Жанр: Триллер
Лапник на правую сторону
...выходить, пнула лукового мужика, выскочила в последний момент. Двери
мстительно прихлопнули подол пальто, и Соня еле выдернула его. Остановилась на перроне,
пытаясь сообразить, в какую сторону лучше выйти, и тут у нее поплыло перед глазами: на
скамейке в углу платформы сидел товарищ из заложновской больницы. Тот самый, который так
напугал ее в первую ночь дежурства. С толстым, шитым синими нитками швом от горла до
паха. Он был завернут в одеяло, смотрел на Соню своими бельмами и скалился. Озноб прошел
по спине, сердце тоскливо сжалось.
Соне отчего-то не показалось странным, что заложновский зашитый товарищ гуляет по
метро, завернувшись в больничное одеяло. Но, как и тогда, в палате, она подумала, что с самим
этим пациентом что-то не то. Что-то очень не то. Богданова покосилась в сторону зашитого
товарища, но группа американских туристов преклонного возраста, которые, весело гомоня,
разглядывали красоты столичного метрополитена, загородила его. Когда же пенсионеры
прошествовали к выходу, скамейка, где минуту назад сидел странный человек в одеяле, была
пуста. Странный человек в одеяле, со швом от горла до паха... С грубым швом, шитым через
край... Вот в чем дело-то!
Она поняла, наконец, что было не так с этим зашитым мужиком. Шов был не такой. Не
такой, какой накладывают после операции. Таким швом вообще не шьют живого человека.
Таким швом шьет своих неживых пациентов паталагоанатом, закончив вскрытие.
Огромный свежеотстроенный дом, где проживал сегодняшний Сонин пациент, был
отделен от остального мира кованым заборчиком. Вокруг слякоти по колено, плевки из-под
автомобильных колес, скука и сырость. А за забором - сухой асфальт, елочки в кадках.
На входе сидел консьерж, похожий на генерала, посереди вестибюля бил фонтанчик, лифт
открывал сверкающие двери с деликатным звоном. Соня вышла на последнем этаже. Перед ней
был небольшой холл, напоминающий скорее загородную гостиную из какого-нибудь
буржуйского кино. Ковры, кресла, пальмы, ваза с хризантемами на кривоногом столике... И
всего одна дверь без номера. Соня остановилась посреди всего этого великолепия, не зная куда
пойти. Тут дверь распахнулась, и в проеме появилась величественная пожилая дама,
точь-в-точь британская королева-мать.
- Вы медсестра? - спросила королева-мать у Сони.
Соня кивнула, и переступила с ноги на ногу. Она неожиданно вспомнила, что шлепала от
метро по грязи, и все ботинки теперь все в отвратительных соляных разводах.
- Проходите, - разрешила дама.
Соня прошла. Неловко выпутываясь из пальто, она краснела, и чертыхалась про себя.
Ботинки, еще вчера казавшиеся новыми и модными, сейчас, на блестящем паркете, выглядели
убого. И пальто, оказывается, вытянуто на локтях. Да и самой Богдановой, если честно, здесь
совсем не место. По такой квартире должна порхать мотыльком длинноногая блондинка в
шелковом пеньюаре...
"Да пошло оно все! - подумала Богданова - Плевать я хотела. Я пришла по делу, и
пусть мне спасибо скажут".
- Где пациент? - спросила она.
- Проходите, - велела королева-мать - Он сейчас освободится. Может быть, вы пока
выпьете чаю? Или кофе?
Выпить горячего чаю, а потом - крепкого кофе, было бы здорово. Может, Соня хоть
чуть-чуть согрелась бы, может, почувствовала бы себя не такой мертвой, обескровленной. Но
то ли гонор взыграл, то ли глупость, а от чая, равно, как и от кофе, медсестра Богданова
отказалась. Спросила только, где можно вымыть руки. Королева-мать проводила ее в
огромную, как бальный зал, ванную, кусок которой был отгорожен темным стеклом, и за этим
стеклом виднелись деревянные скамейки, печка с камнями и ковшики.
"Сауна" - догадалась Соня.
Вымыла руки, посмотрела на себя в зеркало (напрасно посмотрела, лучше бы не видеть
эти синяки под глазами), не утерпела и, пооткрывав флаконы с притертыми пробками,
понюхала разноцветные соли. От рук приятно пахло каким-то очень дорогим и очень мужским
мылом. Когда Соня вышла из ванной, королева-мать уже поджидала ее у двери.
- Пойдемте, - сказала она.
Медсестра Богданова прошла, куда велено, и задохнулась, будто ее крепко ударили в
солнечное сплетение. На диване, со всех сторон обложенный бумагами и телефонами, сидел
Вольский - бледный, надменный, с забинтованной рукой.
Это было слишком. Соня была не готова. Ее заколотило, запекло щеки, и комната
поплыла перед глазами.
- Здравствуйте, - пролепетала она.
Вольский кивнул, не глядя, лег на диван, закатал рукав.
Что она должна делать дальше? Ах да, капельница...
Соню так трясло, что она боялась не попасть в вену. Ничего, попала. Повезло. Лекарство
медленно закапало из флакона. Китайская пытка водой. По одной капле, каждые несколько
секунд. Два часа. Два часа она будет сидеть здесь, рядом с ним. Пока капли не закончатся.
Как она будет целых два часа скрывать плещущую через край радость, на которую не
имеет никакого права? Что делать? Под стол залезть? Сказать, что у нее расстройство желудка
и запереться в туалете?
Все, что она хочет сейчас - это смотреть на него. Нет, черт, зачем врать. Прижаться,
зарыться в шею, держать так все два часа. Нет, три. Сколько угодно. Все, что она сейчас хочет,
написано у нее на лбу. В этом Софья Богданова была уверена на сто процентов. Она
отвернулась, и принялась твердить свое заклинание: "Богданова, будь гордой, не будь дурой,
Богданова, будь гордой, не будь дурой".
Наверное, она заснула. Да заснула, конечно. Во сне светило солнце, Соня шла по
цветущему лугу, и Вольский спешил ей навстречу. Подошел вплотную, заглянул в лицо, сказал
строго:
- Нельзя быть такой дурой. Прекрати думать обо мне!
Соня заплакала, и открыла глаза.
В комнате было темно, и Богданова не сразу поняла, где находится. Она лежала, ей было
тепло. Соня повернула голову и осмотрелась. Комната огромная, незнакомая. Она сидит в
кресле, накрытая пледом, под ноги подвинута банкетка... Дверь приоткрыта, из соседней
комнаты льется золотой свет. Черт, это ведь она у Вольского. У Вольского дома. Она здесь
заснула!
Надо было срочно убираться. Прямо сейчас. Соня шевельнулась в кресле, банкетка
загрохотала по паркету, и тут же в дверях появился Вольский - темный силуэт на золотом
фоне. Потом дверь закрылась.
Снова было темно. Снова было не стыдно. Снова возникла между ними та же странная
близость, что и в заложновской больнице.
- Проснулась? - спросил Вольский совсем близко.
Они опять были на ты. Это неправильно, нельзя, глупо.
Соня попыталась встать, но затекшие ноги не слушались. Сбежать не вышло. Она
уперлась головой в подлокотник кресла, и заплакала. Вольский опустился рядом на ковер:
- Что с тобой?
- Ноги затекли, - сказала она, хлюпая носом. Было стыдно, жалко себя, дуру, и грустно,
что все не слава Богу...
- Давай! - приказал он.
Ухватил Соню подмышки, подтянул повыше, уселся на корточки и дернул на себя
затекшую ногу - сердито дернул, грубо.
Ну почему она ни хрена не понимает, а? Почему надо объяснять, как она ему нужна, как
он хочет просыпаться с ней рядом, и завтра, и через год, и через десять лет? Он боялся это
объяснять. Боялся, что надает она ему по мордасам, повернется и уйдет, или, того хуже,
посмотрит удивленно, пожмет плечами, и зарядит песню про то, что он - всего лишь ее
работа. Что тогда делать? Господи, вот же попал!
Вольский с остервенением принялся растирать ее крепкие, гладкие икры. По ногам
бежали иголки. Было так больно, что Соня до крови закусила губу. Он все тер, но уже не так
жестоко, уже и не тер даже, а гладил медленно. Потом судорожно вздохнул, и уткнулся лбом в
ее колени.
Сердце ударило и замерло. Не осталось сил быть гордой. Соня протянула руку, погладила
его по худой мальчишеской шее, и замерла, испугавшись собственной смелости. Он тоже замер,
а потом провел нежно пальцами у нее под коленом, и поцеловал...
Когда Соня открыла глаза, они все еще сидели на ковре, только уже в дальнем углу
комнаты. Как они там оказались?.. Почему-то она была полуголая - в колготках и в рубашке,
которая болталась на одном запястье. Соня осторожно потрогала пальцем губы. Губы был в
пол-лица.
- Где твоя капельница? - вдруг спохватилась она.
Он снял эту чертову капельницу. Снял пять часов назад, в другой жизни, не здесь, не
сейчас. Он снял капельницу, выпроводил домработницу, накрыл Соню пледом, и ушел в
кабинет. Все время, пока Вольский там сидел со своими бумагами, он помнил, что в гостиной
спит Соня, и при мысли об этом странное тепло разливалось по всему телу. Впервые за много
лет он чувствовал, что не один. Вольский погладил Соню по плечу.
- Я эту капельницу сто лет назад снял, - сказал он.
И больше не сказал ничего, потому что нашел ее невозможные губы. Один раз он
застонал, как-то особенно неудобно вывернув все еще забинтованную руку. Соня испуганно
замерла, но Вольскому плевать было на все, и он только теснее прижал ее к себе.
... Снилось что-то хорошее. Легкое, прекрасное. Такие сны забываются, как только
проснешься, но ощущение беспричинного счастья остается на весь день. Соня открыла глаза.
Все было на самом деле. Вольский лежал рядом, разметавшись, легко дышал. Соня
приподнялась на локте, и долго смотрела на него.
"Господи, - думала она - Как же я его люблю". Она могла бы пролежать так всю жизнь.
Вольский пошевелился, что-то забормотал, и, перевернувшись, так прижал ее к себе так,
что ребра затрещали. Соня задохнулась от счастья, но тут же ужас холодной волной прошел по
спине. Она вспомнила, что бывает потом: утром, на следующий день, через неделю. Если
сейчас же, сию минуту, не встать и не уйти - все это будет. И тогда у нее ничего не останется.
Если убежать немедленно - ей будет принадлежать и минувшая ночь, и его губы, и
руки... Все это можно будет вспоминать раз за разом, год за годом, точно зная, какой день был
самым счастливым в твоей жизни, и думать, что один день такого сумасшедшего счастья -
очень много. Соня тихонько отодвинулась от Вольского. Оторвала себя с кровью, с мясом.
Лучше уж так... Если сейчас не уйти, то даже воспоминаний не останется: вспоминая
Вольского, она будет вспоминать все те гадости, которые случаются потом, после такого вот
волшебного пробуждения.
Семь лет назад, когда подвыпивший зав отделения увлек ее на клеенчатый диванчик в
ординаторской, Соня впервые в жизни чувствовала себя любимой. Сейчас она любила сама.
Если окажется, что Вольский спал с ней просто так, что прошлая ночь ничего не значит, а она
- обычная идиотка, это будет конец жизни, окончательный и бесповоротный.
"Давай, уноси ноги, пока он спит и видит сны" - велела себе Богданова.
Быстро оделась в сереньком предрассветном сумраке, тихо-тихо закрыла за собой дверь.
По дороге к метро ее сердце чуть не разорвалось. Было пять утра.
Полчаса Соня просидела на ледяной скамейке у метро - ждала, пока откроют. В вагоне
было почти пусто, от редких пассажиров несло перегаром, напротив девушка с размазанной по
щекам тушью спала на плече у своего растрепанного спутника.
На выходе в глазах у нее поплыло, и пришлось прислониться к стене, чтобы не упасть.
Соня почти не помнила, как добралась до дому. Дошла до дивана, и, не снимая пальто,
повалилась головой в подушки. Тут она с ужасом вспомнила, что послезавтра должна снова
ехать ставить Вольскому капельницу. Что же ей теперь делать?
Впрочем, специально делать ничего не пришлось. На следующий день Софья Богданова,
дипломированная медсестра и женщина редкого здоровья, попросту не смогла встать с постели.
Глава 28
Пламенная Слободская вот уже третий день практически не спала. Причиной
недосыпания были зараз трое мужчин.
В свое время Дусина бабушка, выходя к завтраку, любила, томно потягиваясь, заявить:
"Ах, эту ночь я провела с Голсуорси, до утра глаз не сомкнула". Сия сентенция означала, что
бабуля до утра читала какую-нибудь книгу означенного автора.
Дуся провела две последние ночи с тремя: Капустиным, Сидоручком и Зелениным. Их
книги читал незадолго до своей странной кончины профессор Покровский, и теперь
перечитывала Дуся.
Произведение товарища Сидорчука представляло собой сборник ужастиков типа "Черная
рука -34" или "Красные гольфы ищут твой дом". В любом пионерском лагере его монография
стала бы бестеллером, ее читали бы вслух после отбоя, а потом долго еще перешептывались,
боясь заснуть. Каждая глава начиналась со слов "один человек рассказал мне".
Разные люди рассказали Сидоручку массу увлекательного. Вот, к примеру, один мужик
ехал на телеге мимо кладбища, и увидел, как над ближней могилой полыхнул язык огня метра в
два высотой. Одновременно раздался "страшный, нечеловеческий крик, сменившийся
костлявым стуком". Рассказчик решил, что мертвецы встают из могил, чтобы схватить его и
утащить в преисподнею. Но мудрый Сидорчук, консультант по проблемам загробного мира,
объяснил несчастному, что сполохи над могилами случаются в результате выделения
фосфорных газов, образующихся при гниении костей. Страшный же крик мог издавать филин.
Подобных историй рассказано было разными людьми Сидоручку премного. И каждому
рассказчику автор давал полезные советы. Свою переписку со страждущими он также
опубликовал.
Переписка была такого рода:
"Уважаемый Евгений Федорович! У меня умер сын, и в гроб я надела ему свою цепочку с
крестом. После этого у меня начались проблемы со щитовидной железой. Не связано ли это с
моим поступком?"
"Похоже на то... - отвечал Сидорчук - Вы сделали серьезную ошибку, отдав личную
вещь покойному. Впредь не кладите в гроб ничего лишнего: своих фотографий, денег,
украшений и т.п".
"Что делать с табуретом, на котором стоял гроб?" - спрашивал у Сидорчука другой
читатель. И Сидорчук отвечал: "Следует табурет перевернуть вверх ногами. Тогда мертвая
энергетика уйдет в землю".
И так далее, и так далее. Строго говоря, ничем особым товарищ Сидорчук Дусю не
порадовал.
А вот исследование некоего Капустина оказалось действительно занятным. Книга была
посвящена устройству потустороннего мира, хозяйкой которого автор считал Бабу - Ягу.
Капустин подробно описывал ее избу на курьих ножках, и предполагал даже, что название
"курьи ножки" скорее всего произошло от "курных", т. е. окуренных дымом, столбов, на
которые славяне ставили "избу смерти" - небольшой сруб с прахом покойника внутри. Баба
Яга внутри такой избушки представлялась как бы живым мертвецом: она неподвижно лежала и
не видела пришедшего из мира живых человека (живые не видят мёртвых, мёртвые не видят
живых). Она узнавала о его прибытии по запаху - "русским духом пахнет".
"В сказках, - писал Капустин - Человек, встречающий на границе мира жизни и смерти
избушку Бабы Яги, как правило, направляется в иной мир, чтобы освободить пленную царевну.
Обычно он просит Ягу накормить его, и она даёт герою пишу мёртвых. Поев этой пищи, он
оказывается принадлежащим одновременно к обоим мирам, наделяется многими волшебными
качествами, подчиняет себе разных обитателей мира мёртвых, одолевает населяющих его
страшных чудовищ, отвоёвывает у них волшебную красавицу и становится царём".
Книжка была небольшая, бойко написанная. Рассуждения Капустина про Бабу-Ягу чем-то
напомнили Дусе излияния заложновского уфолога Веселовского, которому Баба -Яга тоже
покоя не давала. Насладившись фантазиями господина Капустина, Дуся взялась за "Верования
древних славян" - здоровенную монографию господина Зеленина, впервые изданную в конце
19 века. Эту книгу, которую покойный профессор Покровский заказывал в библиотеке
Академии аж восемь раз, Дуся скачала из Интернета. Получилась пухлая четырехсот
страничная распечатка. Книга была странная и чрезвычайно увлекательная. Об умерших,
которые не находят покоя, и бродят по земле, причиняя живым всевозможные неприятности.
В своем исследовании Зеленин писал, что по народным представлениям, умершие делятся
на два резко отличных разряда: умершие от старости, с одной стороны, и умершие
преждевременно неестественною смертью - с другой. Умершие по старости предки, т.н.
родители - это покойники почитаемые и уважаемые, много раз в году поминаемые. Они
пребывают где-то далеко, являясь на место своего прежнего жительства, к родному очагу и к
своим потомкам, лишь по особому приглашению, во время поминальных дней.
Совсем иное представляет собою второй разряд покойников, так называемые мертвяки
или заложные. Это - люди, умершие прежде срока, скончавшиеся, часто в молодости,
скоропостижною несчастною или насильственною смертью. К ним относятся самоубийцы,
опойцы, т. е. лица, умершие от излишнего употребления вина, люди, проклятые своими
родителями, люди, пропавшие без вести (о них обычно в народе думают, что они похищены
нечистою силою). Наконец, сюда же относятся и все умершие колдуны, ведьмы, упыри и
прочие люди, близко знавшиеся с нечистой силой.
"По народному воззрению, - писал Зеленин - Смерть колдунов никогда не бывает
естественною, а потому хотя бы колдун, упырь или ведьма умерли и в глубокой старости, но
они относятся по своей смерти не к родителям, а к мертвякам, или заложным.
Заложными такие покойники называются потому, что в древности на Руси их не
закапывали в землю, а закладывали ветками в специально отведенном для этого месте,
подальше от жилья. Издавна считалось, что такие покойники - нечистые, недостойные
уважения, вредные и опасные. Все они доживают за гробом положенный им при рождении срок
жизни, т. е. после своей насильственной смерти живут еще столько времени, сколько прожили
бы на земле в случае, если бы смерть их была естественною. Живут заложные близко к людям:
на месте своей несчастной смерти или же на месте своей могилы. Они сохраняют по смерти и
нрав, и все жизненные человеческие потребности, и особенно - способность к передвижению.
Часто показываются живьем людям и при этом почти всегда вредят им. Дело в том, что все
заложные покойники находятся в полном распоряжении у нечистой силы; они по самому роду
своей смерти делаются как бы работниками и подручными диавола и чертей, и все действия
заложных направлены ко вреду человека. Встреча с таким покойником по народным
верованиям почти непременно приводит к болезни либо смерти живого человека"...
Дочитав к утру Зеленинскую книжку, Дуся увалилась в диван, намереваясь поспать часов
до двух дня, после чего вернуться к делам. Однако злой рок распорядился иначе. В десять
Леруся сунула под ухо племяннице телефонную трубку, в которой что-то громко мурчало.
Когда Дуся очухалась, наконец, она поняла, что это не мурчит, а разговаривает какой-то мужик.
Мужик рассказывал, как рад ее слышать. Пламенная Слободская довольно грубо прервала его:
- Простите, а с кем я говорю?
Оказалось, говорит она с драгоценным Андреем Перовичем, которого второй день
безуспешно разыскивала насчет Заложновских дел.
Андрей Петрович был руководителем пресс-службы ФСБ и при этом глубоко вменяемым
человеком. Периодически они с Дусей оказывали друг другу услуги. Андрей Петрович
разыскивал для нее нужную информацию, а Дуся писала разгромные статьи о неприятных ему
фээсбэшниках.
- Андрей Петрович, миленький, хотела попросить об одолжении, - запела Слободская
медовым голосом - Мне тут рассказали замечательную историю, я бы с удовольствием
сделала из нее очерк. Но без вас не обойтись.
На изложение таинственной истории покойного профессора Покровского и рассказ о
мытарствах его вдовы, у Дуси ушло семь минут. Андрей Петрович обещал посмотреть, что
можно сделать.
- Если материалы без грифа секретно - все тебе будет, дорогая, - заверил он.
- А если с грифом? - поинтересовалась дорогая.
- Тоже будет. Но мы с тобой тогда не знакомы, - ответил Андрей Петрович.
Все же он действительно был славный человек.
Соня Богданова не могла встать с постели. Да что там, она головы поднять не могла. При
попытке встать все перед глазами плыло, ноги подкашивались, и Соня падала обратно на
подушки, вся в холодном поту. К середине дня она кое-как, ползком, добралась до туалета. Это,
видимо, стоило ей последних сил, потому что очнулась Соня посреди коридора. Лежала,
уткнувшись лицом в коврик возле двери. Сколько времени ушло на то, чтобы снова добраться
до дивана? Час? Два? Весь вечер? Соня не знала. Она теряла сознание, снова выныривала на
поверхность, плакала от бессилия... Обратно к дивану было очень нужно. Там лежал телефон.
По телефону можно будет вызвать скорую.
Лежа в коридоре, Соня сквозь уплывающее сознание слышала далекие телефонные
звонки. С работы звонить, наверное, не могли - сегодня она не дежурит. Хотя, кто знает.
Может, выходные уже прошли, и надо на дежурство, а потом - к Вольскому, ставить
капельницу.
Про Вольского думать было нельзя. Думать надо было о том, что если она умрет одна в
пустой квартире, и мама, вернувшись из Америки, найдет ее скрюченной в коридоре, у мамы
определенно случится инфаркт.
Телефон все звонил и звонил. Но сколько Соня ни пыталась, дотянуться до него не
получалось...
Она пришла в себя в кровати, под одеялом. На столике дымилась кружка с чаем, в
прихожей кто-то разговаривал.
- Не волнуйтесь, - доносилось оттуда - Скорее всего грипп, он сейчас ходит самый
разнообразный. Уколы я сделала, давление уже в норме, просто присматривайте за ней.
Давление меряйте каждые два часа, если снова начнет падать - дайте таблеточку.
Хлопнула дверь, послышались шаги, и над головой у Сони, словно в небесах плывущее,
появилось лицо пламенной Слободской.
- Ну что, радость моя? - сказала Дуся гулким, как из бочки, голосом - Получше тебе?
Попить сможешь?
Соню подхватило под голову и подняло (голова немедленно закружилась), к лицу
приблизилось облако пара, сухих губ коснулся край чашки, и Богданова, сделав глоток
обжигающего чая, тут же без сил откинулась на подушку.
Дуся названивала ей весь вчерашний день, потом - весь вечер, и полночи, потом - еще
день. Мобильный был выключен. На работу Богданова не вышла. Тут Дуся забеспокоилась
всерьез, и потащилась на Теплый стан.
Приехав, она обнаружила, что дверь не заперта, а Соня лежит на ковре у дивана. Рядом
валялась телефонная трубка.
Через полчаса в квартире уже топала бригада скорой, и врач искал вену на белой, как мел,
Сониной руке.
У нее резко упало давление. Врач сказал, гитпотонический криз. Стимулирующий укол,
полный покой, таблетки три раза в день, районный врач с утра - и к концу недели Богданова
будет, как новенькая. Ничего страшного.
Но Дусе было очень страшно. Особенно, когда она увидела Соню, скорчившуюся на полу.
О том, чтобы спокойно ехать домой, снова бросив медсестру Богданову одну в квартире, не
могло быть и речи.
После визита скорой Соне стало чуть лучше. Уколы подействовали, она порозовела и
могла уже почти самостоятельно добраться до туалета.
- Когда твоя мать приезжает? - спросила Дуся.
- Не знаю, - ответила Соня слабым голосом.
- Ну не завтра?
Нет, мать не приезжала ни завтра, ни через неделю. Самое раннее - после нового года.
- Хорошо, - кивнула Слободская - Тогда будешь болеть у нас.
Она уже перетряхивала шкаф, складывала в сумку Сонины пижамы, теплые носки и еще
какую-то ерунду.
Через полтора часа они прибыли на Чистопрудный.
Если это был грипп - то очень странный. Температура у Сони не поднималась выше
тридцати шести, давление оставалось удручающе низким, и Соня видела все вокруг, будто в
тумане.
Районный доктор, правда, уверял, что причин для беспокойства нет. Он прописал какой-то
хитрый укрепляющий чай, на всякий случай взял анализ крови, и велел соблюдать полный
покой.
Не удовлетворившись этим, Дуся решила позвонить доктору Кравченко, личному врачу
Вольского, с которым она познакомилась в Заложном.
Борис Николаевич звонку Слободской обрадовался. Ничего удивительного. Сердцеед и
ловелас, он еще в Заложном начал с Дусей кокетничать. Дуся пощебетала в трубу пятнадцать
минут, рассказала, что ее подруге Соне плохо, и непонятно, чем она больна. Борис Николаевич
ведь помнит Соню?
Кравченко сказал, что Соню, конечно же, помнит, поспрашивал, что назначил районный
врач, назначения одобрил, и обещал заехать.
Третьего дня Вольский совершенно неожиданно нагрянул в офис и устроил всем
страшенный разнос на пустом месте. С тех пор он орал, не переставая: на сотрудников, на
заместителей, и даже на водителя Федора Ивановича, чего раньше никогда не случалось. Федор
молча бычился, на крики Вольского не отвечал, сотрудникам комментариев по поводу
внезапного помешательства шефа не давал. Признаться, он и сам пребывал в некотором
недоумении: как правило, Вольский орал исключительно по делу, а тут словно взбесился.
Правда, когда Аркадий попросил Федора Ивановича прикрыть его от девушки Лены, с которой
встречался последние полгода, водитель заподозрил, что умопомрачение Вольского как-то
связано с амурными делами. Но проницательный Федор и представить себе не мог, что
творилось у Вольского в душе на самом деле. Он натурально сходил с ума.
Три дня назад Соня сбежала. Сбежала прямо из постели, сбежала, ничего не сказав.
Ночью все было прекрасно, он знал это, чувствовал. Она отвечала на его поцелуи, была
горячая, страстная, шептала слова, от которых кровь закипала в жилах, и хотелось то ли петь,
толи сигануть с обрыва вниз головой. А когда Вольский проснулся, ее уже не было.
Он хотел знать, что произошло. Он не мог вот так, молча, расстаться. Пусть, пусть не
любит. Но пусть скажет.
Сони нигде не было. Ни дома, ни на работе, нигде. Вольский дошел до полного безумия:
на третий день он послал Федора домой, а сам вызвал такси поехал к Соне на Теплый стан
(адрес дали в больнице). Но дверь оказалась заперта. Вольский принялся трезвонить в соседние
квартиры. Никто ничего не знал про Соню Богданову, кроме того, что она здесь живет.
Впору было удавиться. Он совсем перестал спать, и прибывший с регулярным визитом
доктор Кравченко заметил, что уважаемый Аркадий Сергеевич выглядит неважно.
Измеряя Аркадию Сергеевичу давление, Кравченко болтал о том - о сем. Вольский
слушал вполуха, что по Москве ходит грипп, и что после Заложного все теп
...Закладка в соц.сетях
