Жанр: Триллер
Сердца в Атлантиде
...али нараспев: "Напалм! Напалм! Дерьмо с небес!"
в такт своей пляски и вскоре начали швырять - сначала яйца, потом камни.
Но в тот вечер осенью 1966 года не картонная семья заставила Кэрол
залиться смехом, а непристойный человечек-колбаска, стоящий на Маттергорне
из запеченной фасоли холиоукской столовой. Из надлежащего места лихо торчал
ершик для чистки трубок, Ъ руке у него был флажок Университета штата Мэн, на
голове - клочок голубого платка, сложенный в подобие шапочки первокурсника.
На подносе перед ним красовался призыв, тщательно выложенный хлебными
крошками:
"ЕШЬТЕ БОЛЬШЕ МЭНСКОЙ ФАСОЛИ!"
Во время моего дежурства в посудомойной Дворца конвейер доставлял немало
съедобных художественных произведений, но, по-моему, это был неоспоримый
шедевр из шедевров. Стоук Джонс, несомненно, назвал бы его пустой тратой
времени, но, мне кажется, тут он ошибся бы. Все, что способно заставить вас
смеяться тридцать лет спустя, - не пустая трата времени. По-моему, это
что-то очень близкое к бессмертию.
Глава 10
Я отметил уход, спустился по пандусу за кухней с последним пакетом мусора
и бросил его в один из четырех мусоросборников, которые выстроились в ряд
позади столовой, точно четыре куцых товарных вагона из стали.
Обернувшись, я увидел, что возле угла здания стоит Кэрол Гербер с парой
ребят - они курили и смотрели на восходящую луну. Ребята ушли, когда я
направился туда, вытаскивая пачку -"Пелл-Мелл" из кармана куртки.
- Эй, Пит, съешь еще мэнской фасоли, - сказала Кэрол и засмеялась.
- Угу. - Я закурил сигарету, а потом, не думая, не взвешивая, сказал:
- В Хоке сегодня крутят пару богартовских фильмов. Начало в семь. Мы как
раз успеем. Хочешь пойти?
Она затянулась, не отвечая, но продолжала улыбаться, и я знал, что она
скажет "да". Немного раньше я хотел только одного: вернуться в гостиную и
сесть за "черви". Однако теперь, когда я был не там, игра больше не казалась
такой уж увлекательной. Неужели я разгорячился до того, что обещал вышибить
из Ронни Мейлфанта все сопли? Вроде бы да - я помнил это достаточно ясно, -
но в вечерней прохладе рядом с Кэрол мне было трудно понять почему.
- У меня дома есть мальчик, - сказала она.
- Это что - "нет"?
Она покачала головой, все еще с легкой улыбкой. Дымок ее сигареты
проплывал мимо се лица. Ее волосы без сетки, которую девушки обязательно
надевали в посудомойной, чуть колыхались надо лбом.
- Это информация. Помнишь "Пленного"? "Номер Шестой, нам нужна..,
информация".
- У меня есть девушка дома, - сказал я, - Тоже информация.
- У меня есть еще работа - репетирую по математике. Я обещала сегодня
позаниматься часок с девушкой со второго этажа. Дифференциальное исчисление.
Алгебра. Она безнадежна и хнычет, но это шесть долларов за час. - Кэрол
засмеялась. - Ну вот! Мы обмениваемся информацией как одержимые.
- Но Боги это ничего хорошего не сулит, - сказал я, но был спокоен: я
знал, что мы увидим Боги в этот вечер. По-моему, еще я знал, что в нашем
будущем будут романтические отношения. И у меня возникло странное ощущение
легкости, будто какая-то сила поднимала меня над землей.
- Я могла бы позвонить Эстер из Хока и перенести дифференцирование с
девяти на десять, - сказала Кэрол. - Эстер - крайне тяжелый случай. Никогда
никуда не ходит. Сидит почти все время в бигудях и пишет письма домой, как
все в колледже трудно. Хотя бы первый фильм успеем посмотреть.
- Вот и хорошо, - сказал я.
Мы пошли в сторону Хока. Да, это были деньки! Не требовалось вызывать
няню к детям, выпускать собаку, кормить кошку и включать сигнализацию. Вы
просто шли, куда и когда хотели.
- Получается что-то вроде свидания? - спросила она немного погодя.
- Ну, - сказал я, - пожалуй.
Мы проходили мимо Восточного корпуса, и по дорожкам к клубу шли другие
ребята.
- Отлично, - сказала она. - А то я ведь оставила сумочку у себя в комнате
и не могу заплатить за себя.
- Не беспокойся. Я богач. Порядочно выиграл сегодня в карты.
- В покер?
- В "черви". Знаешь такую игру?
- Шутишь? Я провела три недели в лагере "Виннивинья" на озере Джордж в то
лето, когда мне было двенадцать. Лагерь Ассоциации молодых христиан - лагерь
для неимущих ребят, называла его моя мать. Чуть не каждый день лил дождь, и
мы только дулись в "черви" и охотились на Стерву. - Ее глаза смотрели
куда-то вдаль, как бывает, когда люди спотыкаются о какое-то воспоминание,
будто на туфлю в темноте. - "Ищите женщину в черном". Cherchez la femme
noire.
- Ну да, та самая, - сказал я, зная, что в эту минуту меня для нее тут
нет. Затем она вернулась, улыбнулась мне и достала сигарету из кармана
джинсов. Мы тогда много курили. Все мы. Тогда можно было курить в больничных
приемных. Я рассказал про это моей дочери, и она сначала отказалась мне
поверить.
Я тоже достал сигарету и дал огонька нам обоим. Такая хорошая минута; мы
глядим друг на друга над язычком пламени "Зиппо". Не так чудесно, как
поцелуй, но все равно хорошо. Я вновь ощутил ту же легкость, какую-то
поднимающую меня силу. Иногда поле твоего зрения расширяется, и ты
исполняешься надежды. Иногда кажется, будто ты способен видеть то, что за
углом, - и, может, так оно и есть. Это хорошие минуты. Я захлопнул
зажигалку, и мы пошли дальше, покуривая. Наши руки почти соприкасались - но
почти.
- О каких деньгах мы говорим? - спросила она. - Достаточно, чтобы сбежать
в Калифорнию, или все-таки поменьше?
- Девять долларов.
Она засмеялась и взяла мою руку.
- Значит, свидание, - сказала она. - Можешь купить мне попкорна.
- Идет. Тебе без разницы, какой фильм пойдет первым? Она кивнула.
- Боги - всегда Боги.
- Верно, - сказал я. - Но мне хотелось, чтобы первым был "Мальтийский
сокол".
Так и оказалось. На половине, когда Питер Лорре откалывал свой
довольно-таки зловещий веселый номер, а Боги глядел на него с вежливой, чуть
насмешливой улыбкой, я посмотрел на Кэрол, Она смотрела на меня. Я нагнулся
и поцеловал ее маслянистый от попкорна рот в черно-белом лунном свете
первого вдохновенного фильма Джона Хьюстона. Губы у нее были нежными,
отзывчивыми. Я чуточку отодвинулся. Она все еще смотрела на меня. Легкая
улыбка вернулась. Тут она протянула мне свой пакетик с поп корном. Я
предложил ей коробочку с леденцами, и мы досмотрели вторую половину фильма.
По дороге обратно в комплекс общежитии Чемберлен - Кинг - Франклин я взял
ее за руку, как будто так и надо было. Она переплела пальцы с моими
достаточно естественно, но мне почудилась некоторая скованность.
- Ты вернешься к "Мятежу на "Кейне"? - спросила она. - Если ты не потерял
корешок билета, тебя пустят. А то возьми мой.
- Не-а. Мне нужно долбить геологию.
- На спор, будешь вместо этого всю ночь дуться в карты.
- Не могу себе этого позволить, - сказал я. И с полной искренностью. Я
думал вернуться и засесть за учебник. Совершенно искренне.
- "Одинокие борения" или "Жизнь студента по займу", - сказала Кэрол. -
Душенадрывающий роман Чарльза Диккенса. Вы будете рыдать, когда храбрый
Питер Рили утопится в реке, узнав, что Служба финансовой помощи лишила его
таковой.
Я засмеялся. Она была очень догадлива.
- Я ведь в том же положении. Если напортачим, то почему бы нам не
устроить двойное самоубийство? Нырнем в Пеобскот, и прощай жестокий мир.
- А вообще-то, что девочка из Коннектикута делает в Университете Мэна? -
спросил я.
- Ответить не так просто. И если ты вздумаешь пригласить меня еще раз
куда-нибудь, учти, ты для меня дедушка. Собственно восемнадцать мне будет
только в ноябре. Я перескочила седьмой класс. В том году мои родители
развелись, и мне было очень скверно. Оставалось либо заниматься с утра до
вечера, либо стать одной из харвичских старшеклассниц не уличном углу. Тех,
которые получают высшие баллы за французские поцелуи и обычно беременеют в
шестнадцать лет. Ты представляешь, о ком я?
- Само собой.
В Гейтсе вы видели их хихикающие стайки перед "Фонтаном Фрэнка" или
"Сладкими Сливками" в ожидании появления мальчиков в их повидавших виды
"фордах" и "плимутах-хеми" - скоростных машинах со щитками и налепленными на
задние стекла надписями "ФРАМ" и "КВАКЕРСКИЙ ШТАТ" - или же
могли видеть этих девочек уже женщинами в другом конце Главной улицы на
десять лет старше, на сорок фунтов тяжелее за пивом и виски в "Таверне
Чука".
- И я занималась с утра до вечера. Мой отец служил во флоте. Был уволен
по инвалидности и переехал сюда, в Мэн.., в Дамарискотту, дальше по
побережью.
Я кивнул, вспоминая жениха Дианы Рени - того, что сказал: "Так держать!"
и пошел служить на фло-о-о-т...
- Я жила с матерью в Коннектикуте и училась в харвичской городской школе.
Я подала заявление в шестнадцать разных колледжей, и меня приняли все, кроме
трех.., но...
- Но они хотели, чтобы ты сама платила за обучение, а ты не могла.
Она кивнула.
- До лучших стипендий я не дотянула по отборочным тестам баллов на
двадцать. Не помешали бы какие-нибудь спортивные достижения, но я слишком
корпела над учебниками. И к тому времени я уже вовсю втюрилась в Салл-Джона.
- Твоего мальчика, верно?
Она кивнула, но так, словно этот Салл-Джон не очень ее интересовал.
- Реальное финансовое содействие предлагали только университеты Мэна и
Коннектикута. Я выбрала Мэн, потому что к тому времени уже плохо ладила с
матерью. Ссоры и ссоры.
- А с отцом ты лучше ладишь?
- Я его почти не вижу, - сказала она сухо и деловито. - Он живет с бабой,
которая.., ну, они все время пьют и сцепляются друг с другом. И хватит об
этом. Но он постоянный житель штата, я его дочь. Я не обеспечена всем, в чем
нуждаюсь - откровенно говоря, Коннектикут предлагал условия получше, - но я
не боюсь подрабатывать. Ради того, чтобы выбраться оттуда.
Она глубоко вдохнула вечерний воздух и выдохнула его белесой дымкой. Мы
почти дошли до Франклина. В вестибюле в жестких пластмассовых креслах сидели
парни, ожидая, когда их девочки спустятся к ним. Ну просто альбом со
снимками преступников-рецидивистов! "Ради того, чтобы выбраться оттуда". Она
подразумевала мать, городок, школу? Или это включало и ее мальчика?
Когда мы подошли к двойным дверям ее корпуса, я обнял ее и наклонился
поцеловать. Она уперлась ладонями мне в грудь. Не попятилась, а просто
остановила меня. И поглядела на меня снизу вверх со своей легкой улыбкой.
Мне пришло в голову, что я того и гляди полюблю эту улыбку - можно
проснуться посреди ночи, думая о такой улыбке. О голубых глазах и светлых
волосах тоже, но главным образом об улыбке. Губы только чуть изгибались, но
в уголках рта все равно появлялись ямочки.
- На самом деле моего мальчика зовут Джон Салливан, - сказала она. - Как
боксера. А теперь скажи, как зовут твою девочку?
- Эннмари, - сказал я, и мне не слишком понравилось, как прозвучало ее
имя. - Эннмари Сьюси, В этом году она кончает городскую школу Гейтс-Фоллса.
Я отпустил Кэрол, а она отняла ладони от моей груди и взяла меня за руки.
- Это информация, - сказала она. - Информация, и только. Все еще хочешь
меня поцеловать?
Я кивнул. Да, я хотел, и даже сильнее, чем прежде.
- Ладно. - Она откинула лицо, закрыла глаза и чуточку приоткрыла губы.
Совсем как девчушка, которая ждет у лестницы, чтобы папочка поцеловал ее
перед сном. До того умилительно, что я чуть не засмеялся. Но вместо этого
просто нагнулся и поцеловал се. Она поцеловала меня в ответ радостно и с
жаром. Наши языки не соприкоснулись, но все равно поцелуй был ищущим,
исчерпывающим. Когда она отодвинулась, щеки ее пылали, глаза блестели.
- Спокойной ночи. Спасибо за фильм.
- Хочешь повторить?
- Надо подумать, - сказала она. Она улыбалась, но глаза у нее были
серьезными. Наверное, подумала о своем мальчике. Во всяком случае, я подумал
об Эннмари. - Пожалуй, лучше уйди. Увидимся у конвейера в понедельник. Ты в
какой смене?
- Обед и ужин.
- У меня завтрак и обед. Значит, до обеда.
- Ешь больше мэнской фасоли, - сказал я и рассмешил ее. Она вошла в
дверь. Я провожал ее взглядом, подняв воротник и сунув руки в карманы, с
сигаретой во рту, я ощущал себя почти Боги. Я смотрел, как она сказала
что-то девушке за столом дежурной, а потом взбежала по лестнице, все еще
смеясь.
Я пошел назад в Чемберлен в лунном свете, полный решимости взяться
всерьез за геосинклиналью.
В гостиную третьего этажа я зашел просто, чтобы взять учебник. Клянусь!
Когда я зашел туда, все столики - плюс парочка похищенных с других этажей -
были заняты квартетами идиотов, дующихся в "черви". И даже в углу сидела на
полу четверка, поджав ноги и пялясь в свои карты. Ну прямо обалделые йоги.
- Охотимся на Стерву! - завопил Ронни Мейлфант, ни к кому, собственно, не
обращаясь. - Затравим Суку, ребята!
Я взял свой учебник геологии с дивана, где он пролежал весь день и вечер
(кто-то успел посидеть на нем, вогнав между подушками, но подлюга был
слишком большим, чтобы совсем утонуть между ними), и поглядел вокруг, как
смотрят на нечто неизвестного назначения, В клубе рядом с Кэрол этот
карточный ажиотаж казался чем-то из области снов. Теперь в область снов
отодвинулась Кэрол - Кэрол с ее ямочками, с ее мальчиком, которого зовут,
как боксера. В кармане у меня еще оставались шесть баксов, и нелепо было
ощущать разочарование из-за того, что ни за одним столом для меня места не
нашлось.
Мне надо было заниматься. Найти общий язык с геосинклиналью. Устроюсь в
гостиной второго этажа или найду спокойный уголок в клубном зале
полуподвала.
И именно в тот момент, когда я был уже почти у лестницы с моей
"Исторической геологией" под мышкой, Кэрби Макклендол швырнул карты на стол
с воплем:
- К черту! Со мной кончено! И все потому, что меня подлавливали на
хренову даму пик! Я дам вам, ребята, векселя, но со мной, ей-богу, кончено!
- Он проскочил мимо меня, не оглянувшись, пригнув голову под притолокой: мне
всегда казалось, что высокий рост - это своего рода проклятие. Месяц спустя
с Кэрби будет кончено куда более серьезно: перепуганные родители увезут его
из университета после нервного срыва и хреновой попытки самоубийства. Не
первая жертва червовой мании в ту осень и не последняя, но он был
единственным, кто пытался покончить с собой, проглотив два флакончика
детского аспирина с апельсиновым привкусом.
Ленни Дориа даже не посмотрел ему вслед. Он посмотрел на меня.
- Сядешь, Рили?
В моей душе произошла краткая, но вполне искренняя борьба. Мне надо было
заниматься. Я намеревался заниматься, и для студента на финансовой помощи
вроде меня это было здравое решение - во всяком случае, куда более здравое,
чем остаться здесь в прокуренной комнате, добавляя к общему чаду дымок моих
"пелл-меллок".
И я сказал: "А почему бы и нет?", сел и играл в "черви" почти до часа
ночи. Когда наконец я приплелся в свою комнату, Нат лежал на кровати и читал
Библию. Он всегда читал ее на сон грядущий, И это было, объяснил он мне, его
третье путешествие по Слову Божьему, как он неизменно называл Библию. Он
добрался уже до Книги Неемии. Нат посмотрел на меня невозмутимо спокойным
взглядом - взглядом, который с тех пор почти не изменился. И раз уж я об
этом, то и сам Нат с тех пор почти не изменился. Он намеревался стать
стоматологом и стал им. В поздравительную открытку, которую я получил от
него на прошлое Рождество, был вмонтирован снимок его новой приемной в
Хултоне. На фото трое Царей склонялись над полными сена яслями посреди
засыпанного снегом газона. Позади Марии и Иосифа виднелась дверь с
табличкой:
- НАТАНИЕЛЬ ХОППЕНСТЕНД, Д. Д.". Он женился на Синди. Они все еще муж и
жена, а трое их детей давно выросли. Ринти, полагаю, издохла и ей нашли
преемницу.
- Ты выиграл? - спросил Нат почти тем же тоном, каким несколько лет
спустя ко мне обращалась жена, когда по четвергам я возвращался домой
полупьяный после вечера, проведенного за покером.
- Вот именно что выиграл.
Я причалил к столу, за которым играл Ронни, и потерял три из остававшихся
у меня шести долларов, затем перекочевал за другой, где вернул их и добавил
к ним еще парочку. Но я так и не добрался ни до геосинклинали, ни до тайн
тектонических платформ.
На Нате была пижама в красно-белую полоску. По-моему, из тех, с кем я
делил комнату в общежитии, он был единственным мужского или женского пола,
кто носил пижаму. Разумеется, он, кроме того, был единственным владельцем
пластинки "Диана Рени поет военно-морские блюзы". Когда я начал раздеваться,
Нат скользнул под одеяло и протянул руку за спину, чтобы погасить настольную
лампу.
- Ну как, изучил свою геологию? - спросил он, когда половина комнаты
погрузилась в сумрак.
- С ней у меня все в порядке, - сказал я. Годы спустя, когда я
возвращался домой поздно вечером после покера и моя жена спрашивала, сильно
ли я пьян, я отвечал, что пропустил пару стопок - и только, точно таким же
сухим тоном.
Я улегся в кровать, погасил свою лампу и почти сразу уснул. Мне снилось,
что я играю в "черви". Сдавал Ронни Мейлфант; в дверях гостиной стоял Стоук
Джонс, горбясь на костылях и вперяя в меня - вперяя в нас всех -
неодобрительный взгляд пуританина, покинувшего грешную Англию в семнадцатом
веке. В моем сне на столе лежала огромная куча денег - сотни долларов в
скомканных пяти- и однодолларовых бумажках, аккредитивах и даже в личных
чеках. Я посмотрел на них, потом снова на дверь. Теперь там с одного бока
Стоука стояла Кэрол Гербер, а с другого - Нат в своей пижаме леденцовой
расцветки.
- Нам нужна информация, - сказала Кэрол.
- Не получите! - ответил я. В телесериале Патрик Макгуэн всегда отвечал
так Номеру Восьмому. Нат сказал:
- Ты оставил окно открытым. Пит. В комнате холодно, и твои бумаги
разлетелись повсюду.
Найти ответа на это я не сумел, а потому взял сданные мне карты и
развернул их веером. Тринадцать карт, и все до единой - дамы пик. Каждая -
la femme noire. Каждая - Стерва.
Во Вьетнаме война шла хорошо - так сказал Линдон Джексон в поездке по югу
Тихого океана. Однако имелись и некоторые мелкие неувязки. Вьетконговцы
застрелили трех американских советников практически на задворках Сайгона;
чуть подальше примерно одна тысяча вьетконговских солдат вышибла дерьмо из
минимум вдвое большей по численности части регулярной южновьетнамской армии.
В дельте Меконга канонерки США утопили сто двадцать вьетконговских речных
катеров, в которых, как выяснилось, - о-о-о-ох! - везли в большом числе
детей-беженцев. В этом октябре Америка потеряла в этой войне свой
четырехсотый самолет - F-105 "Тандерчиф". Летчик благополучно парашютировал.
В Маниле премьер-министр Южного Вьетнама Нгуен Као Ки утверждал
категорически, что он неподкупен. Как и все члены его кабинета, а то, что с
десяток их подали в отставку, пока Ки был на Филиппинах, - всего лишь
совпадение.
В Сан-Диего Боб Хоуп выступил перед нашими парнями в форме. "Я хотел
отправить с вами Бинга, - сказал Боб, - но этот чертов куряка демобилизовал
свою повестку". Наши парни в форме взревели от хохота.
"? и Мистерианс" правили на радио. Их песня "96 слез" стала сокрушающим
хитом. Единственным за всю их карьеру до и после.
В Гонолулу президента Джонсона приветствовали гавайские танцовщицы.
В ООН генеральный секретарь У Тан убеждал американского посла Артура
Голдберга прекратить, хотя бы временно, бомбардировки Северного Вьетнама.
Артур Голдберг связался с Великим Белым Отцом на Гавайях, чтобы передать ему
просьбу У Тана. Великий Белый Отец, возможно, еще не снявший приветственную
гирлянду, сказал, что никак невозможно: мы прекратим, когда Вьетконг
прекратит, а до тех пор они будут лить 96 слез. По меньшей мере 96. (Джонсон
коротко и неуклюже станцевал шимми с гавайскими танцовщицами: помню, как я
увидел это в передаче Хантли-Бринкли и подумал, что танцует он, как все
белые, каких я только знал.., а знал я, кстати, только белых.) Полиция
прервала марш мира в Гринич-виллидж. Марш был без разрешения, объявила
полиция. В Сан-Франциско маршировавшие против войны несли на палках
пластмассовые черепа, выкрасив лица белилами, как мимы, и были разогнаны
слезоточивым газом. В Денвере полицейские сорвали тысячи объявлений об
антивоенном митинге в парке Чатогуа в Болдере. Полиция откопала статью
закона, запрещающую такие объявления. Статья эта, заявил начальник полиции,
не запрещает развешивать объявления о кинофильмах, распродажах старой
одежды, танцевальных вечерах, устраиваемых ветеранами зарубежных войн, а
также с обещанием вознаграждения нашедшим пропавшую собаку или кошку. Все
эти объявления, объяснил начальник, не имеют отношения к политике.
В нашем маленьком городе была сидячая забастовка в Восточном корпусе, где
представители "Коулмен кемикалс" вели собеседования относительно приема на
работу в компании. "Коулмен", как и "Доу", производила напалм. Кроме того,
"Коулмен", как оказалось, производила оранжевый дефолиант вкупе с
возбудителями ботулизма и сибирской язвы, хотя никто об этом не знал, пока
компания не обанкротилась в 1980 году. В университетской газете был помещен
маленький снимок протестующих, когда их выводили вон. На снимке покрупнее
полицейский из университетской охраны выволакивал за дверь Восточного
корпуса одного протестующего, а другой полицейский нес костыли -
протестующим, естественно, был Стоук Джонс в куртке со следком воробья на
спине. Не сомневаюсь, что полицейские обошлись с ним бережно - в тот момент
протестующие против войны все еще были новинкой, а не злостными нарушителями
общественного порядка, - но все равно дюжий полицейский и обезноженный
мальчик на снимке вызывали жутковатое ощущение. Я много раз вспоминал этот
снимок между 1967 и 1971 годами, когда, говоря словами Боба Дилана, "игра
стала грубой". Самый крупный снимок в этом номере, единственный во всю
ширину страницы, запечатлел членов РОТС в форме, марширующих по залитому
солнцем футбольному полю перед многочисленными зрителями. "УЧЕНЬЯ СОБРАЛИ
РЕКОРДНУЮ ТОЛПУ" - гласила подпись.
И уже ближе к дому некий Питер Риди получил D за контрольную по геометрии
и D с плюсом по социологии два дня спустя. В пятницу я получил назад "эссе с
обоснованием точки зрения", которое нацарапал прямо перед сдачей утром в
понедельник. Тема была - "Следует (не следует) требовать, чтобы мужчины
посещали рестораны обязательно в галстуках". Я выбрал "не следует". Это
маленькое упражнение в логических построениях было помечено большим красным
С, первым С, которое я получил по литературе в университете с того момента,
когда прибыл туда с моими твердыми школьными А за нее и 740 очками за
отборочный тест. Эта красная закорючка потрясла меня куда больше двух D за
контрольные, а кроме того, разъярила. Сверху мистер Бэбкок написал: "Налицо
ваша обычная четкость, но в данном случае она только яснее показывает, какая
это безмясная пища. Ваш юмор, хотя и боек, далеко не дотягивает до
остроумия. С, в сущности, подарок. Очень небрежная работа".
Я решил было подойти к нему после конца занятий, но потом передумал.
Мистер Бэбкок, носивший галстук-бабочку и большие очки в черепаховой оправе,
в течение первых четырех недель дал абсолютно ясно понять, что считает тех,
кто вымаливает оценки, последними подонками академической жизни... К тому же
был полдень. Если я быстро перекушу во Дворце Прерий, то вернусь на третий
этаж Чемберлена еще до часа, К трем часам все столики в гостиной (и все
четыре ее угла) будут заняты. Но в час место для меня найдется. К этому
времени мой общий выигрыш составлял почти двадцать долларов, и я планировал
провести доходный уик-энд на исходе октября, чтобы побольше набить карманы.
Кроме того, я планировал пойти в субботу вечером на танцы в гимнастическом
зале "Ленджилл". Кэрол согласилась пойти со мной. Там играли "Кэмберленды",
популярная студенческая группа, Рано или поздно (но скорее и рано, и поздно)
они сыграют свой вариант "96 слез".
Голос совести, уже обретший интонации Ната Хоппснстенда, указал, что мне
следовало хотя бы часть субботы и воскресенья посвятить учебникам. Мне надо
было прочесть две главы по геологии, две главы по социологии и сорок страниц
истории (средневековье одним махом), а кроме того, ответить на ряд вопросов
относительно торговых путей.
"Да займусь я всем этим, не беспокойся! Сказано, займусь, - сообщил я
голосу, - Воскресенье - мой день для занятий. Можешь положиться на это. Хоть
в банк положи". И действительно, в воскресенье я некоторое время читал о
круге лиц с общими интересами, о круге лиц с разными интересами и о
групповых санкциях. Читал я о них между сдачами. Затем игра стала
интереснее, и моя "Социология" оказалась на полу под диваном. Ложась спать в
воскресенье - поздно ночью в воскресенье, - я вдруг подумал, что не только
мой выигрыш уменьшился, вместо того чтобы возрасти (Ронни теперь словно бы
специально старался оказаться со мной за одним столиком), но и что я не
слишком продвинулся в своих занятиях. А кроме того, не сделал одного
телефонного звонка.
"Если ты действительно хочешь засунуть туда свою руку, - сказала Кэрол, и
он
...Закладка в соц.сетях
