Жанр: Триллер
Сердца в Атлантиде
... мне
понравился стоуковский. И еще чтобы показать, что у меня есть кое-какие
вопросы о том, что мы делаем во Вьетнаме.
Душка вывернулся из-под руки Эберсоула. Он выпятил подбородок, губы у
него растянулись так, что открыли полный набор зубов.
- Помогаем нашим союзникам, ты, дебил! - закричал он. - Если у тебя не
хватает собственного ума сообразить это, рекомендую тебе прослушать курс
полковника Андерсона - введение в военную историю. Или ты еще один подлый
трус, который...
- Тише, мистер Душборн, - сказал декан Гарретсен. Его тихость каким-то
образом казалась оглушительней криков Душки. - Здесь не место для дебатов по
поводу внешней политики и не время для личных выпадов. Как раз наоборот.
Душка опустил пылающее лицо, уставился в пол и начал грызть губы.
- И когда же, мистер Рили, вы поместили этот знак мира на вашу куртку? -
спросил Эберсоул. Голос его оставался вежливым, но в глазах пряталась
злость. Думаю, он к тому времени уже понял, что Стоук ускользнет, и это ему
крайне не нравилось. Душка был мелочишкой в сравнении с ему подобными -
теми, кто в 1966 году появились в американских университетах. Времена
призывают своих людей, сказал Лао-Цзы, и вторая половина шестидесятых
призвала Чарльза Эберсоула. Он не был деятелем на ниве просвещения, он был
стражем правопорядка и по совместительству представителем по связи с
общественностью.
"Не лги мне, - сказали его глаза. - Не лги мне, Рили. Ведь если ты
солжешь и я это узнаю, я из тебя фарш сделаю".
Да плевать! Вероятно, к 15 января меня в любом случае здесь уже не будет;
к Рождеству 1967 года я могу быть уже в Пу-Бай, согревая местечко для Душки.
- В октябре, - сказал я. - Нарисовал его на своей куртке не то перед Днем
Колумба, не то после.
- У меня он на куртке и нескольких фуфайках, - сказал Скип. - Они все у
меня в комнате. Если хотите, могу показать.
Душка, багровый до корней волос, все еще глядел в пол и размеренно
покачивал головой.
- И у меня он есть на паре фуфаек, - сказал Ронни. - Я не мирник, но знак
тот еще. Он мне нравится.
Тони ДеЛукка сказал, что и у него есть знак на спине фуфайки.
Ленни Дориа сообщил Эберсоулу и Гарретсену, что нарисовал его на
переплетах нескольких учебников, а также на первой странице записной книжки
с расписанием. Если они хотят, он сейчас ее принесет.
У Билли Марчанта знак был на куртке.
Брад Уизерспун вывел его чернилами на своей студенческой шапочке. Шапочка
лежит у него где-то в шкафу, возможно, под бельем, которое он забыл отвезти
домой, чтобы мама постирала.
Ник Праути сказал, что нарисовал знаки мира на конвертах своих любимых
пластинок: "Начхаем на заботы" и "Уэйн Фонтана с Умопомрачителями".
- Да у тебя ума не хватит, чтобы помрачиться, яйца зеленые, - пробормотал
Ронни, и ладони загородили хихикающие рты.
Еще несколько человек сообщили, что у них есть знаки мира на учебниках
или предметах одежды. И все утверждали, что нарисовали их задолго до
появления граффити на северной стене Чемберлен-Холла. И последний,
сюрреалистический штрих: Хью встал, вышел в проход и задрал штанины джинсов
настолько, чтобы показать желтые носки, обтягивающие его волосатые голени.
На обоих носках был нарисован знак мира маркером для меток на белье, который
миссис Бреннен дала своему сыночку с собой в университет - скорее всего за
весь семестр хренов маркер был использован в первый и последний раз.
- Как видите, - сказал Скип, когда признания и демонстрирования
завершились, - сделать это мог любой из нас.
Душка медленно поднял голову. От багровой краски на его лице осталось
только пятно над левой бровью, смахивавшее на ожог.
- Почему вы врете ради него? - спросил он, выждал, но никто не отозвался.
- До каникул Дня Благодарения ни у кого из вас не было ни единого знака мира
ни на одной вещи, хоть под присягой покажу и ставлю что угодно, до этого
вечера почти ни у кого из вас его не было. Почему вы врете ради него?
Никто не ответил. Тишина росла, и с ней росло ощущение силы, и мы все ее
чувствовали. Но кому она принадлежала? Им или нам? Ответа не было. И все эти
годы спустя настоящего ответа пока так и нет.
Затем к трибуне направился декан Гарретсен. Душка не смотрел в его
сторону, но тут же попятился. Декан оглядел нас с веселой улыбочкой.
- Это глупость, - сказал он. - То, что написал мистер Джонс, было
глупостью, а эта ложь - еще большая глупость. Скажите правду, ребята.
Признайтесь.
Никто ничего не сказал.
- Мы поговорим с мистером Джонсом утром, - сказал Эберсоул. - Быть может,
после этого кому-нибудь из вас, ребятки, захочется слегка изменить свои
истории.
- Я бы не стал особенно доверять тому, что вам может наговорить Стоук, -
сказал Скип.
- Верно, старина Рви-Рви опупел, как крыса в сральне, - сказал Ронни.
Послышался странный сочувственный смех.
- Крыса в сральне! - заорал Ник. Его глаза сияли. Он ликовал, как поэт,
которого наконец-то осенило Ie mot juste . - Крыса в
сральне, вот и весь старина Рви. - И в том, что явилось, пожалуй,
заключительным триумфом безумия над рациональностью, Ник Праути с
совершенством изобразил Фогхорна Легхорна:
- Говорю же, говорю вам, мальчик спятил! Потерял колесо колясочки!
Потерял две трети карт из колоды! Он...
Мало-помалу до Ника дошло, что Эберсоул и Гарретсен смотрят на него -
Эберсоул с брезгливостью, Гарретсен почти с интересом, будто на новую
бактерию под микроскопом.
- ..немножко головой тронулся, - докончил Ник, уже никому не подражая от
смущения, этого бича всех великих артистов. Он торопливо сел.
- Я имел в виду не совсем это, - сказал Скип. - И не то, что он калека.
Он чихал, кашлял, и из носа у него текло с того дня, как вернулся. Даже ты
должен был это заметить. Душка.
Душка не ответил, даже на этот раз не отреагировал на прозвище. Да,
пожалуй, он действительно очень устал.
- Я только хотел сказать, что он может наговорить много чего, - сказал
Скип, - и даже сам этому верить. Но он тут ни при чем.
Улыбка Эберсоула вынырнула из небытия, но теперь в ней не было и крупицы
юмора.
- Мне кажется, я понял соль ваших аргументов, мистер Кирк. Вы хотите,
чтобы мы поверили, будто мистер Джонс не отвечает за надпись на стене, но
если он все-таки признается, что причастен к ней, мы не должны верить его
словам.
Скип тоже улыбнулся - тысячеваттной улыбкой, от которой сердца девушек
грозили выскочить из груди.
- Вот именно, - сказал он. - В этом соль моих аргументов. Наступило
мгновение тишины, а затем декан Гарретсен произнес то, что можно счесть
эпитафией нашей краткой эпохи:
- Вы меня разочаровали, ребята, - сказал он. - Идемте, Чарльз. Нам тут
больше нечего делать.
Гарретсен взял свой портфель, повернулся на каблуках и пошел к двери.
Эберсоул как будто удивился, но поспешил следом за ним. Так что Душке и
его подопечным с третьего этажа осталось только смотреть друг на друга с
недоверием и упреком.
- Спасибо, парни. - Дэвид почти плакал. - Спасибо в целую кучу говна.
Он вышел, опустив голову, сжимая в руке свою папку. В следующем семестре
он покинул Чемберлен и вступил в землячество. Учитывая все, пожалуй, так
было лучше всего. Как мог бы сказать Стоук: Душка утратил убедительность.
Глава 40
- Значит, вы и это украли, - сказал Стоук Джонс с кровати в амбулатории,
когда наконец смог говорить. Я только что сообщил ему, что теперь в
Чемберлен-Холле почти все украсили свою одежду воробьиным следком. Мне
казалось, он обрадуется. Я ошибся.
- Не лезь в бутылку, - сказал Скип, похлопывая его по плечу. - Не
напрашивайся на кровоизлияние.
Стоук даже не посмотрел на него. Черные обвиняющие глаза сверлили меня.
- Присвоили честь за сделанное, затем присвоили знак мира. Кто-нибудь из
вас обследовал мой бумажник? По-моему, там лежало не то девять, не то десять
долларов. Могли бы забрать и их. Чтобы уж совсем подчистую. - Он отвернул
голову и начал бессильно кашлять. В этот холодный день начала декабря
шестьдесят шестого он выглядел совсем хреново и куда старше своих
восемнадцати лет.
Прошло четыре дня после плавания Стоука в Этапе Беннета. Врач - его
фамилия была Карбери - на второй день, казалось, пришел к выводу, что
практически все мы - близкие друзья Стоука, как бы странно ни вели себя,
когда внесли его в приемную, - мы то и дело заходили узнать, как он. Карбери
уж не знаю сколько лет лечил студенческие ангины и накладывал гипс на кости,
вывихнутые на футбольном поле, и скорее всего знал, что на грани
совершеннолетия поведение юношей и девушек непредсказуемо. Они могут
выглядеть вполне взрослыми и при этом в избытке сохранять детские закидоны.
Примером служит Ник Праути, выпендривавшийся перед деканом - таковы мои
доказательства, ваша честь. Карбери не сказал, как плохо было Стоуку. Одна
из санитарочек (почти уже влюбленная в Скипа, как мне показалось, когда
увидела его во второй раз) прояснила для нас картину, хотя, в сущности, мы
знали и так. Тот факт, что Карбери поместил его в отдельную палату вместо
общей мужской, уже что-то сказал нам; тот факт, что первые сорок восемь
часов его пребывания там нам не разрешили даже взглянуть на него, сказал нам
побольше; тот факт, что его не отправили в стационар, до которого было всего
восемь миль по шоссе, сказал нам больше всего. Карбери не рискнул перевезти
его даже в университетской машине "скорой помощи". Стоуку Джонсу было худо,
дальше некуда. По словам санитарочки, у него была пневмония, начальная
стадия переохлаждения из-за купания в луже, и температура, поднимавшаяся
почти до сорока одного градуса. Она слышала, как Карбери говорил кому-то по
телефону, что если бы автокатастрофа еще хоть нанемного уменьшила объем
легких Джонса - или ему было бы тридцать - сорок лет вместо восемнадцати, -
то он почти наверное умер бы.
Мы со Скипом были первыми посетителями, которых к нему допустили. Любого
другого из общежития, уж конечно, навестил бы кто-то из родителей, но не
Джонса, как мы знали теперь. А если у него были другие родственники, они не
дали о себе знать.
Мы рассказали ему обо всем, что произошло в тот вечер, опустив лишь одно:
смех, который забушевал в гостиной, когда мы увидели, как он в тучах брызг
одолевает Этап Беннета, и не прекращался, пока мы не принесли его почти без
сознания в приемную. Он молча слушал мой рассказ о том, как Скип придумал
украсить наши учебники и одежду знаками мира, чтобы Стоук больше не
выделялся. Даже Ронни Мейлфант согласился, добавил я, и не пискнул. Сказали
мы ему для того, чтобы он мог согласовать свою версию с нашей; сказали еще и
для того, чтобы он понял, что теперь, признав свою вину (честь в сотворении
граффити), он навлечет неприятности не только на себя, но и на нас. И
сказали мы ему без того, чтобы сказать ему в открытую. Этого не требовалось.
Ноги у него не работали, но между ушами все было чин-чинарем.
- Убери свою руку, Кирк. - Стоук ужался, насколько позволяла узкая
кровать, и снова закашлялся. Помню, я подумал, что, судя по его виду, он и
четырех месяцев не протянет, но туг я ошибся. Атлантида канула на дно, но
Стоук Джонс все еще на плаву: имеет юридическую практику в Сан-Франциско.
Его черные волосы осеребрились и красивы не хуже прежнего. Он обзавелся
красным инвалидным креслом. В программах кабельного телевидения оно выглядит
очень эффектно.
Скип разогнулся и сложил руки на груди.
- Благодарности я не ждал, но это слишком-слишком, - сказал он. - На этот
раз ты себя превзошел, Рви-Рви.
- Не называй меня так! - Его глаза сверкнули.
- Тогда не называй нас ворами только за то, что мы старались выручить
твою тощую жопу. Черт, мы же СПАСЛИ твою тощую жопу!
- Никто вас об этом не просил.
- Да, - сказал я. - Ты никого ни о чем не просишь, так? Думаю, тебе
понадобятся костыли покрепче, чтобы выдерживать всю злость, которую ты в
себе носишь.
- Злость - это то, что у меня есть, дерьмо. А что есть у тебя? Всякая
всячина, которую требовалось поднагнать, вот что было у меня. Но Стоуку я
этого не сказал. Почему-то я не думал, что он растает от симпатии.
- А что ты помнишь из того дня? - спросил я.
- Помню, как написал "е...ый Джонсон" на общежитии - я это обдумывал уже
пару недель, - и помню, как пошел в час на занятия. А на них обдумывал, что
я скажу декану, когда он меня вызовет. Какого рода ЗАЯВЛЕНИЕ я сделаю. После
этого только обрывки. - Он сардонически усмехнулся и завел глаза в синеватых
глазницах. Он пролежал тут без малого неделю, но все равно выглядел безмерно
усталым. - По-моему, я помню, как сказал вам, ребята, что хочу умереть. Было
это?
Я не ответил. Он дал мне предостаточно времени, но я отстоял свое право
молчать.
Наконец Стоук пожал плечами - ну, будто говоря, ладно, оставим это. В
результате с его костлявого плеча сполз рукав нижней рубашки. Он поправил
его, двигая рукой с большой осторожностью - в нее была вколота игла
капельницы.
- Так, значит, вы, ребята, открыли для себя знак мира, а? Чудесно.
Сможете надевать его, когда отправитесь на зимний карнавал. Ну а я - меня
тут не будет. Для меня тут все кончено.
- Если ты продолжишь образование на другом краю страны, ты думаешь, что
сможешь бросить костыли? - спросил Скип. - А то и выйдешь на беговую
дорожку?
Меня это немножко резануло, но Стоук улыбнулся. Настоящей улыбкой -
солнечной и безыскусной.
- Костыли роли не играют, - сказал он. - Времени слишком мало, чтобы
тратить его зря, вот что важно. Тут никто не знает, что происходит, и не
интересуется. Серенькие люди. День прожит, и ладно. В Ороно, штат Мэн,
покупка пластинки "Роллинг Стоунз" расценивается как революционный поступок.
- Некоторые люди узнали больше, чем знали раньше, - сказал я.., но меня
тревожили мысли о Нате, который тревожился, что его мать может увидеть
фотографию, как его арестуют, а потому остался на тротуаре. Лицо на заднем
фоне, лицо серенького мальчика на пути к стоматологии в двадцатом веке.
В дверь всунулась голова доктора Карбери.
- Вам пора, молодые люди. Мистеру Джонсу надо отдыхать и отдыхать. Мы
встали.
- Когда к тебе придет декан Гарретсен, - сказал я, - или этот тип
Эберсоул...
- Насколько это касается их, весь тот день - сплошная пустота, - сказал
Стоук. - Карбери поставит их в известность, что у меня бронхит с октября, а
пневмония со Дня Благодарения, так что им придется поверить. Я скажу, что
мог в тот день сделать что угодно. Кроме как бросить костыли и пробежать
марафон.
- Мы же не украли твой знак, - сказал Скип. - Мы его просто
позаимствовали.
Стоук обдумал его слова, потом вздохнул.
- Это не мой знак, - сказал он.
- Угу, - сказал я. - Теперь уже нет. Бывай, Стоук. Мы к тебе еще
заглянем.
- Не считайте себя обязанными, - сказал он, и, полагаю, мы поймали его на
слове, потому что больше к нему в амбулаторию не заходили. Потом я несколько
раз видел его в общежитии - четыре-пять раз, и я был на занятиях, когда он
уехал, не потрудившись закончить семестр. Снова я увидел его в телевизионных
новостях почти двадцать лет спустя, когда он выступал на митинге "Гринписа"
сразу после того, как французы взорвали "Рэйнбоу Уорриор". Было это, значит,
в году 1984-1985-м. С тех пор я видел его на голубом экране довольно часто.
Организует сбор средств на охрану окружающей среды, выступает в студгородках
со своего в нос шибающего красного кресла, защищает в суде
экологов-активистов, когда они нуждаются в защите. Я слышал, как его
называли не слишком приятными названиями, и держу пари, ему это по-своему
нравится. Он все еще носит в себе злость. И я рад. Ведь, как он сказал, это
то, что у него есть.
Когда мы подходили к двери, он нас окликнул:
- Эй!
Мы оглянулись на узкое лицо, белеющее на белой подушке над белой
простыней - единственным другим цветом была только копна черных волос.
Очертания его ног под простыней снова напомнили мне Дядю Сэма на параде
Четвертого Июля у нас в городке. И вновь я подумал, что по его виду ему
больше четырех месяцев не прожить. Однако добавьте к этой картине еще и
полоски белых зубов, потому что Стоук улыбался.
- Так что "эй"? - спросил Скип.
- Вас обоих так заботило, что я скажу Гарретссну и Эберсоулу.., может
быть, у меня комплекс неполноценности или еще что-то, только мне не
верилось, что дело во мне. Так вы оба что, решили по-настоящему заниматься,
перемены ради?
- А если так, мы, по-твоему, вытянем?
- Возможно, - сказал Стоук. - Одно я помню про этот вечер. И очень ясно.
Я решил, он скажет, что помнит, как мы смеялись над ним - Скип подумал то
же самое, как сказал мне позже, - но оказалось не то.
- Ты внес меня в дверь смотровой в одиночку, - сказал он Скипу. - И не
уронил.
- Само собой. Ты не так уж много весишь.
- И все же.., умереть это одно, но никому не хочется, чтобы его роняли на
пол. Очень унизительно. Но раз ты сумел, я дам тебе хороший совет. Отвернись
от спортивных программ, Кирк, если у тебя стипендия не по спорту.
- Зачем?
- Затем, что они превратят тебя в совсем другого человека. Возможно,
времени это потребует чуть больше, чем потребовалось РОТС, чтобы превратить
Дэвида Душборна в Душку, но в конце концов они своего добьются.
- Что ты знаешь о спорте? - мягко спросил Скип. - Что ты знаешь о том,
что значит быть членом команды?
- Я знаю, это плохое время для ребят в форме, - сказал Стоук, откинулся
на подушку и закрыл глаза. Но отличное время для девушек, сказала Кэрол.
1966 год был отличным годом для девушек.
Мы вернулись в общежитие и пошли в мою комнату заниматься. Дальше по
коридору в гостиной Ронни, и Ник, и Ленни, и почти все остальные травили
Стерву. Через некоторое время Скип закрыл дверь, чтобы не слышать их
голосов, а когда этого оказалось недостаточно, я поставил пластинку на
маленький проигрыватель, и мы слушали Фила Окса. Оке уже умер - как моя мать
и как Майкл Лэндон. Он повесился на своем поясе примерно тогда же, когда
Стоук Джон подвизался на ниве "Гринписа". Процент самоубийств среди
уцелевших атлантидцев очень велик. Ничего удивительного, по-моему. Когда ваш
континент уходит на дно прямо у вас под ногами, с вашей головой что-то
происходит.
Дня через два после посещения Стоука в амбулатории я позвонил моей матери
и сказал, что если она и правда может прислать мне добавочную сумму, то я
хотел бы по ее совету подзаняться с репетитором. Она не задала много
вопросов и не бранила меня - когда моя мама не бранилась, это значило, что
она по-настоящему сердится, - но три дня спустя я получил перевод на триста
долларов. К ним я присоединил мой выигрыш в "червях" - к моему удивлению, он
составил восемьдесят долларов. Целая куча пятицентовых монет.
Маме я про это не сказал, но ее триста долларов я потратил на ДВУХ
репетиторов - один был аспирантом и помог мне приобщиться к тайнам
тектонических платформ и дрейфа материков, а другой был куривший травку
старшекурсник из Кинг-Холла, который помогал Скипу с антропологией (и,
возможно, написал за него пару курсовых, хотя точно я этого не знаю). Этого
второго звали Гарри Брандсйдж, и от него первого я услышал: "У-ух, облом!"
Вместе, Скип и я, пошли к декану по искусству и наукам (о том, чтобы
пойти к Гарретсену после ноябрьского собрания в клубном зале Чемберлена,
вопроса, конечно, не вставало) и изложили ему наши трудности. Формально, как
первокурсники, мы не имели к нему никакого отношения, но декан Рэндл
выслушал нас. И посоветовал поговорить с каждым нашим преподавателем,
объяснить ему, как обстоит дело.., практически воззвать к его милосердию.
Мы последовали этому совету, стискивая зубы от омерзения. Одна из причин
нашей дружбы в те годы лежала в нашем воспитании в духе янки и, в частности,
в твердом правиле не просить о помощи, кроме самых крайних случаев, а может
быть, даже и тогда. И выдержали мы эти мучительные беседы только благодаря
этой самой дружбе. Когда со своим преподавателем разговаривал Скип, я ждал
его в коридоре, выкуривая сигарету за сигаретой. Когда была моя очередь, он
ждал меня.
В целом у преподавателей мы нашли больше сочувствия, чем я мог даже
предположить: почти все постарались, чтобы мы не просто сдали экзамены, но
сдали их с оценками, позволяющими сохранить стипендию. Только преподаватель
математики Скипа остался твердокаменным, но Скип достаточно разбирался в
дифференциальном исчислении и не нуждался в особой помощи. Много лет спустя
до меня дошло, что для большинства наших преподавателей проблема была
моральной, а не академической: им не хотелось натыкаться на фамилии своих
бывших студентов в списках погибших и спрашивать себя, не они ли отчасти
стали причиной. И что разница между D и С с минусом была также разницей
между мальчиком, видящим и слышащим, и бесчувственным обрубком, прозябающим
в каком-нибудь госпитале для ветеранов.
После одной из таких бесед, когда впереди уже грозно маячили экзамены
конца семестра, Скип отправился на встречу со своим репетитором-антропологом
в "Медвежью берлогу" для натаскивания, подогреваемого кофе. Я дежурил в
Холоуке. Когда конвейер наконец остановился до вечера, я вернулся в
общежитие, чтобы опять засесть за учебники. В вестибюле я заглянул в свою
почтовую ячейку и нашел розовое извещение о бандероли.
Бандероль была упакована в оберточную бумагу и перевязана шпагатом,
однако ее украшали наклейки с рождественскими колоколами и остролистом.
Обратный адрес был как неожиданный удар кулаком в живот: "Кэрол Гербер, 172,
Броуд-стрит, Харвич, Коннектикут".
Я даже не пробовал позвонить ей - и не только потому, что был занят
спасением своей жопы. Думаю, что истинную причину я понял только, когда
увидел ее имя на этой бандероли. Я был убежден, что она вернулась к
Салл-Джону. Что тот вечер, когда мы занимались любовью в моей машине под
старые песни, был для нее уже забытым прошлым. Что забытым прошлым был и я.
Фил Оке пел на проигрывателе Ната, но сам Нат похрапывал в кровати с
раскрытым номером "Ньюсуика" на лице. Обложку занимал генерал Уэстморленд. Я
сел к своему столу, положил бандероль перед собой, протянул руку к шпагату и
остановился. "Сердца очень крепки, - сказала она. - Чаще всего они не
разбиваются. Чаще всего они просто чуть проминаются". Конечно, она была
права.., но мое жгла боль, пока я сидел и смотрел на рождественскую
бандероль, которую она прислала мне, сильная боль. На проигрывателе пел Фил
Оке, но я слышал другую, более старую, более нежную музыку. Я слышал
"Плэттеров".
Я разорвал шпагат, содрал клейкую ленту, развернул бумагу и в конце
концов извлек на свет белую картонную коробочку. Внутри был подарок,
обернутый красной глянцевой бумагой и перевязанный белой атласной лентой. А
еще квадратный белый конверт с моим именем, написанным ее таким знакомым
почерком. Я вскрыл конверт и вытащил роскошную поздравительную складную
открытку - тому, кто тебе дорог, стараешься послать самое лучшее и все
такое. Фольга, снежинки, ангелы из фольги трубили в трубы из фольги. Когда я
развернул открытку, на ее подарок мне упала газетная вырезка. Из "Джорнэл",
харвичской газеты. По верхнему полю над заголовком Кэрол написала: "На этот
раз я добилась своего - Пурпурное Сердце! Не беспокойся, пять швов в
травмпункте, и я вернулась домой к ужину".
Заголовок гласил: "б ПОСТРАДАВШИХ, 14 АРЕСТОВАННЫХ, КОГДА ДЕМОНСТРАЦИЯ
ПРОТЕСТА ПРОТИВ ПРИЗЫВА ПЕРЕШЛА В ДРАКУ". Фотография резко контрастировала
со снимком в "Дерри ньюс", на котором все, даже полицейские и строительные
рабочие, затеявшие свой импровизированный контрпротест, выглядели почти
благодушными. В харвичском "Джорнэле" все выглядели обозленными,
ошарашенными - на две тысячи световых лет от благодушия. Крутые типы с
татуировкой на бицепсах и жутко искаженными лицами, длинноволосые ребята,
смотрящие на них с яростным вызовом. Один из этих протягивал руки к
регочущим верзилам, будто говоря: "Ну, давайте же! Разорвать меня хотите?" А
между этими двумя группами - полицейские, настороженные, полные напряжения.
Слева (Кэрол указала это место стрелочкой, будто я мог его не заметить!)
была ЗНАКОМАЯ куртка с "ХАРВИЧСКАЯ ГОРОДСКАЯ ШКОЛА" на спине. Снова ее лицо
было повернуто от камеры, а не к ней. Я различил стекающую по щеке кровь
куда яснее, чем мне хотелось бы. Она могла рисовать сколько угодно шутливых
стрелочек и писать сверху сколько угодно бодрых пояснений, меня это не
развеселило. На ее лице была полоса не шоколадного соуса. Полицейский
ухватил ее за локоть. Девушка на этом новом снимке словно бы не принимала к
сердцу ни этот факт, ни кровь из раны на виске (если в тот момент она вообще
осознавала, что ранена). Девушка на новом снимке улыбалась. В одной руке она
держала плакат с призывом "ОСТАНОВИТЕ УБИЙСТВА!". Другая рука была протянута
к камере - указательный и средний пальцы растопырены в V. V - знак Победы,
подумал я тогда. Но, конечно, значил он уже другое. К 1969 году это V было
так же неотъемлемо от воробьиного следка, как ветчина от яичницы.
Я прочел заметку, но в ней не было ничего особо интересного. Протест..,
контрпротест.., д
...Закладка в соц.сетях
