Жанр: Триллер
Палачи и киллеры
...бя ни любил,
как бы не был привязан к тебе, иначе я поступить не мог.
Я знал, что доставлю тебе своим поступком большое горе, и не недостаток мужества, как
ты пишешь, было то, что я не известил тебя прямо об этом, а просто хотел, чтобы тебе
сообщили это известие помягче.
Мне хотелось бы поговорить о наших Отношениях, дорогая мама. Ты и папа меня горячо
любите, хотите мне больше, чем кто-либо, добра. Я горячо люблю вас и привязан, только не
умею проявлять эту любовь так, как другие, я тоже не хочу себе зла и желаю себе только
хорошего.
Казалось бы, между нами не может быть никаких разногласий, но дело в том, что
добро-то мы понимаем различно. Вы выросли в одних условиях, я в других.
Бы желаете мне хорошую жену, большое состояние, безмятежное семейное счастье,
положение в обществе. Что касается меня, то я чувствовал бы себя несчастным от такой жизни.
Я не мог бы прожить так и один год, и я добро понимаю иначе, чем вы.
Вот почему между нами так часто проходят облака, вот почему мне так часто приходится
заставлять тебя страдать.
Мамочка, как ты не понимаешь, что то, что я делаю, доставляет мне удовольствие. Это
одно из условий счастья, и раз ты мне желаешь добра, ты не должна горевать. Когда я послал
прошение от 12 июля, у меня камень свалился с сердца и я почувствовал сильное облегчение. И
если бы, благодаря твоему прошению о помиловании, меня вернули бы, в то время, как все мои
товарищи оставались бы здесь, я бы не мог смотреть в глаза ни одному честному человеку и я
почувствовал бы себя крайне несчастным. Не знаю, доставило ли бы тебе, мама, такое мое
положение удовлетворение.
Я не касаюсь здесь общих вопросов, побудивших меня подать это прошение. Если, мама,
я буду поступать во всем так, как ты лично хочешь, мне придется ломать себя.
Будем же, мама, любить друг друга по-прежнему, и позволь мне, мама, жить так, как я
хочу.
Лишь при последнем условии я могу быть счастлив. И ведь этого ты хочешь. Брось, мама,
в сторону 3,5 года - срок небольшой, пролетит быстро. И я вернусь к тебе таким же, как и
раньше, только более старший и в разлуке более оценивший твою любовь ко мне и тебе самой.
Этот же случай туг только крепче свяжет нас друг с другом.
До свидания, дорогая мама, целую тебя крепко. Твой горячо любящий тебя М.Швейцер".
АФАНАСИЙ МАТЮШЕНКО - БЫВШИЙ КОМАНДИР БРОНЕНОСЦА "КНЯЗЬ
ПОТЕМКИН-ТАВРИЧЕСКИЙ"
Борис Савинков вспоминал об Афанасии Матюшенко.
"В Женеве я познакомился с минно-машинным квартирмейстером Афанасием
Матюшенко, бывшим командиром революционного броненосца "Князь
Потемкин-Таврический".
Придя летом 1905 года с восставшим кораблем в румынский порт Констанцу и
убедившись, что его товарищи-матросы не будут выданы русским властям, он поехал в
Швейцарию, но не примкнул ни к одной из партий.
Впоследствии он определенно склонился в сторону анархизма. Гапон вел с ним сложную
интригу. Он хотел привлечь его в свой полумифический "Рабочий Союз". На первых порах
интрига эта имела успех.
Вскоре после моего приезда в Женеву Матюшенко зашел ко мне на дом. На вид это был
обыкновенный серый матрос, с обыкновенным серым скуластым лицом и с простонародной
речью.
Глядя на него, нельзя было поверить, что это он поднял восстание на "Потемкине",
застрелил собстенной рукой нескольких офицеров и сделал во главе восставших матросов свой
знаменитый поход в Черном море.
Придя ко мне, он с любовью заговорил о Гапоне:
- А батюшка-то вернулся.
- Вернулся?
- Да. Два месяца в Петербурге прожил, "Союз" устроил.
- Кто вам сказал?
- Да он и сказал.
Гапон сказал Матюшенко неправду. Я знал, что Гапон в Петербурге не был, а, прожив в
Финляндии дней десять, вернулся за границу, причем никакого "Союза" не учредил, а
ограничился свиданием с несколькими рабочими.
Я не сказал, однако, об этом Матюшенко. Он продолжал:
- Эсеры... Эсдеки... надоели мне эти споры, одно трепание языком. Да и силы в вас
настоящей нету. Вот у батюшки дела так дела...
- Какие же у него дела?
- А "Джон Крафтон"?
- Какой "Джон Крафтон"?
- Да корабль, что у Кеми взорвался.
- Ну?
- Так ведь батюшка его снарядил.
- Гапон?
- А то кто же? Он и водил, он и во время взрыва на корабле находился. Едва-едва жив
остался.
Гапон никакого отношения к экспедиции "Джона Крафтона" не имел. Действительно, из
денег, пожертвованных в Америке, часть должна была пойти на гапоновский "Рабочий Союз",
в виде оружия, но этим и ограничивалось "участие" Гапона.
- Вы уверены в этом?
- Еще бы: сам батюшка говорил!
- Гапон говорил вам, что он был на корабле?
- Да, говорил: и я, говорит, в Ботническом море был. Едва спасся.
- Вы хорошо помните?
- Ну конечно.
Не оставалось сомнения, что Гапон не брезгует никакими средствами, чтобы привлечь в
свой "Союз" Матюшенко. Но я все-таки еще ничего не сказал последнему. Насколько же
скептически Матюшенко относился к революционным партиям, видно из следующего его
характерного письма к В.Г.С. из Бухареста: "... Поймите, что вся полемика, которая ведется
между партиями, страшно меня возмутила. Я себе представить не могу, за что они грызутся,
черт бы их забрал. И рабочих ссорят между собой, и сами грызутся. Вы знаете мое положение в
Женеве, что я совершенно один. Все как будто любят и уважают, а на самом деле видят во мне
не товарища, а какую-то куклу, которая механически танцевала и будет еще танцевать, когда ее
заставят.
Иной говорит: вы мало читали Маркса, а другой говорит, нужно читать Бебеля.
Для них непонятно, что каждый человек может мыслить так же сам, как и Маркс. Сидя в
Женеве, я бы окончательно погряз в этих ссорах. Там партии ссорятся, чье дело на
"Потемкине", а здесь люди сидят без работы и без хлеба, и некому пособить.
Чудно: что сделали, то нужно, а кто сделал, те не нужны".
Он был, конечно, прав. За границей было много ненужных трений, и для него, матроса,
глубоко верящего в революцию, эмигрантские разговоры были чужды и непонятны.
Гапон ловко пользовался этим настроением его. Несколько позже, когда обнаружился
обман Гапона, и Матюшенко, возмущенный, отдалился от него, я как-то задал ему такой
ВОПРОС:
- А скажите, Илья Петрович (так звали Матюшенко за границей), какое вам дело до
всяких этих споров?
- Да никакого, конечно.
- Так зачем вы слушаете их?
- А что же мне делать?
- Как что? Дело найдется.
Матюшенко исподлобья взглянул на меня:
- Какое дело?
- Террор, Илья Петрович.
- Террор? Террор - верно, настоящее дело. Это не языком трепать... Да не для меня это.
- Почему? Он задумался.
- Массовый я человек, рабочий... Не могу я в одиночку. Что хотите, а не могу.
Я, конечно, не убеждал его. Впоследствии он уехал в Америку, а еще позже, летом 1907
года, был арестован в гор. Николаеве с бомбами. Его судили военным судом и тогда же
повесили."
МАРИЯ БЕНЕВСКАЯ
Еще один портрет из коллекции Савинкова - Мария Беневская.
"Мария Беневская, знакомая мне еще с детства, происходила из дворянской семьи.
Румяная, высокая, со светлыми волосами и смеющимися голубыми глазами, она поражала
своей жизнерадостностью и весельем. Но за этой беззаботной внешностью скрывалась
сосредоточенная и глубоко совестливая натура.
Именно ее, более чем кого-либо из нас, тревожил вопрос о моральном оправдании
террора. Верующая христианка, не расстававшаяся с Евангелием, она каким-то неведомым и
сложным путем пришла к утверждению насилия и к необходимости логичного участия в
терроре.
Ее взгляды были ярко окрашены ее религиозным сознанием, и ее личная жизнь,
отношение к товарищам по организации носили тот же характер христианской незлобности и
деятельной любви. В узком смысле террористической практики она сделала очень мало, но в
нашу жизнь она внесла струю светлой радости, а для немногих - и мучительных моральных
запросов.
Однажды в Гельсингфорсе я поставил ей обычный вопрос-.
- Почему вы идете в террор?
Она не сразу ответила мне. Я увидел, как ее голубые глаза стали наполняться слезами.
Она молча подошла к столу и открыла Евангелие.
- Почему я иду в террор? Вам неясно? "Иже бо аще хочет душу свою спасти, погубит ю,
а иже погубит душу свою мене ради, сей спасет ю".
Она помолчала еще.
- Вы понимаете, не жизнь погубит, а душу..."
(Савинков Б. Воспоминания террориста. М., 1991).
ВЫСТРЕЛЫ, КОТОРЫЕ РАЗВЯЗАЛИ ПЕРВУЮ МИРОВУЮ ВОЙНУ
Гаврило Принсип родился в 1895 году в сельской местности близ границы Боснии и
Далмации. Это был голубоглазый молодой человек с черными как смоль волосами, весьма
образованный для своего возраста.
Принсип был способным студентом, хорошо знал сербохорватскую литературу, но голова
юноши была забита множеством цитат из анархистских прокламаций. Как и многие его
сверстники, увлеченные революционной деятельностью, Гаврило Принсип не употреблял
алкоголя и не интересовался девушками.
Всю свою энергию молодой патриот отдавал борьбе за свободу любимой Боснии, за ее
независимость от империи Габсбургов. Уверенный в том, что действует во имя и на благо
народа, убийца наследника австрийского престола не предугадал, что его выстрелы отзовутся
эхом Первой мировой войны.
В 1914 году Европа истыпывала политическую нестабильность, и наиболее остро это
проявлялось на Балканах. Босния, насильно присоединенная к некогда могущественной
Автро-Венгрии, требовала автономии, а соседняя Сербия изо всех сил пыталась отстоять свою
хрупкую независимость.
Десятилетиями императору Францу-Иосифу удавалось сохранять мнимое благополучие в
его огромной развивающейся империи, сталкивая лбами соперничающие между собой регионы.
Однако в 1914 году престарелому императору было уже 84 года, и большая часть его
полномочий была передана наследному эрцгерцогу Францу Фердинанду.
Эрцгерцог считался генеральным инспектором вооруженных сил империи и именно в
этом качестве посетил столицу Боснии город Сараево - в 1914 году.
Путешествуя по Балканам, Франц Фердинанд не мог не ощущать враждебного отношения
к своей персоне со стороны местного населения и должен был понимать рискованность такой
поездки.
Ходили слухи о планируемом убийстве. О них узнал даже Иован Иованович, сербский
министр в Вене. Иованович предупредил эрцгерцога о грозившей ему опасности, но гот
отмахнулся, и 24 июня вместе со своей супругой, графиней Софией, отправился на юг.
В Сараево группа молодых людей, задумавших убить эрцгерцога, заканчивала последние
приготовления. Лидером заговорщиков был 19-летний студент Гаврило Принсип, его
сообщниками - 18-летние Неделько Кабринович и Триф-ко Грабец.
Еще весной 1914 года, когда все трое учились в Белграде, им стало известно о
предполагаемом приезде эрцгерцога в Сараево. Заговорщики обсудили план убийства и с этой
целью вступили в сербское тайное общество "Жизнь или смерть", возглавляемое полковником
Драгутином Димитри-евичем, известным как полковник Апис.
Террористы снабдили их револьверами, боеприпасами, бомбами и организовали
безопасный переход через границу Сербии в Боснию. Принсипа и его сообщников познакомили
с другой террористической группой, куда входили молодой преподаватель Данило Илич и
студент Цветко Попович.
Эрцгерцог и его свита провели ночь на 28 июня 1914 года в отеле "Босния" в Илидце, в
полусотне километров юго-западнее Сараево. В соответствии с программой высокий гость
должен был присутствовать на приеме в городской ратуше, а затем планировалась поездка по
городу для осмотра его достопримечательностей.
Утром вереница автомобилей медленно катила по набережной реки Милячка. Толпы
народа приветствовали высоких гостей, размахивая австрийскими флагами. Один из зрителей, а
это был Неделько Кабринович, попросил полицейского показать автомобиль эрцгерцога. Не
успел полицейский ответить, как увидел летящую в автомобиль гранату.
Водитель успел нажать на педаль газа, граната отскочила от брезентового верха кабины и
разорвалась под колесами второго автомобиля.Кабринович бросился в реку, но его вытащили и
арестовали.
Эрцгерцог не придал особого значения этому инциденту и настоял на продолжении
намеченной программы. После обеда в городской ратуше вереница автомобилей двинулась по
набережной в обратном направлении.
Где-то на середине пути водитель переднего автомобиля сбился с пути и повернул
направо, на улицу Франца-Иосифа.
Кто-то из группы сопровождения приказал водителю затормозить. Кортеж на малой
скорости задним ходом попытался выбраться из пробки. Автомобиль эрцгерцога остановился
напротив гастрономического магазина "Мориц Шиллер деликатессен", где как раз в этот
момент случайно оказался Гаврило Принсип. Террорист выхватил револьвер и дважды
выстрелил в эрцгерцога.
Первая пуля поразила графиню Софию, вторая застряла в позвоночнике ее мужа. Он еще
успел повернуться к жене со словами: "София, София, не умирай. Останься жить для наших
детей..." Но через несколько минут оба скончались.
К суду было привлечено 25 человек, и среди них - Илич, Грабец и Попович. Судебное
заседание длилось неделю, после чего был объявлен приговор. Илич, признанный
руководителем заговорщиков, приговаривался к смертной казни; Принсип, Кабринович и
Грабец - . к двадцати годам каторжных работ, Попович - к тридцатилетнему заключению.
Для большинства осужденных это означало медленную смерть.
Так и случилось. Кабринович и Грабец умерли от туберкулеза и недоедания через два
года. Принсип, который произвел смертельные выстрелы, дожил до 1918 года. И только
Поповичу удалось отсидеть срок и выйти на свободу уже пожилым человеком.
(Преступления века. Популярная Энциклопедия. Авт.-сост. А.Холл.Мн.:
"Интер-Дайджест", 1995).
ИЗ ТЕРРОРИСТОВ - В ЧЕКИСТЫ
Левые эсеры были единственной партией, с которой большевики разделили после
октябрьского переворота власть и создали правительственную коалицию. Ленин отмечал
"громадную преданность революции, обнаруженную целым рядом членов этой партии,
которые проявляли всегда очень много инициативы и энергии".
К июню 1918 года в отношениях между партиями большевиков и левых эсеров назрел
кризис.
В мае 1918 года Советским правительством были приняты законы о продовольственной
диктатуре и комитетах бедноты.
Народному комиссариату продовольствия, который возглавлял АДЦюрюпа
предоставлялись чрезвычайные полномочия для закупки хлеба у крестьян. Изъятием хлеба у
крестьян занимались "продовольственные отряды", созданные из городских рабочих.
В стране был голод. Большевики стремились справиться с продовольственным кризисом
за счет крестьян. Хлеб закупался по "твердым" ценам. Непопулярные методы, использованные
большевиками в деревне, отозвались эхом крестьянских восстаний.
Сельские Советы были разогнаны, вместо них насаждались комбеды. Комбеды стали
опорными пунктами диктатуры пролетариата в деревне. Комитеты крестьянской бедноты
занимались учетом и распределением хлеба, сельскохозяйственных орудий, отнятых совместно
с продовольственными отрядами у зажиточных крестьян.
Левые эсеры не поддерживали репрессивных мер, проводимых большевиками в деревне.
Левые эсеры выступали за гибкую политику цен на сельскохозяйственные продукты. Влияние
партии левых эсеров росло. Эта партия могла бороться за голоса избирателей, оппонировать
большевикам во ВЦИК и на съездах Советов.
Выступая на пятом съезде Советов Ленин заявил: "Тысячу раз будет неправ тот, тысячу
раз ошибается тот, кто позволит себе хоть на минуту увлечься чужими словами и сказать, что
это борьба с крестьянством, как говорят иногда неосторожные или невдумчивые из левых
эсеров. Нет, это борьба с ничтожным меньшинством деревенских кулаков".
Левые эсеры выступали против заключения мира с Германией.
Весной 1918 года в знак протеста против подписания Брестского мира левые эсеры вышли
из состава Советского правительства.
С целью срыва заключения сепаратного мира с Германией ЦК левых эсеров вынес свое
решение - смертный приговор немецкому послу графу Вильгельму Мирбаху..
Убийца Мирбаха Блюмкин писал перед совершением террористического акта письмо: "Я,
прежде всего, противник сепаратного мира с Германией, и думаю, мы должны сорвать этот
постыдный для России мир каким бы то ни было способом, вплоть до единоличного акта, на
который я решился".
"6 июля около 3-х часов дня левые эсеры - сотрудники ВЧК - Блюмкин и Андреев с
документами, подписанными председателем ВЧК Дзержинским, проникли в здание немецкого
посольства и убили немецкого посла Мирбаха.
6 июля Блюмкин пошел к Лацису и взял у него дело Мирбаха - на время, сделать
несколько выписок Затем - в канцелярию, где секретарь привычно выдала ему бланк
комиссии. В своем кабинете Блюмкин сел на "ундервуд" и отбил следующий текст:
"Всероссийская чрезвычайная комиссия по борьбе с контрреволюцией уполномочивает ее
члена, Николая Андреева войти непосредственно в переговоры с господином германским
послом в России графом Вильгельмом Мирбахом но делу, имеющему непосредственное
отношение к самому господину германскому послу"..
Подпись секретаря ВЧК Ксенофонтова подделал сам Блюмкин, подпись Дзержинского -
Прошьян, который исполнял в подготовке акции роль, так сказать, технического директора.
Печать к "мандату" приложил Вячеслав Александрович, заместитель Дзержинского. Он же
черкнул записку в гараж с приказом предоставить в распоряжение Блюмки-на автомобиль:
только после этого Блюмкин сообщил ему о потаенном смысле этих приготовлений.
Сев в автомобиль, Блюмкин отправился к себе в гостиницу "Элит", где переоделся, и
двинулся к Прошьяну, проживавшему в первом доме Советов; у Прошьяна его дожидался
Андреев. Дать последние указания, вручить Блюмкину бомбу и револьверы было делом
нескольких минут.
... Около четырнадцати часов два молодых человека с одинаковыми портфелями вышли
из подъезда первого дома Советов и уселись в машину. Кроме шофера, полагавшего, что
предстоит обычное задание, в ней находился так и оставшийся безымянным черноморский
матрос из отряда Попова. Вооруженный бомбой, он понимающе кивнул двум террористам.
Блюмкин наклонился к шоферу и твердым голосом приказал: "Вот вам кольт и патроны,
езжайте тихо, у дома, где остановимся, не прекращайте все время работы мотора; если
услышите выстрел, шум, будьте спокойны".
Привыкший ничему не удивляться, шофер молчаливо повиновался.
Машина, несущая смерть, тронулась.
Через 16 минут молодые люди стояли у двери посольства.
На знак вышел немец-швейцар. Блюмкин долго объяснялся с ним на плохом немецком
языке. Наконец, понял, что господа обедают.
Их усадили на диванчик и попросили подождать.
Вскоре к ним вышел советник посольства граф Бассевитц.
Ознакомившись с мандатами, он поклонился и ушел. Почти сейчас же вслед за ним
появились старший советник Рицлер и переводчик Мюллер.
- Вы от Дзержинского?
- Да.
- Пожалуйста.
Гостей провели в гостиную и усадили в кресла. Ссылаясь на текст мандата, Блюмкин
настаивал на личном свидании с графом Мирбахом. После небольшой дискуссии доктор Рицлер
направился на второй этаж - в кабинет посла.
Разговор с графом Мирбахом длился не более 5 минут и до того момента, пока доктор
Рицлер не предложил прекратить переговоры с тем, чтобы дать письменный ответ через
заместителя наркоминдел Карахана.
Николай Андреев, до сих пор не принимавший участия в разговоре, спросил: "Наверное,
господа желают знать, какие меры будут приняты по делу Роберта Мирбаха" (незадолго до
этого арестованного родственника посла). Очевидно, это был сигнал к открытию боевых
действий, ибо тотчас Блюмкин со словами: "Это я вам сейчас покажу" опустил руку в
портфель, выхватил револьвер и выстрелил сначала в Мирбаха, затем в Мюллера и Рицлера.
Далее показания участников и свидетелей драмы расходятся: Блюмкин. Они упали. Я
прошел в зал.
Мюллер. Мы были так поражены, что остались сидеть в креслах.
Блюмкин. В это время Мирбах встал, и, согнувшись направился в зал, за мной. Подойдя к
нему вплотную, Андреев на пороге, соединяющем комнаты, бросил себе и ему под ноги бомбу.
Она не взорвалась.
Рицлер. Граф Мирбах вскочил, бросился в большой зал, куда за ним последовал спутник
делегата (Блюмкина), между тем как тот под прикрытием мебели продолжал стрелять в нас, а
потом кинулся за графом.
Блюмкин. Тогда Андреев толкнул Мирбаха в угол (тот упал) и стал извлекать револьвер...
Я поднял лежавшую бомбу и с сильным разбегом швырнул ее. Теперь она взорвалась
необычайно сильно. Меня швырнуло к окнам, которые были вырваны взрывом.
Мюллер. Последовал взрыв первой бомбы, брошенной в зал со стороны окон...
Оглушительный грохот раздался в вследствие падения штукатурки стен и осколков
разгромленных оконных стекол.
Вероятно, отчасти вследствие давления воздуха, отчасти инстинктивно доктор Рицлер и я
бросились на пол. После нескольких секунд мы бросились в зал, где граф Мирбах, обливаясь
кровью из головной раны, лежал на полу, в некотором отдалении от него лежала
невзорвавшаяся бомба.
Блюмкин. Я увидел, что Андреев бросился в окно. Механически и инстинктивно
подчиняясь ему, его действию, я бросился за ним. Когда прыгнул, сломал ногу. Андреев уже
был на той стороне ограды, на улице садился в автомобиль. Едва я стал карабкаться по ограде,
как из окна начали стрелять.
Меня ранило в ногу, но все-таки я перелез через ограду, бросился на панель и дополз до
автомобиля.
Мюллер. Выбежавшие из дверей подъезда слуги крикнули страже стрелять, по последняя
стала стрелять слишком поздно и этим дала возможность скрыться безнаказанно убийцам.
Б.Бажанов, бежавший на Запад секретарь Сталина, полагает (ссылаясь на рассказ Биргера,
двоюродного брата Блюмкина), что дело было вовсе не так: "Когда Блюмкин бросил бомбу и с
чрезвычайной поспешностью бросился в окно, причем повис штанами на железной ограде в
очень некомфортабельной позиции, сопровождающий его матросик не спеша ухлопал Мирбаха,
снял Блюмкина с решетки, погрузил в грузовик и увез".
(Иванов А. Неизвестный Дзержинский. Мн., 1994).
Совершив террористический акт, эсеры скрылись в особняке в Трехсвятательском
переулке, у Покровских ворот, где размещался штаб одного из отрядов ВЧК, которым
командовал Попов.
Председатель ВЧК Дзержинский прибыл в отряд Попова, чтобы арестовать террористов,
но был сам арестован вместе с сопровождающими его чекистами.
Вслед за арестом председателя ВЧК эсеры арестовали председателя Моссовета
Смилдовича, захватили здание ВЧК на Лубянке Пи арестовали находившихся там
чекистов-большевиков. Сделать это было нетрудно - охрану здания нес отряд
чекистов-эсеров.
Из членов коллегии ВЧК удалось захватить только Лациса, все остальные находились в
Большом театре на Пятом съезде Советов.
Пока шел съезд, левые эсеры захватили Главный почтамт и разослали по всей стране
телеграммы о захвате власти, дали несколько орудийных выстрелов по Кремлю и отправили
делегацию на съезд.
Узнав об аресте Дзержинского, Ленин заявил, что если хоть один волос упадет с его
головы, то левые эсеры заплатят за это "тысячью своих голов". Немедленно была арестована
вся левоэсеровская фракция съезда вместе с ее лидером - Марией Спиридоновой. В районах
Москвы были мобилизованы большевистские рабочие отряды.
Мятеж левых эсеров был ликвидирован 7 июля 1918 года.
Секретарь Сталина не зря обращался в своих мемуарах к личности Блюмкина, ведь
Блюмкин был именно тем человеком, которому было поручено убить бежавшего Бажанова в
Париже.
Бажанов мог бы насчитать множество случаев, когда его жизнь подвергалась опасности,
но о которых нельзя было с полной уверенностью сказать, что они были подстроены ОГПУ.
Наряду с этим, он насчитывал с десяток настоящих покушений, например, попытку подстроить
автомобильную аварию или нападение какого-то испанского анархиста, вооруженного ножом.
Другие явные попытки разделаться с Бажановым были задуманы более тонко.
Так, на него однажды натравили темпераментного и ревнивого мужа некой дамы, с
которой Бажанов якобы находился в связи.
Дело по чистой случайности не кончилось убийством... Как-то Сталин направлял во
Францию одного из самых известных чекистов-убийц - Якова Блюмкина. Любопытно, что
Бажанов, еще, на одном из первых допросов охарактеризовал этого человека как самого
опасного террориста международного масштаба. История Блюмкина, его возвышения и
падения - наглядный пример, характеризующий кровавую и предательскую сущность
большевизма.
Карьера Блюмкина началась в 1917 году. Он сделался тогда членом партии левых эсеров,
слившейся вскоре с большевиками и показавшей себя во многом даже более фанатичной, что
они. Этот альянс с большевиками распался в 1918 году в связи с заключением
Брест-Литовского мира. Левые эсеры осудили Брест-Литовск как небывалое предательство дела
революции и решили, что их партии пришло время взять власть в свои руки, свергнув
большевиков. Сигналом к восстанию должно было стать убийство немецкого посла в Москве
- графа Мирбаха. Эта акция была поручена Блюм-кину.
Хотя фактически убийство совершал никому не известный матрос, убийцей посла
Мирбаха считается Яков Блюмкин, что и зафиксировано в "анналах истории". Вначале этот
подвиг не принес Блюмкину никаких лавров, скорее напротив. Мятеж эсеров был подавлен.
Блюмкина объявили вне закона, впрочем, вскоре, спасая свою жизнь, он решил помириться с
победителями-большевиками. В Москве его провели через процедуру показного суда и вынесли
за убийство Мирбаха предельно мягкий приговор.
Осенью 1919 года Блюмкин снова был уже на свободе и действовал вдали от Москвы - в
северной части Персии, на этот раз в качестве советника при коммунистическом бандите
Качук-хане.
С 1923 года он опять становится исполнителем "особых заданий" - террористом
иностранного отдела ОГПУ. На первом этапе своей экзотической карьеры Блюмкин изменил
внешность, отрастив бороду и усы. Теперь ему было поручено наладить подрывную
деятельность ОГПУ на Среднем Востоке, с базой в Палестине, Под новым псевдонимом -
Моисей Гурфинкель - Блюмкин организовал тут нелегальную штаб-квартиру под видом
прачечной, открытой в Яффе. Отсюда Блюмкина отозвали в Москву, чтобы послать
командовать отрядом головорезов
...Поділитися у соцмережах
