Жанр: Триллер
Сердца в Атлантиде
... как всегда, в
гарвардской рубашке, в джинсах с отворотами и острыми складками. Нат,
стоящий совсем близко от ухмыляющихся, грозящих кулаками строительных
рабочих, но абсолютно ими игнорируемый. Игнорируемый и полицейскими. Ни те
ни другие не знали, что мой сосед по комнате недавно стал поклонником
крамольного мистера Фила Окса.
Я ускользнул к телефонной будке и позвонил на второй этаж Франклин-Холла.
Кто-то в их гостиной снял трубку, а когда я попросил Кэрол, девушка сказала,
что Кэрол там нет - она пошла в библиотеку заниматься с Либби Секстон.
- Это ведь Пит?
- Угу, - сказал я.
- Тебе записка. Она прилепила ее к стеклу. - (Обычай в общежитиях того
времени.) - Пишет, что позвонит тебе попозже.
- Ладно. Спасибо.
Скип перед телефонной будкой нетерпеливо махал мне. И мы пошли по
коридору повидать Нага, хотя и знали, что потеряем места за карточными
столами. Однако на этот раз любопытство возобладало над манией.
Когда мы показали Нату газету и начали расспрашивать про вчерашнюю
демонстрацию, выражение его лица почти не изменилось, но все равно я
почувствовал, что ему не по себе, а может быть, и очень скверно. Но почему?
Все ведь как-никак кончилось хорошо: никто не был арестован, а в газете ни
единой фамилии.
Я уже решил, что слишком вольно истолковал его обычную невозмутимость, но
тут Скип спросил:
- Чего ты нос повесил?
В голосе у него прозвучало грубоватое сочувствие. Нижняя губа Ната
задрожала, потом Нат се закусил, протянул руку над аккуратной поверхностью
своего стола (поверхность моего уже скрывали двенадцать слоев всякого хлама)
и вытащил бумажный носовой платок из коробки рядом с проигрывателем. Он
долго и старательно сморкался. А когда кончил сморкаться, то уже снова
полностью собой овладел, но я видел печальную растерянность у него в глазах.
Какую-то мою часть - подлую часть - это обрадовало. Приятно было убедиться,
что не обязательно помешаться на "червях", чтобы столкнуться с трудностями.
Человеческая натура прячет в себе много дерьма.
- Я поехал туда со Стоуком, Гарри Суидорски и другими ребятами, - сказал
Нат.
- А Кэрол была с тобой? Нат покачал головой.
- Она, по-моему, была в компании Джорджа Гилмена. Мы туда поехали на пяти
машинах. (Я впервые услышал про Джорджа Гилмена, но это не помешало мне
послать в него стрелу злобной ревности.) Гарри и Стоук - члены комитета
сопротивления. И Гилмен тоже. Во всяком случае, мы...
- Комитет сопротивления? - спросил Скип. - Это еще что такое?
- Клуб, - сказал Нат и вздохнул. - Они считают, что не просто клуб,
особенно Гарри и Джордж, они очень горячие головы. Но это все-таки просто
клуб вроде "Маски Мэна" или клуба здоровья, Нат сказал, что сам он поехал,
поскольку был вторник, а днем во вторник у него занятий нет. Никто не
отдавал распоряжений, никто не предлагал подписаться под клятвой верности,
не раздавал даже листов для сбора подписей. Никто не настаивал на
демонстрации, и полностью отсутствовал тот дух, воплощенный в ношении
военных беретов, который позже проник в движение против войны. Кэрол и
ребята ее компании, если верить Нату, смеялись и хлопали друг друга
плакатами, когда выезжали с автостоянки у гимнастического зала. (Смеялась.
Смеялась с Джорджем Гилменом. Я метнул еще одну ядовитую стрелу ревности.)
Когда они приехали к федеральному управлению, одни стали маршировать по
кругу пред отделом службы, а другие не стали, Нат был среди тех, кто просто
стоял. Когда он сказал нам это, его обычно невозмутимое лицо вновь на миг
сморщилось в еще одном кратком приступе чего-то, что у менее уравновешенного
юноши могло бы оказаться подлинным отчаянием, - Я собирался участвовать в
демонстрации вместе с ними, - сказал он. - Всю дорогу только об этом и
думал. До того здорово было! Мы вшестером еле втиснулись в "сааб" Гарри
Суидорски. Так здорово! Хантер Макфейл.., вы его знаете?
Мы со Скипом мотнули головами. По-моему, мы оба были ошарашены, узнав,
что владелец "Познакомьтесь с Трини Лопес" и "Диана Рени поет военно-морские
блюзы" все это время вел вторую тайную жизнь, включающую связи с людьми,
привлекающими внимание и полиции, и газетных репортеров.
- Он вместе с Джорджем Гилменом организовал комитет. Ну так Хантер держал
костыли Стоука за окном, потому что нам не удалось втиснуть их внутрь, и мы
пели "Больше я не марширую" и говорили, что, может, нам и правда удастся
помешать войне, если нас будет много и мы сплотимся... То есть обо всем
таком говорили мы все, кроме Стоука. Он всегда больше молчит.
Вот так, подумал я. Даже с ними он больше молчит.., кроме,
предположительно, тех случаев, когда считает нужным выступить с маленькой
проповедью об убедительности. Только Нат думал не о Стоуке, Нат думал о
Нате. Угрюмо размышлял над необъяснимым отказом его ног отнести его сердце
туда, куда оно явно стремилось.
- Всю дорогу я думал; "буду маршировать с ними, буду маршировать с ними,
потому что это правое дело".., то есть я думаю, что оно правое.., а если
кто-то на меня замахнется, я не окажу сопротивления, ну, как ребята,
бастующие в столовой. И они победили - может, и мы победим. - Он посмотрел
на нас. - То есть я хочу сказать, что у меня никаких сомнений не было.
Понимаете?
- Угу, - сказал Скип. - Я понимаю.
- Но когда мы приехали туда, я не смог. Я помогал вытаскивать плакаты
"ПРЕКРАТИТЕ ВОЙНУ!", и "США, ВОН ИЗ ВЬЕТНАМА ТЕПЕРЬ ЖЕ!", и "ВЕРНИТЕ РЕБЯТ
ДОМОЙ!"... Кэрол и я помогли Стоуку взять плакат так, чтобы он сумел с ним
маршировать на костылях.., но сам взять плакат я не смог, Я стоял на
тротуаре с Биллом Шэдоуиком, Керри Морином и девушкой.., ее зовут Лорди
Макгиннис.., она моя напарница в ботанической лаборатории... - Он взял
газетный лист у Скипа и начал его рассматривать, будто хотел еще раз
убедиться, что, да, это было на самом деле; хозяин Ринти и жених Синди
действительно отправился на антивоенную демонстрацию. Он вздохнул, разжал
руку, и газетный лист спланировал на пол. Все это было так не похоже на
Ната, что у меня в висках закололо.
- Я думал, я буду маршировать с ними. А то зачем бы я вообще поехал? Всю
дорогу от Ороно у меня никаких сомнений не было, понимаете?
Он поглядел на меня, будто умоляя. Я кивнул, словно понимал.
- А там я стоял. Не понимаю почему.
Скип сел рядом с ним на кровать. Я нашел пластинку Фила Окса и поставил
ее на проигрыватель. Нат поглядел на Скипа, потом отвел взгляд. Руки Ната
были такими же маленькими и аккуратными, как он весь. Но только не ногти.
Ногти были обгрызены чуть не до мяса.
- Ладно, - сказал он, будто Скип что-то сказал. - Я знаю почему. Я
боялся, что их арестуют и меня арестуют с ними. Что в газете будет снимок,
как меня арестовывают, и мои родители его увидят, - Наступила долгая пауза.
Бедняга Нат пытался досказать. Я держал иглу звукоснимателя над бороздкой,
выжидая, договорит ли он. Наконец он договорил. - Что моя мама увидит.
- Все нормально, Нат, - сказал Скип.
- Не думаю, - ответил Нат дрожащим голосом. - Нет, правда. - Он отводил
глаза от Скипа и просто сидел на кровати, глядя на обгрызенные ногти.
Шапочка первокурсника на голове, белая кожа янки над пижамными штанами,
выпуклые цыплячьи ребра. - Я не люблю спорить о войне. Не как Гарри.., и
Лорди... Ну, а Джордж Гилмен.., он с утра до вечера готов о ней говорить, и
почти все остальные в комитете тоже. Но тут я больше похож на Стоука, чем на
них.
- На Стоука никто не похож, - сказал я, вспомнив тот-день, когда нагнал
его на Этапе Беннета. "Может, тебе стоит напрягаться поменьше?" - спросил я.
"Может, тебе стоит меня съесть?" - ответил мистер Убедительность.
Нат все еще изучал свои ногти.
- Я-то думаю вот что: Джонсон посылает американских ребят туда умирать ни
за что ни про что. Это не империализм или колониализм, как считает Гарри
Суидорски, это вообще никакой не "изм". Просто у Джонсона в голове мешанина
из Дэви Крокетта, и Дэниэла Буна, и "Нью-йоркских янки", вот и все. Но раз я
так думаю, мне следовало бы сказать это вслух. Попробовать положить этому
конец. Вот чему меня учили в церкви, в школе, даже в чертовых бойскаутах
Америки. Тебе положено вставать на защиту. Если ты видишь, что происходит
какая-то подлость, например большой парень лупит малыша, тебе положено
встать на защиту, попробовать хотя бы остановить его. Но я испугался, что
мама увидит на снимке, как меня арестуют, и заплачет.
Нат поднял голову, и мы увидели, что он сам плачет. Чуть-чуть. Влажные
веки и ресницы, а больше ничего. Но для него-то и это было чересчур.
- Одно я узнал, - сказал он. - Что означает рисунок на куртке Стоука
Джонса.
- Так что? - спросил Скип.
- Комбинация из двух буквенных сигналов, используемых в английском
военном флоте. Вот смотрите. - Нат встал, сдвинул вместе голые пятки,
вытянул левую руку прямо к потолку, а правую нацелил в пол, образовав прямую
линию. - Это N. - Потом он развел руки на сорок пять градусов по отношению к
торсу. Я словно увидел, как наложенные друг на друга эти две фигуры
превращаются в ту, которую Стоук начертил чернилами на спине своей старой
шинели. - А это D.
- N - D, - сказал Скип. - И?
- Буквы означают nuclear disarmament . Этот
символ придумал Бертран Рассел в пятидесятых. Он нарисовал его на обложке
своей тетради и назвал символом мира.
- Ловко! - сказал Скип.
Нат улыбнулся и утер глаза пальцами.
- Вот и я так подумал, - согласился он. - Очень даже. Я опустил
звукосниматель на пластинку, и мы стали слушать Фила Окса. Торчали от него,
как говорили мы, атлантидцы.
Глава 20
Гостиная в середине третьего этажа Чемберлена стала моим Юпитером -
жуткой планетой с чудовищной силой притяжения. И все-таки в тот вечер я
сумел ее преодолеть, снова проскользнул в телефонную будку и опять позвонил
во Франклин. На этот раз Кэрол оказалась там.
- Со мной все нормально, - сказала она с легким смешком. - Просто
чудесно. Один полицейский даже назвал меня малюточкой. 0-ох, Пит, такая
заботливость!
"А этот тип, Гилмен, он как о тебе позаботился?" - хотелось мне спросить,
но даже в восемнадцать лет я понимал, что ничего хорошего из этого не вышло
бы.
- Почему ты не позвонила мне? - сказал я, - Может, я бы поехал с тобой.
Могли бы поехать на моей машине.
Кэрол захихикала. Мелодичный звук, но загадочный.
- Что?
- Я представила себе, как мы едем на антивоенную демонстрацию в машине с
призывом голосовать за Голдуотера на бампере. Да, пожалуй, это было бы
потешно.
- Кроме того, - сказала она, - по-моему, у тебя и так хватает дел.
- О чем это ты? - Будто я не знал! Сквозь стекло телефонной будки и
стеклянную дверь гостиной я видел, как большинство обитателей моего этажа
режутся в карты среди клубов сигаретного дыма. И даже здесь, за закрытой
дверью, я слышал пронзительное кудахтанье Ронни Мейлфанта. Мы охотимся на
Стерву, ребята, мы спегспем 1а блядь noire, и мы выгоним ее из кустов!
- О занятиях или о "червях". Надеюсь, что о занятиях. Одна девочка с
моего этажа встречается с Ленни Дориа - вернее, встречалась, пока у него
хватало на это времени. Она называет ее адской игрой. Я уже совсем тебя
запилила?
- Нет, - сказал я, не зная, пилит она меня или нет. Возможно, мне
требовалось, чтобы меня пилили. - Кэрол, с тобой все в порядке?
Наступила долгая пауза.
- Угу, - сказала она наконец. - В полном порядке.
- А строительные рабочие...
- Практически одна ругань, - сказала она. - Не беспокойся. Нет, правда.
Но по ее тону мне показалось, что это не совсем правда. Очень не совсем.
И еще Джордж Гилмен, чтобы беспокоиться. Я беспокоился из-за него и
по-другому, чем из-за Салла, ее мальчика дома.
- Ты в комитете, про который мне говорил Нат? - спросил я се. - В
комитете сопротивления, так, что ли?
- Нет, - сказала она. - Во всяком случае, пока. Джордж предложил мне
присоединиться. Мы с ним в семинаре по точным наукам. Джордж Гилмен. Ты его
знаешь?
- Слышал о нем, - сказал я, судорожно сжимая трубку, - казалось, я не мог
разжать пальцы.
- Про демонстрацию мне сказал он. Я поехала с ним и с другими ребятами.
Я... - Она умолкла, а потом спросила с искренним любопытством:
- Ты что - ревнуешь к нему?
- Ну, - сказал я осторожно, - он ведь провел с тобой целый день, так что,
наверное, я ему завидую.
- Не надо. Он умен, и даже очень, но кроме того - убийственная стрижка и
большие-пребольшие бегающие глаза. Он бреется, но такое впечатление, что
никогда не добривается. Приманка не он, поверь мне.
- А что?
- Мы не могли бы увидеться? Я хочу тебе кое-что показать. Много времени
это не займет, но если я смогу просто объяснить... - На последнем слове ее
голос задрожал, и я понял, что она вот-вот расплачется.
- Что случилось?
- Ты имеешь в виду - сверх того, что мой отец, наверное, не пустит меня к
себе на порог, после того как увидит "Ньюс"? К субботе он, уж конечно,
сменит замки. То есть если уже не сменил.
Я вспомнил, как Нат признался, что боялся, что мать увидит снимок его
ареста. Мамочкин паинька и будущий стоматолог задержан в Дерри за
демонстрацию перед федеральным управлением без разрешения. Какой позор, о
какой позор! А папочка Кэрол? Ну, не совсем то, но почти. Папочка Кэрол
как-никак сказал однажды "так держать", и вот пошел служить на
фло-о-о-о-от".
- Он может и не прочесть заметку, - сказал я. - А если и да, так в ней
фамилии не названы.
- Фото-гра-фия, - терпеливо сказала Кэрол, словно извиняя тупице его
тупость. - Разве ты не видел ее?
Я начал было говорить, что лицо у нее повернуто от камеры и к тому же в
тени, но тут же вспомнил ее школьную куртку с "ХАРВИЧСКАЯ ГОРОДСКАЯ ШКОЛА"
поперек спины. Да к тому же он ведь ее отец, черт дери. Он ее и в
полупрофиль узнает.
- Так ведь он может фотографии не увидеть, - неловко сказал я. -
Дамарискотта ведь далеко, и "Ньюс" там могут не читать.
- И собираешься прожить свою жизнь вот так, Пит? - В голосе ее все еще
было терпение, но явно на исходе. - Натворить что-то, а потом надеяться, что
никто не узнает?
- Нет, - сказал я. Мог ли я озлиться на нее за эти слова, если Эннмари
Сьюси все еще понятия не имела, что на свете существует такая вот Кэрол
Гербер? Нет, конечно. Мы с Кэрол в браке не состояли, и вообще.., но о браке
же и речи не было. - Нет, не собираюсь. Но, Кэрол.., ты же не обязана совать
чертову газету ему под нос, верно?
Она засмеялась. Не так весело, как когда упомянула про мой бампер, но я
решил, что даже грустный смех лучше, чем никакой.
- Этого не понадобится. Он узнает сам. Он такой. Но я должна была, Пит.
И, наверное, я присоединюсь к комитету сопротивления, хотя у Джорджа Гилмена
всегда такой вид, будто он малыш, которого застукали, когда он совал в рот
то, что выковырял из носа, а хуже дыхания Гарри Суидорски во всем мире не
найти. Потому что.., дело в том.., видишь ли... - Мне в ухо ударил ее
бессильный вздох. - Слушай, ты знаешь, куда мы ходим курить?
- В Холиоуке? У мусоросборников, а как же?
- Встретимся там, - сказала Кэрол. - Через пятнадцать минут. Сможешь?
- Да.
- Мне еще много надо выучить, так что долго я остаться не смогу, но я..,
я просто...
- Я приду.
Я повесил трубку и вышел из будки. Эшли Райе стоял в дверях гостиной,
курил и переминался с ноги на ногу. Я сделал вывод, что у него перерыв между
партиями. Лицо у него было слишком бледным, черная щетина на щеках смахивала
на чернильные штрихи, а рубашка выглядела не просто грязной, но несменяемой.
У него был тот ошалелый вид, который позже я начал ассоциировать с
безнадежными кокаинистами. Собственно, "черви" и были своего рода
наркотиком. Причем не из тех, которые обеспечивают бездумную беззаботность.
- Что скажешь, Пит? - спросил он. - Сыграем пару партий?
- Может, попозже, - сказал я и пошел по коридору. Стуча костылями, Стоук
Джонс в старом облезлом халате возвращался из ванной. Его длинные
растрепанные волосы были мокрыми. Я прикинул, сколько времени он находился
под душем, там ведь не было ни перил, ни ручек, чтобы держаться, какие стали
позднее обязательной принадлежностью в ванных общего пользования. Однако,
судя по его лицу, он вряд ли захотел бы обсуждать эту тему. Да и любую
другую тоже.
- Как дела, Стоук? - спросил я.
Он прошел мимо, не отозвавшись, прошел, опустив голову. По волосам,
облепившим его щеки, ползли капли, под мышкой он сжимал мыло и полотенце,
еле слышно бормоча:
"фви-Рви, рви-Рви". Он даже не взглянул на меня. Говорите о Стоуке Джонсе
что хотите, но подпортить вам день он умел как никто.
Когда я подошел к Холиоуку, Кэрол уже была там. Она принесла от
мусоросборников пару ящиков из-под молока и с сигаретой во рту сидела на
одном, скрестив ноги. Я сел на другой, обнял ее и поцеловал. Она на секунду
прижалась головой к моему плечу, ничего не говоря. Не похоже на нее, но все
равно очень приятно. Я продолжал обнимать ее и смотрел на звезды. Вечер был
теплым для поздней осени, и много народу - в основном парочки - вышло
погулять, соблазнившись такой погодой. До меня доносилось бормотание их
голосов. У нас над головой в обеденном зале радио играло "Держись, Слупи".
Кто-нибудь из уборщиков, решил я.
Наконец Кэрол подняла голову и чуточку отодвинулась от меня, давая
понять, что я могу убрать руку. Вот это было более на нее похоже.
- Спасибо, - сказала она. - Мне было очень нужно, чтобы меня обняли.
- Всегда рад.
- Я немножко боюсь встречи с отцом. Не так чтобы очень, но боюсь.
- Все будет хорошо.
Сказал я так не потому, что верил в это - откуда мне было знать? - но
говорят ведь именно такие слова, верно? Именно такие.
- С Гарри, Джорджем и остальными я поехала не из-за отца. Это вовсе не
великий фрейдистский бунт, вовсе нет.
Она бросила сигарету, и мы смотрели, как посыпались искры, когда окурок
ударился о кирпичи Променада Беннета. Потом Кэрол взяла сумочку с колен,
нашла бумажник, открыла его и пролистала снимки, вставленные в целлулоидные
окошечки. Потом вытащила один и протянула мне. Я наклонился, чтобы
разглядеть его в свете, падавшем из окон столовой, где уборщики, возможно,
натирали полы.
На фотографии было трое детей лет одиннадцати-двенадцати - девочка и два
мальчика. На всех были голубые майки с надписью красными печатными буквами
"СТЕРЛИНГ-ХАУС". Они стояли на автостоянке, обнимая друг друга за плечи, -
непринужденная поза "друзья навеки", своеобразно красивая. Девочка стояла
между мальчиками. Девочка, естественно, была Кэрол.
- Который Салл-Джон? - спросил я. Она поглядела на меня с некоторым
удивлением.., но улыбнулась. Впрочем, я уже не сомневался, что и сам знаю.
Салл-Джон, конечно, этот, с широкими плечами, улыбкой до ушей и гривой
черных волос. Я вспомнил волосы Стоука, но мальчик на фото явно свою гриву
расчесал. Я постучал по нему пальцем. - Этот, верно?
- Это Салл, - подтвердила она, потом дотронулась ногтем до лица второго
мальчика. Он выглядел не столько загорелым, сколько обгорелым. Лицо у него
было более узким, глаза посажены более близко, волосы морковно-рыжие,
остриженные ежиком, так что он смахивал на мальчика с обложки "Сатердей
ивнинг пост" работы Нормана Рокуэлла. Его лоб пересекала легкая морщинка.
Мышцы на руках Салла были совсем не детскими, а у второго мальчика руки были
худыми - худые руки-спички. Наверное, они и теперь были худыми.
На руке, не обнимавшей Кэрол, была надета большая коричневая бейсбольная
перчатка.
- Перчатка Бобби, - сказала она. Что-то в се голосе изменилось. В нем
появилось что-то, чего я раньше не слышал. Печаль? Но она продолжала
улыбаться. Если это печаль, то почему она улыбается? - Бобби Гарфилд. Мой
первый мальчик. Моя первая любовь, можно сказать. Он, Салл и я были тогда
неразлучными друзьями. И не так давно. В тысяча девятьсот шестидесятом, но
ощущение такое, что ужасно давно.
- Что с ним случилось? - Я почему-то был уверен, что она скажет: он умер,
этот мальчик с узким лицом и морковным ежиком.
- Он уехал с матерью в другой город. Некоторое время мы переписывались, а
потом перестали. Ну, ты знаешь, как это бывает в детстве.
- Хорошая перчатка.
На лице Кэрол все еще улыбка. Я видел, как на се глаза навернулись слезы,
пока мы разглядывали снимок.., но все еще улыбка. В белом свете
флюоресцентных плафонов столовой се слезы казались серебряными. Слезы
принцессы из волшебной сказки.
- Самое большое сокровище Бобби. Вроде бы есть бейсболист Алвин Дарк,
верно?
- Был.
- Перчатка Бобби была его модели. Алвина Дарка.
- А моя - Теда Уильямса. Мама, по-моему, сбыла ее на распродаже пару лет
назад.
- Перчатку Бобби украли, - сказала Кэрол. Не знаю, помнила ли она, что я
все еще сижу рядом. Она продолжала прикасаться кончиком пальца к узкому,
чуть нахмуренному лицу. Будто она вернулась в свое прошлое. Я слышал, что
гипнотизеры добиваются подобного с восприимчивыми пациентами. - Ее присвоил
Уилли.
- Уилли?
- Уилли Ширмен. Я увидела год спустя, как он играл в ней на поле
Стерлинг-Хауса. Я была жутко зла. Тогда мама и папа все время собачились,
видимо, дело уже шло к разводу, и я была жутко зла. Зла на них, на мою
математичку, зла на весь мир. Я все еще боялась Уилли, но зла на него была
еще больше... А кроме того, в тот день я была не в себе. Подошла прямо к
нему, сказала, что это перчатка Бобби и он должен отдать ее мне. Сказала,
что знаю адрес Бобби в Массачусетсе и отошлю ее ему. Уилли сказал, что я
сбрендила, что это ЕГО перчатка, и показал свою фамилию на ней. Он стер
фамилию Бобби - то есть постарался стереть, - а поверх печатными буквами
написал свою. Но я разглядела "бб" от "Бобби".
В ее голосе зазвучало пугающее негодование. И сделало его почти детским.
Сделало почти детским ее лицо. Вполне возможно, что память меня обманывает,
но не думаю. Сидя там на краю белого света, падавшего из столовой, она,
по-моему, выглядела двенадцатилетней девочкой. Ну, может, тринадцатилетней.
- А стереть подпись Алвина Дарка в кармане или написать что-нибудь поверх
нее он не мог.., и еще он покраснел. Стал совсем темно-красным. Как розы. А
потом - знаешь что? - он попросил у меня прощения за то, что он и двое его
дружков сделали со мной. Извинился только он один, и, по-моему, искренне. Но
про перчатку он соврал. Не думаю, что она была ему так уж нужна - старая,
порванная, да и не по руке ему, но он соврал, чтобы оставить ее себе. Не
понимаю почему. Не понимаю.
- Я не очень понимаю, о чем ты говоришь.
- Естественно. Это все перепуталось у меня в голове, хотя я-то была там.
Мама как-то сказала мне, что такое случается с людьми после несчастного
случая или драки. Кое-что я помню прекрасно - и почти всегда связанное с
Бобби, - но все остальное в основном восходит к тому, о чем мне рассказывали
потом. Я была в парке по ту сторону улицы, где мы жили, и тут подошли эти
трое мальчиков - Гарри Дулин, Уилли Ширмен и еще один, не помню, как его
звали. Да и не важно. Они меня избили. Гарри Дулин бил меня бейсбольной
битой, а Уилли и тот, третий, держали, чтобы я не убежала.
- Бейсбольной битой? Ты меня разыгрываешь? Она покачала головой.
- Начали они, я думаю, в шутку.., но потом.., уже нет. Вывихнули мне
плечо. Я закричала, и, наверное, они убежали. Я сидела там, поддерживала
руку.., было ужасно больно и.., и, думаю, я была в шоке.., не знала, что
делать. И тут появился Бобби. Он помог мне выйти из парка, а потом взял меня
на руки и отнес к себе домой. Нес всю дорогу вверх по Броуд-стрит в один из
самых жарких дней в году. Нес меня на руках.
Я взял у нее снимок, поднес его к свету и нагнулся над ним, глядя на
мальчика с морковным ежиком. Поглядел на его худые руки-спички. Потом
поглядел на девочку. Она была примерно на дюйм выше него и шире в плечах. Я
поглядел на второго мальчика, на Салла. С гривой черных волос и
всеамериканской ухмылкой. С волосами Стоука Джонса и ухмылкой Скипа Кирка. Я
мог представить себе, как ее нес бы на руках Салл, да, конечно, но этот
второй...
- Знаю, - сказала она. - По виду он слишком мал, так? Но он нес меня. Я
начала терять сознание, и он нес меня. - Она вынула снимок из моих пальцев.
- И пока он тебя нес, этот парень, Уилли, который помогал бить тебя,
вернулся и украл его перчатку? Она кивнула.
- Бобби принес меня к себе в квартиру. В комнате наверху жил один старик
- Тед, - который словно бы знал что-то обо всем. Он вправил мне руку. Помню,
он дал мне свой пояс и велел кусать его. Или это был пояс Бобби? Он сказал,
что я могу перехватить боль, и я ее поймала. А после.., после случилось
что-то очень скверное.
- Хуже удара бейсбольной битой?
- В каком-то смысле. Не хочу говорить об этом. - Одной рукой она утерла
слезы сначала с одной стороны лица, потом с другой, продолжая смотреть на
снимок. - А потом, до того, как они с матерью уехали из Харвича, Бобби избил
парня, который орудовал битой. - Кэрол вставила снимок в его отделеньице.
- Об этом дне я помню только то, что стоит помнить, - как Бобби Гарфилд
меня выручил. Салл был выше него и много сильнее, и Салл, возможно,
вступился бы за меня, будь он там, но его там не было. А Бобби был, и он
прошел со мно
...Закладка в соц.сетях
