Жанр: Триллер
Жребий Салимов удел
...и хорошее, - предположил Бен.
- В маленьких городках, где все ведут сидячий образ жизни, хорошего мало. Главным
образом, равнодушие, приправляемое время от времени нечаянным, бессмысленным или, хуже
того, сознательным злом. По-моему, Томас Вульф написал об этом примерно фунтов семь
сочинений.
- Я думал, цинизм - не ваша стихия.
- Это ваши слова, а не мои. - Мэтт улыбнулся и отхлебнул пива. Музыканты,
великолепные в своих красных рубахах, блестящих жилетках и шейных платках, уходили от
стойки. Солист взял гитару и начал перебирать струны. - Все равно, на мой вопрос вы так и не
ответили. Ваша новая книга - о доме Марстена?
- В некотором смысле, полагаю, да.
- Я выспрашиваю. Извините.
- Ничего, - ответил Бен, думая про Сьюзан и чувствуя себя неуютно. - Интересно,
куда запропастился Проныра? Он ушел черт знает как давно.
- Можно мне, полагаясь на наше краткое знакомство, попросить о довольно большом
одолжении? Если вы откажетесь, это будет более чем понятно. - Конечно, просите.
- У меня есть литературный кружок, - объяснил Мэтт. - Дети умные, в основном
одиннадцатый и двенадцатый класс. И я хотел бы показать им человека, который зарабатывает
на жизнь словами. Кого-то, кто... как бы выразиться?.. взял слово и облек его в плоть.
- Буду более чем счастлив, - ответил Бен, чувствуя себя нелепо польщенным. -
Длинные у вас уроки?
- Пятьдесят минут.
- Ну, мне кажется, за такое время я не сумею слишком наскучить им.
- Да? А мне, по-моему, это отлично удается, - заметил Мэтт. - Хотя я уверен, что им
вовсе не будет скучно. Тогда на будущей неделе?
- Конечно. Назовите день и время. - Вторник? Четвертый урок? Это с одиннадцати до
без десяти двенадцать. Освистать вас не освищут, но, подозреваю, урчания в животах
наслушаетесь вдоволь.
- Принесу ваты заткнуть уши.
Мэтт рассмеялся.
- Весьма польщен. Если вас устроит, встретимся в учительской.
- Отлично. Вы...
- Мистер Бэрк? - это была Джеки, женщина с могучими бицепсами. - Проныра
отрубился в мужском туалете. Как повашему...
- А? Господи, конечно. Бен, вы... - Само собой.
Они поднялись и пересекли комнату. Музыканты снова заиграли - что-то о ребятах из
Маскоджи, которые до сих пор уважают декана колледжа.
В туалете воняло прокисшей мочой и хлоркой. Проныра подпирал стену между двумя
писсуарами, а приблизительно в двух дюймах от его правого уха мочился какой-то парень в
армейской форме.
Рот Проныры был раскрыт, и Бен подумал: каким же ужасно старым выглядит Крейг -
старым и опустошенным холодными безликими силами, начисто лишенными всякого налета
нежности. К нему вернулась реальность собственного распада, приближающегося с каждым
днем - не впервые, но с потрясающей неожиданностью. Жалость, подступившая к горлу
чистыми черными водами, относилась в равной степени и к Проныре, и к самому Бену.
- Так, - сказал Мэтт. - Сможете подсунуть под него руку, когда этот джентльмен
закончит справлять нужду - Да, - ответил Бен. Он поглядел на лениво отряхивающегося
мужчину в военной форме. - Поднажми, приятель, можешь?
- Чего это? У него не горит.
Тем не менее он застегнул штаны и отступил от писсуара, чтобы они могли подойти.
Бен подсунул руку Проныре под спину, зацепил ладонью подмышкой и поднял. Ягодицы
Бена на миг прикоснулись к кафельной стене, и он почувствовал, как та вибрирует от музыки.
Полностью отключившийся Проныра поднялся тяжело и безвольно, как мешок. Просунув
голову под другую руку Крейга, Мэтт обхватил его за талию, и они вынесли Проныру за дверь.
- Вон Проныра топает, - сказал кто-то. Раздался смех.
- Делл должен гнать его в три шеи, - проговорил Мэтт задыхающимся голосом. -
Знает же, чем это всегда кончается.
Они прошли за двери, в фойе, а потом дальше, на деревянную лесенку, ведущую вниз к
стоянке.
- Легче... - кряхтел Бен. - Не уроните.
Они спустились с крыльца. Вялые ноги Проныры стукались о ступеньки, как деревянные
колоды.
- Ситроен... в последнем ряду.
Они перенесли Крейга туда. Прохлада воздуха теперь ощущалась острее -завтра листва
станет багряной. У Проныры хрюкнуло глубоко в горле, а голова на стебле шеи слабо
дернулась - Сумеете уложить его в постель, когда вернетесь к Еве? - спросил Мэтт.
- Да, наверное.
- Хорошо. Глядите-ка, над деревьями отлично виден конек крыши дома Марстена.
Бен посмотрел. Мэтт был прав -над темным горизонтом сосен выдавался острый угол,
заслоняющий обыденными очертаниями людской постройки звезды на краю видимого мира.
Бен открыл пассажирскую дверцу и сказал:
- Сюда. Давайте-ка его мне.
Приняв на себя всю тяжесть Проныры, он аккуратно протиснул его на пассажирское
сиденье и закрыл дверцу. Голова Проныры привалилась к окну, отчего стала казаться нелепо
плоской.
- Во вторник, в одиннадцать?
- Я буду.
- Спасибо. И за помощь Проныре -тоже спасибо.
Мэтт протянул руку. Бен пожал ее. Бен сел в машину, завел ситроен и взял курс обратно в
город. Стоило неоновой вывеске придорожного кафе исчезнуть за деревьями, как дорога стала
пустынной и черной. Бен подумал: в этот час по дорогам бродят привидения. Позади,
всхрапнув, застонал Проныра, и Бен вздрогнул. Ситроен едва заметно вильнул.
"Что это взбрело мне в голову?"
Вопрос остался без ответа.
7
Бен открыл боковое окошко так, чтобы холодный ветер выплескивался по дороге домой
прямо на Проныру, и к тому времени, как они заехали на двор Евы Миллер, Проныра отчасти
пришел в себя, но словно бы плавал в густом тумане.
То и дело спотыкаясь, Бен отвел его по ступеням черного крыльца на кухню, тускло
освещенную флюоресцентной лампочкой плиты. Проныра застонал, потом низким горловым
голосом пробормотал:
- Она дивная девка, Джек, а замужние бабы - они знают... знают...
Из холла выделилась тень - Ева. Из-за старого стеганого халата она казалась огромной,
закрученные на бигуди волосы покрывал тонкий сетчатый шарфик. Ночной крем делал ее лицо
бледным и призрачным.
- Эд, - сказала она. - Ох, Эд. Ты опять за свое, да?
При звуке ее голоса Проныра чуть приоткрыл глаза и слабо улыбнулся.
- Опять, опять, опять, - квакнул он. - Уж кому знать, как не тебе.
- Сможете отвести его наверх, в комнату? - спросила Ева Бена.
- Да уж не надорвусь.
Он покрепче обхватил Проныру и исхитрился протащить его наверх по лестнице и по
коридору до комнаты, уложив там на постель. В тот же миг признаки сознания исчезли, и Крейг
провалился в глубокий сон.
Бен минуту помедлил, оглядываясь. Комната была чистой, почти стерильной, вещи
убраны с казарменной аккуратностью. Взявшись трудиться над башмаками Проныры, он
услышал за спиной голос Евы Миллер:
- Не беспокойтесь, мистер Мирс. Если хотите, идите наверх.
- Но его надо...
- Я раздену. - Ее лицо было серьезным и полным степенной, сдержанной печали. -
Раздену, разотру спиртом и утром помогу с похмельем. Было время, мне частенько
приходилось это делать. - Ладно, - сказал Бен и, не оглядываясь, отправился наверх. У себя
он медленно разделся, подумал, что надо бы принять душ и отказался от этой идеи. Он забрался
в постель и долго лежал без сна, разглядывая потолок.
Осень и весна приходили в Иерусалимов Удел с одинаковой внезапностью тропических
восходов и закатов. Демаркационная линия могла оказаться шириной в один день. Но весна -
не самое прекрасное время года в Новой Англии: она слишком короткая и робкая, ей слишком
мало нужно, чтобы обернуться лютой и свирепой. Но даже и тогда в апреле выпадают дни,
которые хранятся в памяти после того, как забудешь прикосновения жены или ощущение
беззубого младенческого ротика у соска. Зато к середине мая солнце поднимается из утренней
дымки властным и могущественным, так что, остановившись в семь утра на верхней ступеньке
своего крыльца с пакетиком, в котором твой обед, понимаешь: к восьми часам роса на траве
высохнет, а если по проселочной дороге проедет машина, в воздухе на добрых пять минут
повиснет неподвижная пыль. К часу дня третий этаж фабрики разогреется до 95 градусов и с
плеч маслом покатится пот, приклеивая рубаху к спине все разрастающимся пятном - прямо
как в июле.
Но вот приходит осень, выкинув пинком под зад коварное лето (что случается всякий раз,
как сентябрь перевалит за середину) и поначалу гостит, как хороший приятель, без которого ты
скучал. Устраивается она надолго - так старинный друг, примостившись в твоем любимом
кресле, достал бы трубку, раскурил ее и заполнил послеобеденный час рассказами, где побывал
и что делал со времени вашей последней встречи.
Осень остается на весь октябрь, а в редкие годы - до ноября. Над головой изо дня в день
видна ясная, строгая синева небес, по которой (всегда с запада на восток) плывут спокойные
белые корабли облаков с серыми килями. Днем поднимается неуемный ветер, он подгоняет вас,
когда вы шагаете по дороге и под ногами хрустят невообразимо пестрые холмики опавших
листьев. От этого ветра возникает ноющая боль, но не в костях, а где-то гораздо глубже.
Возможно, он затрагивает в человеческой душе что-то древнее, некую струнку памяти о
кочевьях и переселениях, и та твердит: в путь - или погибнешь... в путь - или погибнешь...
Ветер бьется в дерево и стекло непроницаемых стен вашего дома, передавая по стрехам свое
бесплотное волнение, так что рано или поздно приходится оставить дела и выйти посмотреть. А
после обеда, ближе к вечеру, можно выйти на крыльцо или спуститься во двор и смотреть, как
через пастбище Гриффена вверх на Школьный холм мчатся тени от облаков -свет, тьма, свет,
тьма, словно боги открывают и закрывают ставни. Можно увидеть, как золотарник, самое
живучее, вредное и прекрасное растение новоанглийской флоры, клонится под ветром подобно
большому, погруженному в молчание, молитвенному собранию. И, если нет ни машин, ни
самолетов, если по лесам к западу от города не бродит какой-нибудь дядюшка Джо, который
бабахает из ружья, стоит завопить фазану, если тишину нарушает лишь медленное биение
вашего собственного сердца, вы можете услышать и другой звук - голос жизни, движущейся к
финалу очередного витка и ожидающей первого снега, чтобы завершить ритуал.
В тот год первый день осени (настоящей осени, в противоположность календарной)
пришелся на двадцать восьмое сентября - день, когда на кладбище Хармони-Хилл хоронили
Дэнни Глика.
В церкви служили только для близких, но кладбищенская служба была от крытой для
горожан, так что народу собралось немало - одноклассники, любопытные, а еще - старики,
которые по мере того, как старость опутывает их своим саваном, испытывают почти
непреодолимую тягу к похоронам.
По Бернс-роуд, которая вилась вверх по склону и терялась из вида за следующим холмом,
ехала длинная вереница машин. Несмотря на сияние дня, у всех были включены фары. Впереди
катил катафалк Карла Формена, полный цветов, видневшихся в задних окошках. За ним -Тони
Глик в "меркурии" шестьдесят пятого года, сломанный глушитель ревел и портил воздух.
Следом ехали четыре машины родственников с обеих сторон, среди них оказалась даже группа
оклахомцев из самой Таласы. Еще в этом растянувшемся по дороге, светящем фарами кортеже
двигались: Марк Питри (мальчик, к которому Ральфи с Дэнни держали путь в тот вечер, когда
Ральфи исчез) с отцом и матерью, Ричи Боддин с семьей, Мэйбл Уэртс в одном автомобиле с
мистером и миссис Уильям Нортон (устроившись на заднем сиденье, она поставила между
опухших ног трость и пустилась без умолку рассказывать обо всех похоронах, на которых ей
случилось побывать с самого 193О года), Лестер Дорхэм с женой Хэрриет, Пол Мэйберри с
женой Глинис, Пэт Миддлер, Джо Крейн, Винни Апшо и Клайд Корлисс - эта четверка ехала в
машине, за рулем которой сидел Милт Кроссен (перед отъездом Милт открыл холодильник и,
усевшись возле обогревателя, они поделили между собой шестибаночную упаковку). В
следующей машине - Ева Миллер с двумя близкими подругами, которые так и не побывали
замужем, Лореттой Старчер и Родой Корлисс, а за ними - Паркинс Джиллеспи с помощником,
Нолли Гарднером, в здешней полицейской машине ("форде" Паркинса с пришпиленным к
приборному щитку болванчиком). Лоренс Крокетт ехал со своей слабой здоровьем женой,
дальше - Чарльз Роудс, злющий шофер автобуса, который из принципа ходил на все
похороны, а за ним - семейство Чарльза Гриффена: жена и двое сыновей, Хэл с Джеком
(последние из отпрысков, еще живущие дома).
В этот день рано утром Майк Райерсон с Ройялом Сноу выкопали могилу, а выброшенную
наверх сырую почву закрыли полосками поддельной травы. По особому заказу Гликов Майк
зажег Вечный Огонь и припомнил, что пришло ему в голову нынче утром: Ройял сам не свой.
Обычно шуточки и песенки насчет предстоящей работы так и сыпались из Сноу (надтреснутый
фальшивящий тенорок: "завернут тебя в простынку целиком, как есть, а потом под землю
спустят футов так на шесть"), но нынче утром Ройял казался исключительно тихим. "С
похмелья, что ли, - подумал Майк. Точно, вчера он с этим качком, своим приятелем Питерсом,
весь вечер кирял у Делла."
Углядев пять минут назад, что примерно милей ниже по дороге через холм переваливает
катафалк Карла Формена, Майк распахнул широкие кованые ворота, глянув наверх, на высокие
железные острия - эту привычку он приобрел с тех пор, как нашел на них Дока. Оставив
ворота открытыми, он вернулся к свежевырытой могиле, где ждал отец Дональд Каллахэн,
пастор прихода Иерусалимов Удел. На плечах пастора была стола, а в руках - библия,
открытая на службе по усопшему ребенку. Майк знал: это называют "третьей остановкой".
Первая - дом умершего, вторая - крохотный католический храм Святого Андрея. Конечная
остановка - Хармони-Хилл. Все выходят.
Майка пробрала легкая дрожь, и он опустил взгляд к яркой пластиковой траве,
недоумевая, отчего такая трава - непременная принадлежность каждых похорон. Она
выглядела именно тем, чем была: дешевой имитацией жизни, тактично скрывающей тяжелые
коричневые комья земли последнего пристанища.
- Едут, святой отец, - сказал Майк.
Каллахэн был высоким румяным мужчиной с пронзительными голубыми глазами и
седовато-стальными волосами. Райерсону, который не бывал в церкви с тех пор, как ему
стукнуло шестнадцать, он нравился больше прочих местных шаманов. Джон Гроггинс, глава
методистской церкви, был старым лицемерным болваном, а Паттерсон из церкви Святых
Последнего Дня и Последователей Креста - дурным, как забравшийся в улей медведь. Два или
три года назад, на похоронах одного из дьяконов, Паттерсон, расстроившись, принялся кататься
по земле. Но приверженцам Папы Каллахэн казался достаточно приятным - у него похороны
приносили утешение и проходили спокойно и всегда быстро. Райерсон сомневался, что все эти
красные лопнувшие жилки на щеках и носу Каллахэна происходят от молений, но если тот и
прикладывался потихоньку к бутылке - кто его упрекнет? Мир устроен так, что диву даешься,
отчего все эти проповедники не оканчивают свои дни в психушке.
- Спасибо, Майк, - сказал Каллахэн и посмотрел на ясное небо. - Трудненько
придется.
- Наверное. Долго?
- Десять минут, не больше. Я не собираюсь затягивать муки родителей. У них впереди
еще довольно страданий.
- Ладно, - сказал Майк и пошел в дальнюю часть кладбища. Он перепрыгнет каменную
стенку, пойдет в лес и съест поздний обед. Из долгого опыта Майк знал: последнее, что хотели
бы видеть скорбящие родные и близкие на третьей остановке - отдыхающего могильщика в
измазанной землей одежонке. Это вроде как портило сияющие картины бессмертия и
жемчужных врат, которые рисовал пастор. у стены, огораживающей кладбище с тыла, Майк
остановился и нагнулся обследовать упавшее вперед сланцевое надгробие. Он поднял плиту и,
когда смахнул землю с надписи на ней, опять ощутил легкий озноб:
ХЬЮБЕРТ БАРКЛИ МАРСТЕН октября 1889 - 12 августа 1939 Тебя во тьму угрюмых
Вод забрал тот Ангел Смерти, что Светильник держит, из бронзы сделанный, за дверью
золотой. а под этим, почти стертое тридцатью шестью сменами морозов и оттепелей: дай Бог,
чтоб он лежал спокойно Майк Райерсон отправился в лес посидеть у ручья и перекусить, но его
так и не оставила смутная тревога, причин которой он никак не мог понять.
Когда отец Каллахэн только начинал учиться в семинарии, приятель подарил ему
вышивку гарусом. В те дни эта вышивка заставила Каллахэна разразиться испуганным смехом,
но с годами казалась все более верной и менее богохульной: "Господь, даруй мне СТОЙКОСТЬ
принимать то, что я не в силах изменить, УПОРСТВО менять то, что могу и ВЕЗЕНИЕ не
на...ться слишком часто". Все это - староанглийскими буквами на фоне восходящего солнца.
сейчас, стоя перед теми, кто оплакивал Дэнни Глика, он снова вспомнил это давнее кредо. двое
дядюшек и двое двоюродных братьев мальчика вынесли гроб и опустили в землю. Марджори
Глик, в черном пальто и черной шляпке с вуалью, сквозь дырочки которой виднелось похожее
на творог лицо, стояла, покачиваясь и вцепившись в сумочку, как в спасательный круг. Отец
заботливо обнимал ее за плечи. Тони Глик стоял отдельно от жены, потрясенное лицо
выражало полный разброд мыслей. Во время отпевания в церкви он несколько раз принимался
озираться по сторонам, словно желая удостовериться, что и впрямь присутствует среди этих
людей. Лицо Тони было лицом человека, убежденного, что видит сон.
"Церкви не оборвать этот сон, подумал Каллахэн. - Так же, как никакому спокойствию,
упорству и везению на свете. А на..ться Глик уже на...лся." Он окропил гроб и могилу святой
водой, освящая их на веки вечные.
- Помолимся же, - сказал он. Слова из горла выкатывались мелодично, как всегда - в
блеске или тени, у трезвого и у пьяного. Скорбящие склонили головы.
- Господи, Владыка! Твоей милостью в вере прожившие вечный покой обретают.
Благослови могилу сию и пошли ангела Своего хранить ее. Когда предадим мы тело Дэниела
Глика земле, прими его в свет лица Своего и со святыми Своими дай ему возрадоваться в Тебе
навечно. Ради Христа, Господа нашего, аминь.
- Аминь, - пробормотали собравшиеся, и ветер унес обрывки слов. Тони Глик
оглядывался широко раскрытыми загнанными глазами. Его жена зажимала рот платком.
- С верою в Иисуса Христа мы благоговейно приносим тело этого ребенка в его
человеческом несовершенстве на погребение. Помолимся же с верою в Господа, дающего
жизнь всему живому -да возвысит он это бренное тело к совершенству и да прикажет святым
ангелам принять душу его и ввести в райскую обитель.
Он перевернул страницу требника. В третьем ряду толпы, имеющей форму широкой
подковы, принялась хрипло всхлипывать какая-то женщина. Где-то в лесах за кладбищем
чирикнула птица.
- Помолимся же за брата нашего Дэниела Глика Господу нашему Иисусу Христу, -
сказал отец Каллахэн, - который рек: "Я - воскресение и жизнь. Кто верует в меня - и после
смерти жив будет, и всяк живущий, кто уверует в меня, никогда не претерпит страданий вечной
смерти". Господи, Ты оплакал смерть Лазаря, друга Своего: облегчи же наше горе. С верою
молим.
- Господи, услышь молитву нашу, отозвались католики.
- Ты воскресил мертвого, дай же брату нашему Дэниелу жизнь вечную. С верою молим.
- Господи, услышь молитву нашу, откликнулись они. В глазах Тони Глика словно бы
забрезжило что-то - может быть, откровение.
- Брат наш Дэниел очищен крещением, дай ему общество всех святых Твоих. С верою
молим.
- Господи, услышь молитву нашу.
- Он вкусил от плоти и крови Твоей, даруй же ему место за столом в Своем царствии
небесном. С верою молим.
- Господи, услышь молитву нашу. Марджори Глик со стонами закачалась из стороны в
сторону - Утешь нас в горе от смерти брата нашего, пусть вера наша будет нам опорой, а
вечная жизнь - надеждой нашей. С верою молим.
- Господи, услышь молитву нашу.
Пастор закрыл требник.
- Помолимся же, как учил нас Господь, - спокойно сказал он. - Отче наш, который на
небесах...
- Нет! - пронзительно крикнул Тони Глик и стал проталкиваться вперед. Не дам
забросать моего мальчика землей!
Потянувшиеся остановить его руки опоздали. Тони секунду качался на краю могилы,
потом фальшивая трава смялась, подалась, он упал в яму и со страшным тяжелым стуком
приземлился на гроб.
- Дэнни, вылезай! - взревел Тони. - Батюшки! - сказала Мэйбл Уэртс и прижала к
губам черный шелковый траурный платок. Светлые глаза жадно впитывали увиденное - так
белка запасает на зиму орехи.
- Дэнни, черт побери, а ну перестань выкаблучивать, мать твою!
Отец Каллахэн кивнул двум мужчинам из тех, что выносили гроб, и те шагнули вперед.
Однако лягающегося, заходящегося криком и подвывающего Глика удалось извлечь из могилы
только после того, как вмешались еще трое, в том числе Паркинс Джиллеспи и Нолли Гарднер.
- Дэнни, прекрати сейчас же! Ты напугал маму! Ну, ты у меня получишь березовой
каши! Пустите! Пустите... к моему мальчику... пустите, раздолбаи... аххх, Господи...
- Отче наш, который на небесах...снова начал Каллахэн, и другие голоса подхватили,
вознося слова к равнодушному щиту неба.
- ...да святится имя Твое, да наступит царствие Твое, да будет воля Твоя...
- Давай, Дэнни, иди ко мне, слышишь? Ты меня слышишь?
- ...как на небе, так и на земле. Хлеб наш ежедневный дай нам сегодня и прости нам...
- Дэнннниии...
- ...долги наши, как и мы прощаем должникам нашим...
- Он не мертвый, не мертвый, пустите меня, засранцы несчастные...
- ... и не введи нас во искушение, но избавь от зла. Во имя Господа нашего Иисуса
Христа, аминь.
- Он не мертвый, - всхлипывал Тони Глик. - Не может этого быть. Ему, мать вашу,
всего двенадцать.
Он бурно разрыдался и, несмотря на державших его мужчин, покачнулся вперед с
опустошенным, залитым слезами лицом. Упав на колени у ног Каллахэна, Тони ухватил
священника за брюки испачканными землей руками.
- Прошу вас, верните мне моего мальчика. Пожалуйста, перестаньте меня дурачить.
Каллахэн мягко взял его голову в ладони.
- Помолимся же, - сказал он.
Глик, сотрясаемый сокрушительными всхлипами, привалился к бедру священника -
Господи, утешь этого человека и жену его в их скорби. Ты очистил это дитя в водах крещения и
дал ему новую жизнь. Однажды, может быть, и мы присоединимся к нему, навсегда разделив
радость небесную. Молим во имя Иисуса. Аминь.
Каллахэн поднял голову и увидел, что Марджори Глик лишилась чувств.
Когда все уехали, Майк Райерсон вернулся и уселся на край раскрытой могилы доесть
полсэндвича и подождать возвращения Ройяла Сноу.
Хоронили в четыре, а сейчас было почти пять часов. Тени удлинились, косые лучи солнца
пробивались теперь из-за высоких дубов на западе. Этот дрочила Ройял обещал вернуться
самое позднее в четверть пятого - ну, так где он?
Сэндвич был с сыром и болонской колбасой - любимый сэндвич Майка. Впрочем,
других он и не делал: вот одно из преимуществ холостяцкой жизни. Он дожевал и отряхнул
руки, уронив несколько хлебных крошек на гроб.
За ним кто-то следил.
Майк ощутил это внезапно и наверняка. Он пристально осмотрел кладбище широко
раскрытыми испуганными глазами.
- Ройял? Ты тут, Ройял?
Никакого ответа. В деревьях, заставляя их таинственно шелестеть, вздыхал ветер. За
каменной оградой в колеблющейся тени вязов Майк разглядел надгробие Хьюберта Марстена и
вдруг подумал про собаку Вина, насаженную на кладбищенские железные ворота.
Глаза. Безжизненные, лишенные эмоций. Следящие.
ТЬМА, НЕ ЗАСТАНЬ МЕНЯ ЗДЕСЬ.
Словно услышав чей-то голос, Майк испуганно вскочил.
- Черт тебя побери, Ройял, - эти слова он выговорил громко, но спокойно, уже не
думая, что Ройял где-то поблизости или вот-вот вернется. Придется заканчивать самому, а в
одиночку он потратит уйму времени.
И засветло может не управиться. Майк принялся за дело, не пытаясь понять охвативший
его ужас, не задумываясь, с чего бы это сейчас ему так не по себе от работы, которая раньше
никогда не тревожила его. Быстро, не делая лишних движений, он оттащил полоски поддельной
травы от сырой земли и аккуратно сложил. Перекинув полотнища через руку, Майк отнес их в
стоявший за воротами грузовик. Стоило оказаться за пределами кладбища, как отвратительное
чувство, будто за ним следят, исчезло.
Положив траву в кузов пикапа, Майк вынул лопату, тронулся в обратный путь и
замешкался. Он пристально посмотрел на открытую могилу - она, казалось, насмехается над
ним.
Ему пришло в голову, что ощущение, будто за ним следят, пропало, как только из его
поля зрения исчез гроб, ютящийся на дне ямы. Майку вдруг представился Дэнни Глик,
лежащий на шелковой подушечке с открытыми глазами Нет, что за глупость. Глаза им
закрывают. Он не раз видел, как Карл Формен это делает. "Знамо дело, резиной клеим, -
признался однажды Карл. - Кому охота, чтоб труп подмаргивал собравшимся, верно?"
Майк нагрузил на лопату земли и сбросил в могилу. Раздался глухой увесистый удар.
Майк моргнул. От этого звука ему стало немного не по себе. Он распрямился и недоуменно
поглядел на цветы. Кидают денежки на ветер, чтоб им. Завтра все будет завалено желтыми и
красными хлопьями осыпавшихся лепестков. Что им так дались цветочки? Это было выше
понимания Майка. Ну, собрался тратить деньги - так отдай их в Раковое общество, или в
"марш десятицентовиков", или даже в дамскую благотворительность. Хоть какая-то польза. он
сбросил вниз еще одну лопату земли и опять прервался.
Гроб, еще одна напрасная трата. Отличный гроб красного дерева, стоит, самое малое,
тысячу зеленых, и вот он закидывает его землей. Денег у Гликов не больше, чем у прочих -
кто ж дает похоронную страховку на детей? Наверное, заложили все до нитки... ради ящика,
который зароют в землю.
Майк нагнулся, набрал на лопату земли и неохотно кинул в яму. Снова этот ужасный, не
оставляющий надежды, глухой удар. Сырая земля уже припорошила крышку гроба, но
полированное красное дерево поблескивало сквозь нее... ей-ей, неодобрительно.
Хватит на меня глазеть Он снова зачерпнул земли (не слишком много) и бросил в могилу.
Бух.
Тени уже сделались очень длинными, Майк остановился, подня
...Закладка в соц.сетях
