Жанр: Триллер
Лапник на правую сторону
...ли Вольского на каталку, и теперь бежали по гулким ночным коридорам к дверям с
табличкой "Реанимация. Посторонним вход воспрещен".
Соня села на порожек машины и заплакала. Только теперь она поверила, что им сказочно
повезло, что все хорошо, что Вольский жив, и если ей повезет еще раз (теперь уж это плевое
дело), будет жить долго и счастливо. Она сидела, размазывая слезы по щекам, пока кто-то не
догадался накинуть ей на плечи свитер и отвести в ординаторскую, где пламенная Слободская
уже пила чай и рассказывала, как они попади по дороге в аварию.
У Сони зазвонил мобильный, она тихо алекнула. Звонила мать из Америки. Она только
что вернулась из похода по магазинам, и жажадала сейчас же рассказать Соне, каких
замечательных подарков накупила родственникам и знакомым к Рождеству.
- Извини, - оборвала ее Соня на полуслове - Я очень устала, ничего сейчас не
понимаю. Перезвони мне позже, а?
- Конечно, - ответила мать (Соня просто таки увидела, как та обиженно поджимает
губы ) - На меня никогда нет времени, то ты устала, то занята... Ты всегда была очень
невнимательным человеком!
Было семь утра, среда.
К следующему понедельнику Сонина жизнь вошла в обычное русло. Она ездила на
дежурства, потом - к частным клиентам: делать уколы, ставить капельницы. Потом - домой,
отсыпаться. Вольского она больше не видела. Знала только, что в Калуге он быстро пришел в
себя, и уже на другой день его перевезли в Москву.
Позвонил Валерка Драгунский, подбивший Соню на всю эту авантюру с Заложным,
попросил заехать за гонораром. Между делом сказал, что Вольский проходит у них в клинике
курс реабилитации, чувствует себя превосходно, рвется на работу, и врачи все от него стонут.
Что с ним тогда в Заложном случилось, отчего меценат и благодетель ни с того ни с сего впал в
кому, так никто и не понял. Вот, собственно и все. Как будто ничего не было. Правда, еще через
пару дней прорезался личный доктор Вольского, очаровательный Борис Николаевич. Приехал к
Соне в больницу, с букетом, конфетами и тысячей благодарностей. Выглядел он не то, чтобы
плохо, просто не такой был благостный, как при первой встрече, не такой холеный. Как бы с
лица несколько спал доктор. В уголках рта залегла нехорошая желтизна, барабанит нервно
пальцами по столу, а в глазах тоска, как у больной собаки.
Вручив Соне цветы и конфеты, доктор Кравченко рассказал, как в славном городе
Заложное отошел от машины за сигаретами, да и выпал из времени и пространства почти на
двое суток. Лишь наутро утро третьего дня он пришел в себя на пустынном шоссе, по которому
потом еще несколько часов шел на ватных ногах, пока не подобрал Бориса Николаевича
сердобольный водитель -дальнобойщик. Оказалось, доктор находится от Заложного в
восьмидесяти километрах. Кроме шишки на затылке, повреждений никаких у него не
обнаружилось. Зато пропали из карманов все деньги, документы и кредитные карточки. Доктор
Кравченко предполагал, что по дороге к табачному ларьку какие-то негодяи стукнули его по
голове, накачали клофеллином, после завезли черт знает куда, обобрали, и выкинули из
машины.
Когда Борис Николаевич ушел, Соня вздохнула с облегчением. Не хотела она видеть
личного доктора Вольского, не хотела слушать его дикие истории, не хотела душу травить. Всю
неделю она добросовестно пыталась выбросить и Вольского и все, с ним связанное, из головы.
В выходные Соня устроила генеральную уборку, и, разбирая старые газеты, наткнулась на
фотографию Вольского. На фото он играл в шахматы с каким-то министром. Министр
хмурился и почесывал пузико, выглядывавшее из-под мятой ковбойки. Такой снимок из
семейного альбома. Старые приятели культурно проводят досуг. Соня попыталась представить
себе, чем еще министры и бизнесмены на досуге занимаются, и как-то очень ясно поняла, что
все кончилось.
Она полтора часа рыдала в ванной, а потом решила жить дальше, как ни в чем не бывало.
Но жить, как ни в чем не бывало, не получалось. Лежа по ночам без сна, Соня все
вспоминала, как Вольский прижимался губами к ее ладони, как она гладила его по
взъерошенным волосам... Потом он лежал поперек кровать, невидящими глазами смотрел в
потолок, и Соня просила: "Только не он, только не сейчас..." Она просила, чтобы Вольский
остался жить, и он остался. И жил теперь своей обычной жизнью, в которой Соне не было
места.
Где-то в самом темном закоулочке сердца теплилась дурацкая наеджда: а вдруг? Вдруг
когда-нибудь они снова встретятся? Вдруг все повернется каким-нибудь таким волшебным
образом, что они снова окажутся радом? Вдруг... Дальше Соня даже мечтать боялась. Он где-то
живет, этого достаточно. Забудь. Но сказать легко. Не прикажешь сердцу, не прикажешь снам.
Он снился ей почти каждую ночь. Это было до крайности неприлично, разнузданно и
волшебно. Соня просыпалась, сжимая в объятиях подушку, понимала, что его нет рядом, и
готова была удавиться. Через час - другой отпускало. Но ненадолго.
Дико хотелось его увидеть. Не в газете, не по телевизору, а вживую, своими глазами.
Едучи к Драгунскому за гонораром, Соня втайне надеялась, что, может, они с Вольским
случайно столкнуться где-нибудь в коридоре. Но по коридорам клиники сновали совершенно
незнакомые люди, Драгунский торопился, и Соня даже наверх не поднималась. Встретились в
вестибюле, здрасте - до свидания, вот твои денежки, спасибо, обращайся, если что. Занавес.
Опять она прорыдала весь вечер. А на следующий день позвонила Слободская.
Глава 23
Всю прошедшую неделю пламенный журналист Слободская занималась любимейшим
своим делом: копалась в кучах дерьма, разыскивая там жемчужные зерна информации,
необходимой, чтобы разобраться со странными происшествиями последних дней.
Вернувшись из Заложного, она сутки отлеживалась в диване и принимала у одра
родственников с кофеем и обедами. Побаловав себя немного, и вполне насладившись мирной
московской жизнью, Слободская с дивана слезла и принялась рыть носом землю.
Заявление насчет побитой своей машины она написала еще в Калуге. Плюс прозвонилась
всем знакомым и полу знакомым гаишным начальникам. Результата, правда, пока не было. Но
Дуся знала, что козла, который их всех чуть не угробил, ищут. И надеялась, что найдут.
Родное издание получило огромных размеров очерк под оригинальным названием
"Заговоренное место" - мрачное повествование в готическом духе о путешествии Слободской
в калужские леса, изобилующее жуткими намеками, недомолвками и загадками. Одолев это
произведение, пытливый читатель должен был автоматически прийти к выводу типа "хрен его
знает, что это все такое было, но было это здорово страшно".
Сдав материал, воспитанная Дуся позвонила заложновскому уфологу Виктору
Николаевичу Веселовскому (он предусмотрительно оставил ей телефон детсада, где трудился
сторожем, и просил звонить в любое время с семи вечера до восьми утра), поблагодарила за
сотрудничество, и пожелала всего наилучшего.
На работе дым стоял коромыслом. Пятница, как водится, пришла совершенно
неожиданно, просто гром среди ясного неба. Также, как и на прошлой неделе, и на
позапрошлой, и на любой другой, сколько их там в году, за исключением рождественских
каникул, вдруг выяснилось, что номер пора сдавать, а половина материалов не готова. Редактор
бегал по конторе со своими обычными пятничными криками "Где заметки? Всех уволю!".
Заметки, как обычно, запаздывали. Типография, как обычно, ругалась, верстка кушала валидол.
В общем, все, как всегда - трудовой будень накануне сдачи.
Помощник редактора Людмила Савина первым делом сообщила Дусе, что ей с раннего
утра прозванивается некий Веселовский из Заложного с некими интересными предложениями,
рассказать о которых он может только лично Слободской.
Дуся взвыла, велела Савиной ни под каким видом ни с кем ее не соединять, и говорить,
что Слободская скоропостижно скончалась во цвете лет. Дав помощнику редактора эти ценный
указания, она углубилась в чтение материалов по Ренату Акчурину. В следующий номер про
него надо было писать большой очерк.
Дуся с головой погрузилась в чтение, когда зазвонил внутренний телефон.
- Ду-усь, - затянула в трубу вероломная Савина - Тут тебе второй день названивает
некая мадам Покровская.
- Какая Покровская?
- Вдова профессора Покровского.
- И чего ей от меня надо? - не слишком вежливо спросила Дуся, которую Савина
оторвала от работы.
- Сильно просится переговорить. Она меня уморила уже. Может возьмешь трубу, а?
- На хрена мне чужая вдова? - поинтересовалась Дуся.
Знала она этих вдов. Какая-нибудь потрепанная осенняя астра, бездумный цветок.
Наверняка ее или с дачи выселяют, или хочет воспоминания о Берии опубликовать в газете по
частям. Он был мужчина с пылким темпераментом, и называл меня своей нежной фиалкой...
- Так ты же меня сама просила этого Покровского найти. Ну когда в Заложном сидела...
Забыла, что ли? Там какая-то история про сбежавший труп...- Савина на своем конце провода
явно удивилось Дусиной тупости.
Слободская вспомнила с большим трудом. С тех пор, как она нашла в Интернете старую
заметочку из "Известий" о том, как из Заложновской больницы пропал труп, а на следующий
день его нашли на дороге в добром здравии, столько всего случилось... Немудрено забыть.
Кажется, фамилия профессора, к которому корреспондент "Известий" обратился за
комментариями, действительно была Покровский. И вроде бы Дуся действительно просила
Савину его разыскать.
- Так он нашелся? - спросила Слободская.
- Он лет двадцать назад умер, - сообщила Савина с такой скорбью в голосе, будто это
драматическое событие произошло позавчера, и профессор был ее родным дедушкой - Зато
осталась вдова. Рвется с тобой побеседовать. Дусь, она меня правда достала. Давай соединю, а?
С Мириам Вахтанговной, вдовой профессора Покровского, Дусе беседовать совершенно
не хотелось. Но Савину было жалко. "Ладно, - подумала она - Скажу вдове, что сильно
занята и встречусь с ней после нового года".
- Черт с ней, переключай уже, - великодушно разрешила Слободская.
В трубке запело и заиграло, после чего раздался глубокий низкий голос, который по
логике должен был бы принадлежать мужчине, а вовсе не престарелой вдовушке.
- Здравствуйте, - пробасила трубка - Мне Миша Лыков из академии передал, что вы
искали меня по поводу истории в Заложном.
- Да, спасибо, что позвонили, - затараторила Дуся как можно любезнее - Но вы
знаете, я уже все выяснила, и материал написала, и сдала, так что извините за беспокойство...
- Вы напрасно сдали свой материал, деточка, - заявила трубка - Нам надо встретиться
и как следует поговорить. Я, видите ли, до сих пор думаю, что смерть моего мужа - прямое
следствие этой давней истории.
У Дуси отвисла челюсть. На тебе, еще одна сумасшедшая на мою голову! Мириам
Вахтанговна, как будто подслушав ее мысли, сказала:
- Только не надо думать, что я впала в старческий маразм, хотя по возрасту вполне могла
бы это сделать. Предлагаю выслушать мою точку зрения, а там уж вы сами решите, рехнулась
старуха, или нет. Договорились?
Что оставалось пламенной Слободской? Конечно, они договорились. Тем более, что
сложись все чуточку иначе - и ее гибель в автокатастрофе тоже вполне могла бы стать
следствием истории, приключившейся в Заложном.
Профессорская вдова проживала на Малой Бронной. Она оказалась статной дамой с
тяжелым профилем римского легионера. Меньше всего мадам Покровская напоминала
увядшую осеннюю астру (бездумный цветок). Куда больше походила на старого горного орла.
Седина ее отливала серебром, глубокие морщины бороздили лицо, глаза смотрели молодо и
зорко, и все это совершенно не вписывалось в типический образ чокнутой старушенции, с
придыханием вспоминающей темперамент товарища Берии.
Мириам Вахтанговна усадила Дусю за стол, налила ароматного травного чаю, придвинула
блюдечко с истекающей прозрачным медом пахлавой, закурила, и пошла с места в карьер.
История, рассказанная профессорской вдовой, оказалась в высшей степени странной и
бесспорно - заслуживающей внимания.
В 1970-м году ее покойный супруг, профессор Покровский, проводил в Калужской
области какой-то семинар. Проходил семинар в санатории неподалеку от города Заложное. Бог
его знает, из каких соображений именно там. Может, председатель заложновского горсовета
выбивал таким образом новую мебель для санатория, может, дед руководителя Минздрава был
оттуда родом, может еще что - неважно.
Итак. Заканчивается второй день семинара. За ужином к профессору подсаживается
корреспондент "Известий", и рассказывает какую-то невероятную историю про труп,
сбежавший из местной больницы, и обнаруженный двумя работницами кирпичного завода.
Якобы человек этот каким-то волшебным образом выжил после проведенного по всем
правилам вскрытия, и теперь снова находится в больнице. Не мог бы уважаемый профессор
прокомментировать это происшествие.
Уважаемый профессор поначалу от корреспондента всячески пытался отбрыкаться, но в
итоге все же согласился съездить и взглянуть на Заложновский феномен.
Мириам Вахтанговна закурила еще одну сигарету, после чего практически слово в слово
пересказала Дусе заметку из известий. Корреспондент не наврал. Действительно, рано утром
работницы завода, шедшие с ночной смены, наткнулись на изувеченное тело. Человек был
совершенно голый, череп раскроен, живот распорот от горла до паха и защит грубым швом
через край. Он лежал без движения, и работницы подумали, что человек этот, ставший по всей
видимости, жертвой какого-то опасного маньяка, давно и безнадежно мертв. Однако, когда они
подошли ближе, мужчина замычал и зашевелился.
Женщины на заводе работали не робкого десятка. Одна осталась около раненого, другая
же со всех ног припустила в заводоуправление, чтобы вызвать скорую и милицию. Прибывшие
на место врачи доставили потерпевшего в Заложновскую больницу, где одна из медсестер к
крайнему своему изумлению признала в нем некоего Ивана Калитина, скончавшегося у них в
хирургии двое суток назад.
Когда, осмотрев оживший труп, профессор Покровский позвонил жене, он был крайне
взволнован, подробности обещал рассказать при встрече, и предупредил, что по всей видимости
задержится в Заложном на несколько дней. Однако, в тот же вечер ему телефонировали из
Москвы и сообщили, что в больницу четвертого управления доставлен по скорой некий генерал
с Лубянки, и его надо немедленно оперировать. Машину за профессором уже выслали.
Покровский едет оперировать генерала. Операция проходит успешно, на третий день
состояние пациента стабильное. Покровский возвращается в Заложное. Однако оказывается,
что странный пациент исчез в неизвестном направлении. А слухи о сбежавшем трупе сильно
преувеличены. Паталогоанатом заложновской больницы заявил, что медсестра обозналась и
найденный на дороге человек вовсе не является Иваном Калитиным. Иван Калитин умер, тело
выдано матери для захоронения, о чем имеются соответствующие документы. После того, как
заложновские милиционеры навестили мать Калитина и убедились, что сын ее действительно
был похоронен два дня назад в родной деревне Космачево, дело о якобы ожившем Калитине
сдали в архив. Дело же о пропавшем без вести мужчине, обнаруженном гражданками Свириной
и Меньшиковой на дороге у кирпичного завода, так и осталось нераскрытым. Местная милиция
так никогда и не узнала, кто он был, откуда взялся, и куда потом пропал.
Конечно, Покровский устроил разнос главврачу больницы. Прихватив с собой копии
амбулаторной карты и больничного листа удивительного пациента, а также историю болезни
Калитина, профессор отбыл в столицу.
- Вы знаете, деточка, - говорила Мириам, подливая Дусе ароматный чай с чебрецом -
Я его никогда таким не видела. Глаза горят, бегает по комнате, кричит: "Мирочка, представь
себе, брюшная полость совершенно пустая - и жив! Или я сошел с ума, или это какая-то
фантастика происходит!"
Странный случай запал профессору в голову. Он сделался задумчив, на кафедре бывал
теперь через день, все остальное время просиживал у себя в кабинете, обложившись книгами, и
стучал на пишущей машинке. Как-то попросил Мириам, прекрасно владевшую французским,
перевести статью из какого-то парижского журнала, и она очень удивилась, потому что статья
эта отдавала махровой бульварщиной и касалась неких загадочных происшествий на кладбище
Пер-Лашез. На вопрос жены, с чего это его потянуло в мистику, Покровский отшутился.
Сказал, что скоро сможет подрабатывать по деревням, наводя порчу и снимая сглаз.
- За последний месяц я погряз в мистике и суевериях, - объяснил он жене, похлопав по
стопке книг - Только об этом и читаю.
И действительно: на столе у профессора громоздились всевозможные "Верования древних
славян", "Антологии неведомого" и прочие "Черные дыры средней полосы".
Так прошел почти весь июль. В начале августа Мириам Вахтанговна с шестнадцатилетней
дочерью уехали в Ялту, на отдых. Профессор же остался в Москве работать. Расписав с
домработницей меню на три недели, Мириам Вахтанговна уехала, хотя на душе у отчего-то
было неспокойно. Провожая ее, Покровский между прочим заметил: я, мол, к вашему
возвращению надеюсь закончить исследования и подготовить доклад для академии. Это будет
бомба, дорогая!
Однако доклад он подготовить не успел.
Мелкие странности, бывшие, как потом выяснилось, звеньями цепи трагических событий,
которые в конце концов привели к смерти профессора, начались сразу же после отъезда жены и
дочери. Но тогда Мириам и предположить не могла, что скоро вся ее жизнь полетит под откос
со скоростью грузового состава, сошедшего с рельс.
В одном из телефонных разговоров профессор мимоходом упомянул, что старый приятель
попросил приютить на месяц племянника из провинции, который готовится к поступлению в
университет. Профессор не возражал. Квартира большая, жена уехала, пусть живет. Он сказал
Мириам, что парень тихий, скромный, приехал, засел в комнате с книгами, и почти не выходит.
Занимается целыми днями. Мириам это не слишком волновало, хотя, опять-таки, смутное
ощущение беспокойства встрепенулось где-то глубоко внутри. Но тогда же и улеглось. Ее куда
больше заботило, что связь плохая, в трубке трещит, и не слышно, как там у них погода.
В другой раз на вопрос жены, хорошо ли его кормит домработница, профессор ответил,
что Наталья Спиридоновна умудрилась в такую жару простудиться, и четвертый день лежит
больная. Но это не страшно: дома имеется большой запас макарон и пельменей. Жена снова
почувствовала легкий укол тревоги, но списала все на жару и нервы. Велела Покровскому пить
побольше кефира и, посетовав про себя, что домработницу так не кстати угораздило
простудиться, повесила трубку.
Они созванивались почти каждый день, и вроде бы все у Покровского было нормально.
Четырнадцатого августа Мириам с дочерью поехали на экскурсию в Никитский ботанический
сад, а когда вернулись, в номере их ждала телеграмма: "Я больнице. Нет причин беспокойства.
Гипотонический криз".
- Вы знаете, - сказала Мириам Вахтанговна, поглаживая тонкими аристократическими
пальцами ободок чашки - У Саши всю жизнь было пониженное давление. Я подумать не
могла, что с ним что-то серьезное...
Глаза Мириам заблестели, она отвернулась, и посмотрела за окно. Там снежная крупка
засыпала сквер, покачивалась на ветке здоровенная московская ворона, щурила хитрые глаза,
склонив на бок голову. Но Мириам Вахтанговна не видела ни вороны, ни снежной крупки. В
мыслях она унеслась далеко отсюда. Снова был август 70-го, и бархатная ночь влажно дышала
в открытые окна. Где-то играла музыка, ветер парусами надувал белоснежные шторы, с
соседнего балкона слышался тихий смех. На столе лежала эвкалиптовая ветка, которую Ленка
сломала в ботаническом саду, когда экскурсовод отвернулся, и от нее шел легкий свежий
запах...
Саша всегда очень много работал. Мог трое суток сидеть над каким-нибудь докладом.
Однажды по скорой забрали прямо с кафедры: тогда у него тоже резко упало давление.
Когда Мириам сидела в комнате с телеграммой в руке и слушала, как поет в ванной
Ленка, и как смеются, тихо и нежно, на соседнем балконе, у нее вдруг возникло дикое желание
сейчас же, немедленно, поймать такси, помчаться в аэропорт и последним рейсом улететь в
Москву. Но вода все лилась, Ленка напевала, ветер надувал шторы, а она сидела на краю
кровати с телеграммой в руке, вдыхая свежий запах эвкалипта, смешанный с дыханием моря.
Куда сейчас ехать? Наверное, последний самолет на Москву улетел в десять вечера. А если не
улетел - то обязательно улетит, пока она будет собирать вещи и ждать такси... Да и билет не
купишь, и Ленку одну не оставишь, вон и так на нее местные брюнетистые товарищи косятся, а
девочке 16 лет, самый нежный возраст...
Тридцать лет прошло, а Мириам так и не простила себе ту ночь, когда вместо того, чтобы
тут же, в чем есть, наплевав на чемоданы и проблемы с билетами, мчаться домой, сидеть у
постели мужа неотлучно, она спустилась в ресторан ужинать, а потом они с Ленкой пошли
купаться, а потом болтали почти до утра... Если бы она тогда послушалась своей интуиции,
если бы не раздумывала, а сразу, немедленно, выехала в Москву, может быть, Саша был бы
жив, а Ленка не превратилась бы в бледную тихую женщину с трясущимся подбородком,
которую Мириам много лет по четвергам навещала в психиатрической клинике имени
Кащенко.
Но она не послушалась, не поехала, не успела... На другой день позвонила в Боткинскую,
поговорила с Алексеем Васильевичем Поплавским, заведующим отделением, куда Сашу
отвезли по скорой.
- Миррочка, дорогая! - басил Поплавский в трубку - Нечего тебе волноваться,
купайтесь, загорайте. Ты же знаешь Александра Борисовича. Не жалеет себя совсем, вот и
допрыгался. Полежит немножко, у нас режим, диета, полный покой, будет, как новенький.
Приедешь - сдам тебе его с рук на руки.
Пообещав привезти Поплавскому массандровского хереса, до которого он был большой
охотник, Мириам повесила трубку, и пошла отгонять от Ленки очередного брюнета.
Через неделю, загорелые, смеющиеся, в белых платьях, они прибыли на Курский вокзал.
Лифт дома не работал, и они с Ленкой еле втащили на пятый этаж сумки, полные
ракушками, лавровыми ветками, шляпами из цветной соломки, бутылками с крымским вином.
Ленка все сетовала, что персики, купленные в день отъезда, все же начали по дороге лопаться и
подгнивать, так что пришлось их немедленно съесть.
Мириам разобрала вещи, два часа просидела в ванной, причесалась, выбрала розовую
кофточку, которая очень шла к ее загорелому лицу. Она собрала пакет для Саши - чистое
белье, виноград, газеты, прихватила Поплавскому бутылку обещанного хереса, и отправилась в
больницу.
Ее долго не хотели пускать - часы посещения уже закончились. Она названивала в
отделение. Поплавский все не находился - то он был на операции, то куда-то вышел. В конце
концов, Алексей Васильевич спустился в вестибюль, кивнул постовой сестре, поцеловал
дорогой Миррочке руку, заизвинялся, заторопился. У себя в кабинете он усадил ее в кресло и
замолчал. Тут ей сделалось тревожно: Поплавский прятал глаза, и улыбался натянуто.
Все было плохо. Очень. Вчера, пока они с Ленкой в поезде спасали полопавшиеся персики
и хихикали над соседом по купе, который пытался разводить куры с проводницей, Покровского
перевели в интенсивную терапию.
- Миррочка, ты не волнуйся, - говорил Поплавский, стараясь не смотреть ей в глаза -
Интенсив - не реанимация. Его Александров смотрел, завтра Водопьянов приезжает, я уж
решил перестраховаться, пригласил его. Все будет нормально.
- Леш, - сказала она, пытаясь поймать его взгляд - Я же не продавщица гастронома, и
не лирическая поэтесса. Я ведь понимаю, что если приезжал Александров, а после этого ты еще
и Водопьянова вызвал, то ничего не нормально. Не бойся, я в обморок падать не буду. Просто
скажи, что с ним.
Но в том-то и беда, что Поплавский не знал. Он только видел, что профессор Покровский
умирает. Давление продолжало падать, жизненные функции - снижаться, и никакие препараты
не помогали. Сердце Покровского билось все слабее, кровь медленнее бежала по венам, он
слабел, и, казалось, жизнь просто вытекает из него, медленно, по каплям. Ни Поплавский, ни
Александров, известный на весь Союз врач, руководитель кафедры функциональной
диагностики при институте Склифосовского, не могли понять, отчего это происходит, а главное
- что тут можно поделать.
Посетителей в интенсивную терапию пускать не полагалось. Ей пришлось долго
уламывать Поплавского, прежде чем он разрешил пройти к Саше.
- Мирочка, только я прошу, - говорил Алексей Васильевич, подавая ей хрусткий
накрахмаленный халат - Пять минут. Больше просто нельзя, правда нельзя. Я бы вообще тебе
не советовал ходить...
Войдя в ярко освещенную палату, она поняла, почему Поплавский, этот жизнерадостный
добряк, душа компании и старинный друг дома, не советовал сюда ходить. В первый момент
она не узнала Сашу в белом с синевой человеке, который хрипел в углу, весь обмотанный
какими-то трубками и проводами.
Увидев жену, он попробовал улыбнуться, и пытался что-то говорить, но даже
наклонившись к самым губам, все равно ничего было не разобрать, кроме отдельных слов.
- ... Ложное, - шептал Саша - Мира, заложное... Опасно... КГБ, генерал...
- Что, Саша, что генерал? - спрашивала она, и он снова шептал, но было не разобрать, о
чем.
Мириам кивала, чтобы успокоить его, прижимала к губам бледную, почти прозрачную
руку, обещала, что все будет хорошо. Но в Сашиных глазах было такое отчаяние, что хотелось
выть.
Когда пять минут закончились, и Поплавский, взяв ее за локоть, вывел в коридор, она
почувствовала почти облегчение: теперь можно было уткнуться в его толстое брюхо, и
зарыдать, как никогда в жизни - громко, по-бабьи.
Следующие несколько дней Саша почти не приходил в сознание. В палату ее больше не
пускали, но Поплавский разрешил сидеть на кушетке в коридоре, и Мириам могла видеть мужа
через небольшое окошко в двери. Она приезжала к девяти утра, а в девять вечера е
...Закладка в соц.сетях
