Жанр: Триллер
Палачи и киллеры
...бря! В тот самый день, когда прокурор якобы не мог начать "никакого полезного делу
расследования".
Вместо того чтобы немедленно воспрепятствовать известному ей бомбисту совершить
преступление, дирекция Сюртэ Женераль спокойно передоверяет это полицейской префектуре,
причем рекомендует обойтись исключительно общими мерами безопасности.
Во-вторых, то, насколько мало была заинтересована Сюртэ в предотвращении взрыва
бомбы, видно из организации полицейской слежки за Вайяном. Последнее агентурное
донесение о нем датировано опять-таки 7 декабря 1893 года, то есть временем, когда бомба
была давно изготовлена и в любой момент могла быть пущена в ход.
Тем не менее полиция спохватилась только после взрыва, получив при этом еще и
благодарность за быструю поимку преступника.
Вдйяну во всей этой комедии с бомбой под режиссурой полиции выделили роль злодея,
которого перехитрили. Суд над ним был недолог. Несколько недель спустя, 5 февраля 1894
года, он расплатился за свой взрыв головой.
По его следам пошли другие анархисты, которых провоцировали и выдавали новые Серро
и Жако, направляемые и управляемые, в свою очередь, новыми шефами Сюртэ и префектами.
Дело Вайяна наглядно доказало, что полицейская наука - понятия вовсе не
взаимоисключающие.
Ставка на науку отнюдь не отменяет сыскные методы, а только дополняет и
совершенствует их. Оба эта направления и в наши дни являются равномерными составными
частями деятельно ста секретных служб с той лишь разницей, что сама работа шпиков и
провокаторов теперь во многом облегчилась за счет совершенствования полицейской техники.
(Файкс Г. Большое ухо Парижа. М.,1981).
"ВЕЛИКИЙ ТЕРРОРИСТ" БОРИС САВИНКОВ
Борис Викторович Савинков родился в семье "интеллигентного и честного", как позднее
вспомнит мать, варшавского судьи в январе 1879 года. Едва поступив в Петербургский
университет, уже в 1898 году, вслед за арестованным старшим братом, он попадает в тюрьму.
Попадает ненадолго, в отличие от брата, наказанного жестоко: ссылка в далекую сибирскую
глухомань, где в конце концов, не выдержав одиночества и впав в тяжелую депрессию, он
покончил жизнь самоубийством.
Отец, признанный в провинции заступник "униженных и оскорбленных", человек чести и
долга, получив известие об аресте сыновей, оказался навсегда выбитым из колеи привычной
жизни. Не в силах смириться с несоответствиями и жестокостями века, не перенеся тяжелых
нравственных переживаний, он сошел с ума и вскорости скончался.
Борис, будущий "великий террорист", после первого ареста не отступился от начатого -
уже в 1902 году он попадает в ссылку в Вологду по делу санкт-петербургской
социал-демократической группы. Но с "эсдеками" ему не по пути. Тогда же, вероятно, осознает
он свою "миссию" - он призван для ДЕЛА!
Бежав из ссылки, он скоро оказывается в Женеве в штаб-квартире эсеров, где "скромно,
но твердо" заявляет Азефу, что "хочет работать в терроре". Провокатор, лидер партии эсеров
- одна из самых отвратительных и загадочных фигур русского освободительного движения:
шпион охранки, безжалостно отправлявший на заведомую гибель своих "сотоварищей", и
вместе с тем, руководитель и мозговой- центр эсеров - Азеф, человек проницательный,
исключительно умный и волевой, сумел разгадать в сидящем перед ним молодом
революционере нужного человека.
Савинков организует убийства министра внутренних дел В.К.Плеве и московского
ганерал-губернатора великого князя Сергея Александровича. Он проявляет чудеса
конспирации, своей железной волей выковывает ядро, а по сути партию в партии -группу
"боевиков-террористов", действующую сплоченно, активно, тайно, порой самовольно, без
разрешения женевского центра, выносящую смертные приговоры руководителям царского
правительства, готовящую покушение на самого императора. Он отправляет на смерть
"бомбистов", и они идут убивать, идут, готовые к собственной смерти. Их письма из тюрьмы
полны сознания правоты выполнения долга и... любви к пославшему их на смерть Борису
Савинкову.
Он обладал не просто даром убеждения, он, вероятно, ощущал себя пророком,
вершителем судеб России и чувство это умел передать и передавал шедшим за ним. Он был
честен и непримирим, его аскетическая, почти безумная вера ломала, подчиняла, покоряла
людей.
Арестованный в 1906 году, он ждет в одиночке смертной казни. Не здесь ли впервые
задумывается он о напрасно пролитой крови? Террор себя не оправдал, революция идет на
убыль... Ему удается бежать. В 1907 году из-за разногласия с руководством он выходит из
партии эсеров. Натура творческая, истинно одаренная, он в годы смятений, поисков оправдания
содеянному становится писателем.
В 1909 году выходит его повесть "Конь бледный", схожая по основной идее с "Конем
вороным". Разочарование, усталость гнетут автора.
После октябрьского переворота Борис Савинков - "великий террорист" - жил и работал
в Париже. Репрессивные органы новой власти не могли оставить Савинкова в покое, он
представлял для них реальную угрозу. Под руководством Дзержинского органы ГПУ наметили
провеете операцию под условным названием "Синдикат" для установления связи с
"Савинковыми" центрами в Париже, в Варшаве и Вильне через якобы существующую
антисоветскую организацию. Дзержинский ставил своей целью выманить Бориса Савинкова из
Парижа на свою территорию, где "великий террорист" сразу попадет в кровавые лапы ГПУ.
Летом 1922 года при нелегальном переходе советско-польской границы был задержан
один из видных деятелей "Союза защиты Родины и свободы" Шешеня, направлявшийся на
территорию Советского Союза в качестве эмиссара Савинкова для установления связи с ранее
посланными в Москву, и Смоленск Зекуновым и Герасимовым. Пройдя психическую и
физическую обработку в кабинетах и подвалах ГПУ, Шешеня дал подробнейшие показания о
"Союзе", выдал известные ему явки, сообщил, что был личным адъютантом Савинкова.
На основании показаний Шешени были задержаны Зекунов и Герасимов. После
проведенного следствия Герасимов был расстрелян. Зекунов отрекся от принадлежности к
"Союзу", и сотрудники ГПУ предоставили ему возможность "очиститься". Возможность
"очиститься" получил и Шешеня.
Учитывая благоприятные условия, сложившиеся для проникновения в зарубежные
организации, Дзержинский и Менжинский решили отправить в Варшаву вместе с Зекуновым
чекиста Федорова под видом одного из активных деятелей антисоветской организации. В
Варшаве Федоров передал руководителям областного комитета "Союза" доклад Шешени о
"проделанной работе". Варшавский областной комитет решил вступить в переговоры с
московской организацией и послать туда своего представителя Фомичева.
11 июня 1923 года Федоров в сопровождении Фомичева выехал в Париж После прибытия
в Париж 14 июля 1923 года состоялась встреча Федорова и Фомичева с Борисом Савинковым у
него на квартире, на улице Де Любек N32. Он очень радушно принял Федорова, подробно
расспрашивал о положении дел в России.
На одной из последующих встреч Савинков представил своих ближайших помощников:
полковника Павловского, супругов Деренталь и известного разведчика Сиднея Рейли.
В августе 1923 года Павловский прибыл из Парижа в Польшу, 17 августа перешел
советско-польскую границу. 16 сентября 1923 года ночью явился на квартиру к Шешене. Вел
себя крайне настороженно, в разговоре пытался выяснить, не являются ли сообщения о
"московской организации" уловкой ГПУ (интуиция не обманывала опытного конспиратора).
О прибытии эмиссара Савинкова начальник контрразведывательного отдела ГПУ
И.Артузов поставил в известность Дзержинского. Было принято решение арестовать
Павловского (за ум, проницательность и близость к разгадке большевистской провокации).
На следующий день его пригласили через Шешеню на квартиру одного из сотрудников
ГПУ, выступающего в роли члена московской организации, где и арестовали.
В это время Савинков находился в Лондоне, где вел переговоры с представителями
английской разведки о финансировании его организации. В ожидании его возвращения
Федоров встретился в Париже с Рейли, проявившим усиленный интерес к положению в
Советской России. Позднее Федоров рассказывал, что английский разведчик явно стремился
как можно больше узнать о "московской организации" "НСЗР и С" и в осторожной форме
давал понять, что он не прочь приехать в подходящий момент в Москву.
Прибыв в Париж, Федоров имел с Савинковым несколько встреч, в ходе которых в самых
ярких красках обрисовал обстановку в Москве и работу "московской организации". Рассказы
Фомичева и Федорова о ранении Павловского как причине его задержки.видимо, успокоили
Савинкова, и он решил ехать в Москву.
12 августа 1924 года по прибытии из Парижа в Варшаву Савинков поставил в известность
о своем решении Философова, Арцыбашева и Шевченко.
В Варшаве остановились в малозаметной гостинице, где Савинков с помощью грима
несколько изменил свою внешность. 15 августа вместе с четой Деренталь и Фомичевым с
фальшивыми паспортами на имя В.И.Степанова он перешел польско-советскую границу.
На границе их встретил Федоров, выехавший из Варшавы на день раньше, и
ответственные сотрудники ОГПУ Пиляр, Пузицкий и Крикман. Пиляр выступал в роли
командира пограничной заставы, "сочувствовавшего "организации". А Пузицкий и Крикман
как члены "московской организации".
За несколько километров до Минска все переоделись в заранее приготовленные новые
костюмы. В целях конспирации вся группа разделилась на три подгруппы. Савинкова и Любовь
Деренталь сопровождал Пузицкий, А. Деренталь - Федоров, а Фомичева - Крикман.
Первые две группы должны были независимо друг от друга двигаться в Минск и
встретиться на Захарьевской улице в доме N33 в заранее подготовленной квартире.
Третья группа должна была остановиться в одной из гостиниц Минска, где их ожидал
прибывший туда Шешеня.
При входе в предместье города между б и 7 часами утра 1б августа 1924 года Борис
Савинков резко изменился по сравнению с тем, каким он был в пути на тачанке среди тихих
фактов. Он сделался замкнутым, более официальным и настороженным.
Нанятый на одной из площадей Минска экипаж быстро покатил по главной улице мимо
зданий ЦК Компартии Белоруссии и полномочного представительства ОГПУ. Не доезжая двух
домов до квартиры, экипаж остановился. Когда Пузицкий расплачивался с извозчиком, мимо
проехал в пролетке пограничник и почему-то внимательно посмотрел в сторону группы.
Заметил это Савинков или нет, а может быть, в нем вспыхнул инстинкт старого
конспиратора и подпольщика, но он выпрямился, приподнял голову, приоткрыл рот и,
пронзительно взглянув на своего проводника, протяжно, отчеканивая каждое слово, спросил:
"А куда мы идем?" Пузицкий ответил: "В одну квартиру". Он приподнял с тротуара
чемоданчик, повернулся и направился в парадное дома N33- Как только Савинков и супруга
Дикгофа-Деренталя вошли в квартиру, они сразу же были арестованы.
Так была закончена тщательно разработанная операция "Синдикат".
В 1923 году в Париже Борис Савинков под литературным псевдонимом В.Ропшин
написал повесть " Конь Вороной". Профессиональный террорист искал спасения в литературе!
Предисловие к своей книге Савинков писал уже в тюрьме: "Я описывал либо то, что переживал
сам, либо то, что мне рассказывали другие.
Эта повесть не биографична, но она не измышление". "Великий террорист" писал: "6
августа 1923 года.
Цветут липы. Земля обрызгана бледно-желтыми, душистыми лепестками. Зноем томится
лес, дышит земляникой и медом. Неторопливо высвистывает свою песню удод, неторопливо
скребутся поползни в сосновой коре, и звонко в тающих облаках кричит невидимиый ястреб.
Днем - бестревожная жизнь, ночью - смерть.
Ночью незаметно шелохнется трава и зашуршит листьями орешник. Что-то жалостно
пискнет... Жалкий тот, предсмертный, писк. Я знаю: в лесу совершилось убийство".
27 августа 1924 года, после ареста в Минске, Борис Савинков предстал перед Военной
коллегией Верховного суда СССР.
Его слова повергли в транс мировую, общественность.
- Я, - заявил он, - признаю безоговорочно Советскую власть и никакую другую. И
каждому русскому... человеку, который любит родину свою, я, прошедший всю эту кровавую и
тяжкую борьбу с вами, я, отрицавший вас, как никто, я говорю ему: если ты... любишь свой
народ, то преклонись перед рабочей и крестьянской властью и признай ее без оговорок.
Он признал власть. Признал, потому что подчинился, раздавленный был силой сильнее
его, и он, всю жизнь уважавший по-настоящему только силу, сдался перед очевидным,
раскрывшимся ему еще в моменты работы над "Конем Вороным".
Военная коллегия вынесла ему смертный приговор, вскоре, учитывая "чистосердечное
признание", замененный десятью годами тюремного заключения. Дзержинскому было жаль
"брата по духу".
В тюрьме Савинков работал - писал статьи, рассказы, предисловие к повести, вышедшей
затем в государственном издательстве "Прибой", посылал письма бывшим сотоварищам,
призывая их покончить с ненужной, обреченной борьбой. Он опять каялся, теперь уже
публично, честно, но... перенести десять лет бездействия он не мог.
Дзержинский, видимо, очень хотел, чтобы прославленный своими подвигами эсер,
террорист Савинков, заманенный ГПУ в 1924 году из Польши на советскую территорию, не
сидел в тюрьме, а на свободе нес полезную работу. С явным расчетом на сенсацию,
Дзержинский с улыбкой, в апреле 1925 года, говорил кое-кому в ВСНХ:
- Догадайтесь, что это за человек, которого в сущности нужно было расстрелять еще в
прошлом году, и которого вы скоро можете увидеть у нас в ВСНХ? Догадайтесь! Не знаете?
Так я вам скажу. Это - Савинков. Хочу посадить его в главную бухгалтерию ВСНХ в роли
самого маленького счетовода. Он мне говорил, что хочет работать, что примется за любую
работу, посмотрим, что из этого выйдет.
Намерение Дзержинского не осуществилось. Политбюро категорически высказалось
против освобождения Савинкова.
7 мая 1925 года, через восемь месяцев после вынесения приговора, Савинков обратился к
Дзержинскому с письмом, требуй немедленного освобождения. Этот документ во многих
отношениях характерен для 1925 года вообще, а не только для кающегося террориста. Савинков
хотел работать в советском хозяйстве, как уже в нем "честно" работали десятки тысяч людей,
прежде бывших убежденными противниками октябрьского переворота. Вот это письмо:
"Гражданин Дзержинский!
Я знаю, что вы очень занятый человек, но я все-таки вас прошу уделить мне несколько
минут внимания. Когда меня арестовали, я был уверен, что может быть только два исхода.
Первый, почти несомненный - меня поставят к стенке, второй - мне поверят и, поверив,
дадут работу. Третий исход, т.е. тюремное заключение, мне казался исключением:
преступления, которые я совершил, не могут караться тюрьмою, "исправлять" меня уже не
нужно. Меня исправила жизнь. Так был поставлен вопрос в беседах с гр. Менжинским,
Артузовым и Пиляром: либо расстреливайте, либо дайте возможность работать, я был против
вас, теперь я с вами.
Быть "серединка на половинку", ни "за", ни "против", т.е. сидеть в тюрьме или сделаться
обывателем, я не могу. Мне сказали, что мне верят, что я вскоре буду помилован, и что мне
дадут возможность работать. Я ждал помилования в ноябре, потом в январе, потом в феврале,
потом в апреле. Итак, вопреки всем беседам и всякому вероятию, третий исход оказался
возможным. Я сижу и буду сидеть в тюрьме, когда в искренности моей едва ли остается
сомнение и когда я хочу одного: эту искренность доказать на деле.
Я помню ваш разговор в августе. Вы были правы: недостаточно разочароваться в белых
или зеленых, надо еще понять и оценить красных. С тех пор прошло немало времени. Я многое
передумал в тюрьме и мне стыдно сказать - многому научился. Я обращаюсь к вам, гражданин
Дзержинский, - если вы верите мне, освободите меня и дайте работу, все равно какую, пусть
самую подчиненную. Может быть, и я пригожусь: ведь когда-то и я был подпольщиком и
боролся за революцию. Если вы мне не верите, то скажите мне это, прошу вас, ясно и прямо;
чтобы я в точности знал свое положение.
С искренним приветом Б.Савинков".
Но тюремная администрация, принявшая письмо, разубедила узника, сказав, что
помилование невозможно. Дзержинский к тому времени не имел былой власти. Любимое
детище ВЧК породило ГПУ, которое готово было съесть своего создателя, но не успело...
Тогда, воспользовавшись отсутствием оконной решетки в комнате, где он находился по
возвращении с прогулки, Борис Викторович Савинков выбросился из окна пятого этажа во двор
и разбился насмерть.
(Иванов А. Неизвестный Дзержинский. М.,1994).
УБИЙСТВО ПЛЕВЕ
Убийство Плеве было осуществлено членами боевой организации эсеров только с третьей
попытки.
О подготовке акта, о своих друзьях по партии, о двух неудачных покушениях и о
завершении акции Борис Савинков рассказал в "Воспоминаниях террориста". Воспоминания
Савинкова написаны от первого лица.
- Знаешь, - говорил Каляев мне в Харькове, - я бы хотел дожить до того, чтобы
видеть: вот, смотри - Македония. Там террор массовый, там каждый революционер -
террорист. , А у нас? Пять, шесть человек, и обчелся... Остальные в мирной работе. Но разве
с.-р. может работать мирно? Ведь с.-р. без бомбы уже не с.-р. И разве можно говорить о
терроре, не участвуя в нем? О, я знаю, по всей России разгорится пожар. Будет и у нас своя
Македония. Крестьянин возьмется за бомбу. И тогда - революция...
В Университетском саду происходили все наши совещания.
Азеф предложил следующий план. Мацеевский, Каляев и убивший в 1903 году уфимского
губернатора Богдановича Егор Олимпиевич Дулебов, нам тогда еще незнакомый, должны были
наблюдать за Плеве на улице: Каляев и один вновь принятый товарищ - как папиросники,
Дулебов и И. Мацеевский - в качестве извозчиков.
Я должен был нанять богатую квартиру в Петербурге, с женой - Дорой Бриллиант и
прислугой: лакеем - Сазоновым и кухаркой - одной старой революционеркой,
П.С.Ивановской. Цель этой квартиры была двоякая. Во-первых, предполагалось, что
Сазонов-лакей и Ивановская-кухарка могут быть полезны для наблюдения, и, во-вторых, я
должен был приобрести автомобиль, необходимый, по мению Азефа, для нападения на Плеве.
Учиться искусству шофера должен был Боришанский.
Я усиленно возражал Азефу против покупки автомобиля. Я признавал значение
конспиративной квартиры и для наблюдений, и для хранения снарядов, но я не видел цели в
приобретении автомобиля. Мне казалось, что пешее нападение на Плеве, при многих
метальщиках, гарантирует полный успех и что, наоборот, автомобиль может скорее обратить на
себя внимание полиции.
Азеф не очень настаивал на своем плане, но все-таки предложил мне напять квартиру и
устроиться в Петербурге.
Я снял квартиру на улице Жуковского, дом номер 31, кв. 1, у хозяйки-немки. Я играл роль
богатого англичанина. Дора Бриллиант - бывшей певицы из "Буффа". На вопрос о моих
занятиях я сказал, что я представитель большой английской велосипедной фирмы.
Впоследствии поверившая вполне нам хозяйка не раз приходила в мое отсутствие к Доре и
начинала ее убеждать уйти от меня на другое место, которое хозяйка ей уже подыскала. Она
жалела Дору, спрашивала ее, сколько денег я положил на ее имя в банк, и удивлялась, что не
видит на ней драгоценностей. Дора отвечала, что она живет со мною не из-за денег, а по любви.
Такие визиты были довольно часты.
Живя в этой квартире, я близко сошелся с Бриллиант, Ивановской и Сазоновым и узнал
их. Молчаливая, скромная и застенчивая Дора жила только одним - своей верой в террор.
Любя революцию, мучаясь ее неудачами, признавая необходимость убийства Плеве, она вместе
с тем боялась этого убийства. Она не могла примириться с кровью, ей было легче умереть, чем
убить. И все-таки ее неизменная просьба была - дать ей бомбу и позволить быть одним из
метальщиков. Ключ к этой загадке, по моему мнению, заключается в том, что она, во-первых,
не могла отделить себя от товарищей, взять на свою долю, как ей казалось, наиболее легкое,
оставляя им наиболее трудное, и, во-вторых, в том, что она считала своим долгом переступить
тот порог, где начинается непосредственное участие в деле: террор для нее, как и для Каляева,
окрашивался прежде всего той жертвой, которую приносит террорист. (Дора в конце концов
попала в психиатрическую лечебницу, прим. редактора).
Эта дисгармония между сознанием и чувством глубоко женственной чертой ложилась на
ее характер. Вопросы программы ее не интересовали. Быть может, из своей комитетской
деятельности она вышла с известной степенью разочарования. Ее дни проходили в молчании, в
молчаливом и сосредоточенном переживании той внутренней муки, которой она была полна.
Она редко смеялась, и даже при смехе глаза ее оставались строгими и печальными. Террор для
нее олицетворял революцию, и весь мир был замкнут в боевой организации.
Быть может, смерть Покотилова, ее товарища и друга, положила свою печать на ее и без
того опечаленную душу.
Сазонов был молод, здоров и силен. От его искрящихся глаз и румяных щек веяло силой
молодой жизни. Вспыльчивый и сердечный, с кротким, любящим сердцем, он своей
жизнерадостностью только еще больше оттенял тихую грусть Доры Бриллиант.
Он верил в победу и ждал се. Для него террор тоже прежде всего был личной жертвой,
подвигом. Но он шел на этот подвиг радостно и спокойно, точно не думая о нем, как он не
думал о Плеве.
Революционер старого, народовольческого, крепкого закала, он не имел ни сомнений, ни
колебаний. Смерть Плеве была необходима для России, для революции, для торжества
социализма. Перед этой необходимостью бледнели все моральные вопросы на тему о "не
убий".
Ивановская прожила свою тяжкую жизнь в тюрьме и ссылках.
На се бледном, старческом лице светились ясные, добрые материнские глаза. Все члены
организации были как бы ее родными детьми. Она любила всех одинаково, ровной и тихой,
теплой любовью. Она не говорила ласковых слов, не утешала, не ободряла, не загадывала об
успехе или неудаче, но каждый, Kin был около нее, чувствовал этот несякаемый свет большой и
нежной любви.
Тихо и незаметно делала она свое конспиративное дело, и делала артистически, несмотря
на старость своих лет и на свои болезни. Сазонов и Дора Бриллиант были ей одинаково
родными и близкими.
Наше наблюдение шло своим путем. Мацеевский, Дулебов и Каляев постоянно встречали
на улице Плеве. Они до тонкости изучили внешний вид его выездов и могли отличить его
карету за сто шагов.
Особенно много сведений было у Каляева. Он жил в углу на краю города, в комнате, где
кроме него ютились еще пять человек, и вел образ жизни, до тонкости совпадающий с образом
жизни таких же, как и он, торговцев вразнос. Он не позволял себе ни малейших отклонений.
Вставал в шесть часов и был на улице с восьми утра до поздней ночи.
У хозяев он скоро приобрел репутацию набожного, трезвого и деловитого человека. Им,
конечно, и в голову не приходило заподозрить в нем революционера.
Плеве жил тогда на даче, на Аптекарском острове. И по четвергам выезжал с утренним
поездом к царю, в Царское Село.
Главное внимание при наблюдении и было сосредоточено на этой его поездке и еще на
поездке в Мариинский дворец, на заседания комитета министров, куда Плеве ездил по
вторникам.
Все члены организации, т.е. Мацеевский, Каляев, Дулебов, вновь приехавший
Боришанский и очень часто кто-либо из нас - Дора, Ивановская, Сазонов или я, - наблюдали
в эти дни. Но Каляев не ограничивался только этим совместным и планомерным наблюдением.
У него была своя теория выездов Плеве, и ежедневно, выходя торговать на улицу, он ставил
себе задачу встретить карету министра.
По мельчайшим признакам на улице: по количесву охраны, по внешнему виду наружной
полиции - приставов и околоточных надзирателей, по тому напряженному ожиданию, которое
чувствовалось при приближении министерской кареты, Каляев безошибочно заключал, проехал
ли Плеве по этой улице или еще проедет. С лотком за плечами, на котором часто менялся товар
- яблоки, почтовая бумага, карандаши, - Каляев бродил по всем улицам, где, по его мнению,
мог ездить Плеве.
Редкий день проходил без того, чтобы он не встретил его карету. Описывая ее он давал не
только самое точное описание масти и примет лошадей, наружности кучера и чинов охраны, но
и деталей самой кареты. В его устах детали эти принимали характер выпуклых признаков.
Он знал не только высоту и ширину кареты, ее цвет и цвет колес, но и подробно описывал
подножку, ручку дверец, вожжи, фонари, козлы, оси, оконные стекла.
Когда царь переехал в Петергоф и Плеве стал ездить вместо Царскосельского вокзала на
Балтийский, Каляев первый установил маршрут и отклонения от этого маршрута. Кроме того,
он знал в лицо министреских филеров и безошибочно отличал их в уличной толпе.
В общем, систематическое наблюдение привело нас к уверенности, что легче всего убить
Плеве в четверг, по дороге с Аптекарского острова на Царскосельский вокзал.
Было одно братство, жившее одной и той же мыслью, одним и тем же желанием. Сазонов
был прав, определяя впоследствии в одном из писем ко мне с каторги нашу организацию
такими словами: "Наша Запорожская Сечь, наше рыцарство было проникнуто таким духом, что
слово "брат" еще недостаточно ярко выражает сущность наших отношений".
Наученные опытом 18 марта, мы склонны были преувеличивать трудности убийства
Плеве, Мы решили принять все меры, чтобы он, попав однажды в наше кольцо, не мог из него
выйти.
Всех метальщиков было четверо.
Первый, встретив министра, должен был пропустите его мимо себя, заградив ему дорогу
обратно на дачу. Второй должен был сыграть наиболее видную роль, ему принадлежала честь
первого нападения. Третий должен был бросить свою бомбу только в случаве неудачи второго
- если бы Плеве был ранен или бомба второго не разорвалась. Четвертый, резервный
метальщик должен был действовать в крайнем случае: если бы Плеве, прорвавшись через
бомбы второго и третьего, все-таки проехал бы вперед, по направлению к вокзалу. Спо
...Поділитися у соцмережах
