги, снова и снова шаталась по улицам. А потом сидела
дома, тупо глядя в стену, курила, и сто двадцать третий раз вспоминала, как он прижимался к ее
ключице мокрой щекой. Сегодня вечером ее ждала все та же пустая квартира,
мучитель-телефон, чужое счастье за окошком и кошмар под утро. Поэтому когда позвонила
Дуся, Соня жутко обрадовалась.
Слободская заехала, как и обещала, в девять.
- Давай ко мне, - предложила она - Переночуешь, завтра до киношки дойдем, у меня
"Ролан" под боком. Или тебе домой нужно?
Нет. Домой Соне было не нужно.
Дома было пусто, тоскливо, и при этом совершенно нечего есть. А у Слободской Леруся
уже наготовила каких-то удивительных куриных котлет с черносливом. Дуся клялась, что за
такие котлеты Соня немедленно пожелает продать родину и свою бессмертную душу в
придачу. Соня сказала, что родину готова по сходной цене продать первому встречному безо
всяких котлет, в бессмертную душу не верит, дома ей делать совершенно нечего, и она с
удовольствием переночует у Дуси, если это удобно.
Дуся жила в старом, буржуазной застройки доме на Чистопрудном. На фасаде висела
бронзовая доска, извещающая москвичей и гостей столицы, что с 1902 по 1931 годы здесь
проживал некий Красавин С.В.. В подъезде имелся камин и окна с витражами, на дверях
квартир красовались старомодные таблички: "Тимофеев В.В, доктор медицины", "Шуппе
Александр Яковлевич, адвокат", "Красавин Станислав Вацлавич"...
Дверь с табличкой "Красавин" Дуся пнула коленом, и ввалилась внутрь, проорав во все
горло:
- Я дома, всем хэлло!
- Хэлло! - отозвались из глубины квартиры - Ты хлеба не купила?
В прихожей пахло свежей сдобой и вишневым листом. Стоило им войти, как огромные
напольные часы начали гулко отбивать десять. Где-то бубнил телевизор, хлопали двери, звонил
телефон... Выскочил из-за угла здоровенный, феноменально косматый черный кот с
совершенно плоской мордой. Вместо носа у него посередине лица было просто две дырки. Кот
вразвалочку подошел к Соне, посопел у ног своими дырками, после чего, дико взвыв, кинулся
на коврик у двери, и принялся драть его когтями. Подрав несчастный коврик полминуты,
животное глянуло на Соню круглыми, лимонно-желтыми глазами, как бы спрашивая,
достаточно ли она уже восхитилась, и,не торопясь, потрусило прочь.
- Это Веня, - сообщила Дуся, кивая в сторону удаляющегося косматого чудовища - А
вон Леруся.
В конце длиннющего коридора появилась дама в черном. Слободская кинула Соне под
ноги розовые меховые тапки, и заорала:
- Леруся, это Соня! Я тебе про нее рассказывала!
Леруся заспешила к ним, тараторя:
- Дусечка, девочки, ну остывает же все! Давайте умывайтесь, по сигаретке, и ужинать.
Что вы так долго!
- Пробки страшные - сообщила Дусечка, и чмокнула тетку - Мы еще быстро доехали.
Мамахен дома?
- Дома. И Лина, и Марта, и все. Вас ждем.
Дуся потянула носом воздух:
- М-м-м... Котлетки...
И дернула Соню за рукав:
- Давай, пошли! Они когда остынут - уже совсем не то.
На стенах огромной кухни сверкали латунными боками тазы и ковшики, елочными
огнями блестели за стеклами резного буфета разнокалиберные бутылки. Над столом, за
которым при желании можно было бы легко сервировать парадный обед на двенадцать персон,
горела люстра синего стекла, богато украшенная позолоченными гербами Советского Союза,
пятиконечными звездами и фигурками революционных солдат.
- Мы ее зовем Феликс Эдмундович, - сообщила Дуся, заметив, что Соня рассматривает
люстру - Она раньше в каком-то доме культуры висела, Леруся в комиссионке укупила.
Давай, садись, я тебя сейчас со всеми познакомлю.
За столом собралось довольно большое дамское общество. Через две минуты Соня уже
знала, что моложавая женщина в свитере с оленями - мама пламенной Слободской, загорелая
матрона с коротким ежиком седых волос - ее франкфуртская коллега, приехавшая собирать
материал для книги о славянской обрядовости, а огненно-рыжая девица с конопушками на носу
- Дусина старшая сестра Алина, которой на самом деле вовсе не восемнадцать, а, напротив,
тридцать восемь лет, и недавно она развелась со вторым мужем.
Котлетки, красовавшиеся в фаянсовом сотейнике, дамы уплетали с неженским аппетитом
и практически молча. Под перекур после ужина разговор пошел веселее. Пока Леруся мудрила
над огромной, как фрезеровочный станок, кофеваркой, успели обсудить новый спектакль
Гришковца (полный отстой), очищающую герленовскую маску, которую Алина приобрела в
припадке безумия, заплатив за грязь с морского берега и пчелиные какашки в красивой банке
больше ста долларов (чистит не хуже, чем домашняя маска из растертого геркулеса с лимонным
соком), и разбитый на калужской трассе Дусин джип, который через три дня будет как
новенький.
- Я, между прочим, вспомнила, - сказала Дусина мама - Мы этом Заложном были сто
лет назад на филологической практике, я тогда еще в университете училась. Очень странное
место... Представьте: средняя полоса, все давным-давно окультурено, оплот, так сказать,
православия, а на сто верст вокруг - ни одной церкви. И не то что их в советское время
посносили, а в принципе никогда не было. В самом Заложном как-то пытались храм построить,
но то ли в него молния ударила, то ли фундамент грунтовыми водами затопило, в общем,
ничего не вышло. А что там за деревни в окрестностях! С филологической точки зрения -
супер. Хвостово, Чертово, Космачево, целых две Голосиловки... Мы туда ездили фольклор
собирать. Насобирали таких припевочек, что мороз по коже... И обряды у них, между прочим,
очень своеобразные. Скажем, на Руси когда кого-то хоронят, по левой стороне дороги бросают
лапник. Чтобы путь на тот свет был легким. А в Заложном лапник кладут на две стороны.
Чтобы обратно легче прийти было, что ли...
Леруся выставила на стол кофе в тонких чашках. В кофе она трусила корицу, и
накладывала ложкой что-то воздушное и взбитое.
- Гоголь-моголь на коньяке, - объяснила она Соне - Исключительно бодрит и
способствует пищеварению.
Сестра Алина, весь вечер пристально смотревшая на медсестру Богданову, вдруг
решительно поставила чашку на стол, и сказала:
- Дусь, ты будешь ругаться.
Дуся завела глаза к потолку:
- Что?
- Я
...Закладка в соц.сетях
