Жанр: Триллер
Экслибрис
...ыло бурным и быстрым. Понятия не имею, сколько
миль меня несло вниз по течению. Знаю только, что пришел в себя, промокший и
замерзший, на борту лихтера, идущего на рынок, который толкал против течения один из
жителей этого болотного края, престарелый резальщик торфа по имени Ной Брайт. В
небесах кружились звезды, а мимо, покачиваясь, проплывали топкие илистые берега. Я
откашлялся, чтобы очистить легкие от речной воды, и с трудом продышался. Со времени
моего прыжка в реку могли пройти часы или даже дни.
Об этом путешествии обратно к Кембриджу у меня сохранились лишь самые
смутные воспоминания: старик-лодочник, отталкивающийся шестом; скольжение лихтера
по реке и темные прибрежные пейзажи, проплывающие за бортом судна; сладковатый
запах высушенного солнцем торфяного брикета, к которому прижималась моя щека.
Отталкиваясь шестом, Брайт вел судно, не прекращая свой оживленный монолог, хотя о
чем он говорил, я толком не знаю, потому что почти не слушал и не отвечал. Я все время
думал о Нэте Крампе, о том, что я увидел, когда наши головы столкнулись на том мосту:
деревянные зубные протезы, оскаленные, как у злой и перепуганной дворняжки.
Несчастный случай на Флит-стрит. Ломовая лошадь свалилась замертво, сэр...
Это открытие потрясло меня. Даже сейчас я не понимал, с чем связано его
появление. Но именно Крамп вез меня в наемном экипаже в Эльзасе, об этом-то я
догадался сразу. Именно Крамп привез меня тем, по-видимости, случайным окольным
путем к "Золотому рогу". В тот момент я был уверен в этом, как ни в чем другом.
Несчастный случай на Флит-стрит...
Итак, понял я, пока что я знаю лишь то, что несколько дней назад некто по имени
Нэт Крамп следил за мной до Вестминстера, до "Почтового рожка", где он подобрал меня
на улице якобы случайно и доставил в район "Золотого рога" также якобы случайно. Но
это путешествие нужно было тщательно спланировать и провести, чтобы весь детально
проработанный замысел показался неким стечением обстоятельств, просто совпадением,
редкостной удачей. Отсюда следует, что все случившееся со времени той первой поездки
в Эльзас со всеми гладко вытекающими последствиями - аукцион, томик Агриппы,
списки - также было подстроено. Как, разумеется, и путешествие в Уэмбиш-парк. Меня
водили за нос, постепенно подстраивая все более рискованные и опасные ситуации. Даже
если этот дом действительно существовал, то я не сомневался, что он, как и все прочее,
приплетен сюда лишь для отвода глаз. Но ради чего меня обманывать? Ради кого?
Похоже, мы зашли в тупик...
А теперь еще этот словоохотливый торфодобытчик Ной Брайт, который возвышался
надо мной на корме. А он кто такой? Беспрестанно работая языком, он, похоже,
внимательно следил за мной, устремляя на меня пару глаз, таких же смышленых и
настороженных, как у видавшего виды пойнтера. Мне удалось объяснить, что я
лондонский книготорговец по имени Сайлас Кобб, приехавший поискать кое-какие книги
в магазинах и лавках кембриджского рынка, но свалился в реку, не в меру насладившись
гостеприимством одного из многочисленных городских кабачков. Даже не знаю, поверил
ли он моим скороспелым выдумкам - и мог ли я доверять ему. Внезапно я начал
подозревать всех и каждого. Что, если этот добытчик торфа - очередной Крамп или
Пикванс, актер, выведенный на сцену, чтобы сыграть порученную ему роль, марионетка,
веревочки которой дергает кто-то, скрытый за ярмарочной ширмой. Неужели он случайно
нашел меня в реке, так прямо чисто случайно? Или даже мой прыжок в реку был каким-то
образом точно спланирован, предопределен набором указаний, автор и цели которых
покрыты тайной? Я задавал себе вопрос - где же кончается этот заговор? Что, если
Биддульф с его рассказами о Королевском флоте и "Филипе Сидни" тоже лишь играл
свою тщательно выверенную роль, как и все остальные. И возможно, нацарапанные на
стенах лондонских домов знаки и редкости, пылящиеся в застекленном шкафчике,
предназначены только для моих глаз...
Лихтер резко развернулся правым бортом и пошел к берегу. Волна перехлестнула
через борт, а рядом со мной опасно закачались брикеты торфа. Подняв голову, я увидел,
что Брайт перестал отталкиваться и, присев на корме, встревоженно вглядывается в
речное течение. Повернувшись, я разглядел слабые огни Кембриджа, отражавшиеся в
речной воде далеко впереди нас. Должно быть, мы находились в доброй миле к северу от
моста Магдалины. Фонарь закачался на краю баржи, угрожая свалиться в воду. Вновь
обратив внимание на Брайта, я почувствовал, как у меня от затылка к спине побежали
мурашки.
- Что такое?
- Вон там, - прошептал он, кивая на берег. - Там на берегу что-то есть.
Я снова взглянул туда и заметил какое-то темное пятно, полускрытое заболоченной
осокой: с виду оно походило на земноводную тварь, наполовину вылезшую из воды.
Световая дорожка от фонаря побежала в ту сторону, когда Брайт, погрузив свой шест в
тину, оттолкнулся, осторожно направляя нос лихтера поперек изменчивого течения. Он
едва удержался на ногах, но зато выровнял курс, орудуя шестом, когда нас раскачивало на
этой стремнине. Через пару секунд днище с мягким шуршанием проехало по
прибрежному илу. Я разглядел руку, торчавшую из осоки. Брайт, буркнув что-то,
вытащил шест из воды.
На берегу лицом вниз лежал распластавшийся человек; его ноги скрывались в
полноводной реке. Брайт с шумом плюхнул шестом по воде, но еще прежде, чем он ткнул
лежавшего в плечо и перевернул на спину, было ясно, что этот человек мертв. В
призрачном свете фонаря я увидел, что его горло перерезано от уха до уха, точнее даже
голову почти отсекли, и она скособочилась под жутким углом. Почувствовав приступ
тошноты, я отвернулся, а Брайт перешагнул через борт и, оказавшись по колено в воде,
поднял фонарь. Когда он подошел к телу, волна окатила их обоих, но прежде, чем погас
фонарь и тело скрылось в осоке, я успел мельком увидеть лицо убитого: нос картошкой, а
под ним деревянные челюсти, крепко сжатые в какой-то немой ярости.
Глава 4
Одно из моих самых ранних детских воспоминаний - образ пишущего отца. Мой
отец работал переписчиком, то есть профессионально переписывал всякие бумаги, и
занимался этим педантично, со всевозможными хитрыми ритуалами. Я по-прежнему
представляю его себе с упавшими на лицо волосами, в какой-то молитвенной позе
согбенным над старым письменным столом, в его тонкой руке подрагивает индюшачье
перо. Как и я, отец не обладал представительной внешностью - неприметный маленький
человек в темных одеждах и с мрачновато-встревоженными, как у буревестника, глазами.
Но, понаблюдав за его работой, нельзя было не восхититься его удивительным
каллиграфическим способностям. Я любил постоять около его стола, держа в руках свечу,
пока он смешивал чернила или затачивал перья перочинным ножичком с такой
аккуратностью, словно совершал тончайшую хирургическую операцию. Затем он окунал
заточенный кончик пера в чернильницу и приступал к магическому действу: начинал
выписывать буквы на разложенных на столе перед ним листах отбеленного и гладкого
пергамента.
Что писал мой отец? Мне неизвестно. В те детские наивные дни букварь еще не
открыл мне тайны расшифровки наклонных головок и тонких ножек с завитушками, и
странные чернильные человечки рисуемые отцом, были для меня неотразимо
привлекательны, как иероглифы фараонов. На самом деле отцу приходилось
переписывать всевозможные тексты наиглупейшего свойства. Разнообразные патенты,
протоколы манориального суда и церковные книги - такого рода вещи. Жизнь
переписчиков была на редкость тяжелой и скучной. Только став старше, я понял, что
спина моего отца сгорбилась оттого, что он постоянно сутулился за своим письменным
столом, а зрение у него испортилось потому, что бедность не позволяла ему почаще
зажигать свечи. Его трудовые будни проходили в крохотной чердачной комнате,
служившей кабинетом, и раз в неделю в них вносилось разнообразие, когда отец
отправлялся по магазинам за чернилами и бумагой или относил плоды свои трудов в
судебную канцелярию или архив, где он получал жалованье, позволявшее кое-как
перебиваться. Став постарше, я иногда сопровождал его в таких вылазках на улицы
Лондона. Со свернутыми в рулон пергаментами, засунутыми под мышку или в
потрепанный заплечный мешок с петлей на шее, он мог заявиться в Клементс-Инн или в
одно из двух дюжин подобных учреждений, а я ожидал его в тихой приемной, глядя через
дверь, как мой сгорбленный отец в своем темном плоеном воротнике смущенно
разворачивает дрожащими руками плоды своих трудов на столах худосочных и
неулыбчиво-суровых судебных секретарей.
До сих пор я отлично помню те наши путешествия. Держась за руки, мы вдвоем
брели по улицам к холодным и неприветливым зданиям, принадлежащим к
могущественному и привилегированному миру, бесконечно далекому от нашего
скромного домика и отцовского письменного стола с чернильными кляксами. Дважды мы
заходили даже в Уайтхолл, где облаченные в шелковые ливреи пажи сопровождали нас в
королевскую канцелярию. Хотя чаще всего в таких еженедельных одиссеях мы посещали
Чансери-лейн, ведь именно там, на восточной стороне рядом с игорным домом под
названием "Колокольный двор" - увы, еще одно излюбленное место отдыха моего отца
- находилась та самая архивная часовня.
Отец мой был скорее атеистом и частенько шутил, что архивная часовня -
единственный храм, который он когда-либо посещал. Снаружи это здание действительно
выглядело как церковь. С шестиугольной колокольней и витражными окнами, оно
свысока смотрело на барристеров и судей, сновавших взад и вперед по Чансери-лейн. За
украшенной декоративными гвоздями дубовой дверью находилось подобие алтаря с
длинным нефом, заставленным рядами скамей. Однако скамьи эти заполняли не
набожные прихожане со своими молитвенниками, а увесистые тома в сафьяновых
переплетах и стопы документов, писанных на бумаге и на пергаменте, в три фута высотой.
И заходившие внутрь люди - небольшими кучками теснившиеся в северо-западном углу
- возносили молитвы не Господу, а лорду-канцлеру, или, вернее, его помощнику,
начальнику архивов канцлерского суда, который, словно священник, принимал прошения
в этом алтаре, устроившись за столом. Ведь эта архивная часовня вроде бы когда-то была
церковью - ее построили, как говорил мне отец, для английских евреев, обращенных в
христианство, - но она сама давно уже "обратилась", и сейчас в ее колокольне и в
крипте, скрывающейся под серыми плитами, хранится многотомная документация лордаканцлера.
Я встретился с призраком моего детства - с малышом Исааком Инчболдом, одетым
в домотканое красновато-коричневое платье и проеденные молью рейтузы, - утром
после моего возвращения из Кембриджа, заняв свое место на скамье возле двери.
Преображенные витражными окнами солнечные лучи рисовали на вымощенных плитами
проходах между рядами скамей причудливые яркие картины, я отлично помнил их с тех
давних утренних часов, которые просиживал здесь, постукивая ногами по скамеечке и
ожидая, когда мой отец спустится с колокольни или поднимется из крипты. Сейчас, как и
в мои детские годы, в архивной часовне стояла тишина и пахло заплесневелыми старыми
пергаментами и древними камнями.
Но часовня жила своей напряженной жизнью. Со своего места я видел, как
множество канцеляристов и переписчиков осторожно пробираются между аналоями и
клиросами, а со мной за компанию на скамье сидела дюжина господ, по большей части из
кавалеров, по крайней мере на вид. А за изъеденной червями алтарной оградой начальник
архива, толстяк в пурпурной мантии, что-то втолковывал небольшой аудитории
правоведов в париках из конского волоса. Я сверился с карманными часами и вновь
обеспокоенно взглянул на ведущую в колокольню дверцу, куда пару минут назад
удалился один из служащих. Надпись над этой дверцей гласила: "Rotuli Litterarum
Clausarum". Вздохнув, я убрал часы обратно в карман. Я ужасно спешил, поскольку
находился в смертельной опасности, которая угрожала также и Алетии.
Со времени моего отъезда в Кембридж прошло два дня. Я вернулся в Эльзас вчера
вечером, проведя целый день в дороге. Мне не терпелось попасть в Лондон, потому что
одна жуткая мысль, пришедшая мне в голову, заставляла меня трепетать от страха. Я
пришел к выводу, что все эти странные стечения обстоятельств, подстраиваемые для меня
какой-то неизвестной личностью - или личностями, - возвращают меня к шифровке в
атласе Ортелия, к тайному тексту, который, очевидно, мне было предназначено найти и
расшифровать. Откуда следует, что человек, раскинувший эти сети, в любом случае имел
доступ в Понтифик-Холл и его лабораторию. И следовательно, на подозрении, по всей
вероятности, лишь два человека - либо Финеас Гринлиф, либо сэр Ричард Оверстрит,
или, возможно, они оба состояли в сговоре. Так или иначе, преступник не только знал
Алетию, он еще и пользовался ее доверием. И один из них - вероятнее, сэр Ричард -
убил Нэта Крампа.
События последних двух дней, однако, по-прежнему приводили меня в недоумение.
Я никак не мог понять, зачем понадобилось убивать Крампа и как связаны вторжения в
"Редкую Книгу", Генри Монбоддо и его таинственный заказчик, и Оринокская
экспедиция - с альфой и омегой всех тайн, с этой чашей Грааля, с самим нашим
затерянным манускриптом, который, похоже, становился все более затерянным.
Но потом вдруг я догадался, как можно все-таки разрубить этот гордиев узел, как
выяснить, что скрывается за таинственным Генри Монбоддо и Уэмбиш-парком, - и затем
на основе добытых сведений вычислить того, кто стоит во главе всего этого дела. Ведь
этот злодей не до конца замел следы. Ответ прятался не в Уэмбиш-парке, а прямо в
Лондоне на Чансери-лейн - в нескольких строчках текста, написанного на архивном
пергаментном свитке.
И вот утром, по-прежнему в костюме кавалера, я добрался до архивной часовни
после бесполезного заезда в Пултени-хаус, который выглядел темным и покинутым. Я
объяснил мою надобность секретарю, сидевшему за столом около крестильной купели, и
он с ухмылкой поведал мне, что мое желание невыполнимо, поскольку все клерки,
обслуживающие закрытый архив, - я должен понять - сейчас крайне заняты. Никто не
сможет выполнить мою просьбу, пояснил он, по крайней мере еще несколько дней.
- И все из-за "Грамоты о возмещении и помиловании", - пояснил он, пожав
узкими плечами.
- Простите, о чем вы?
- Свидетельства о наследовании или продаже земли, - произнес он насмешливовысокомерным
тоном. - Все занимаются сейчас поисками архивных документов,
подтверждающих право на земельные владения, дабы конфискованные Кромвелем
поместья могли быть возвращены их законным владельцам.
- Но я же обращаюсь к вам по тому же вопросу!
- Неужто в самом деле? - Он оторвал глаза от стола и окинул меня с головы до
ног откровенно изучающим взглядом - вполне справедливо скептическим, я полагаю,
поскольку ему было непонятно, как персона столь простецкого и весьма потрепанного
вида может иметь отношение к аристократическим владениям, даже и конфискованным.
- Ну, тогда вам придется подождать вашей очереди, как всем остальным. - Он кивнул
на представительную галерею "кавалеров". Затем медленно скосил на меня глаза. - То
есть если, конечно...
Малый деликатно кашлянул в кулачок, опушенный кружевным манжетом, и
украдкой глянул в сторону алтаря. Мысленно вздохнув, я достал шиллинг. Конечно, я
понимал, что алчность присуща законоведческой братии, но не сознавал, что этим
пороком заразились уже и их канцелярские помощники. Поскольку монету удостоили
лишь одного сомнительного взгляда, мне пришлось добавить вторую. И обе монеты,
точно по волшебству, растаяли в воздухе. Он перевел взгляд на лежащие на столе бумаги.
- Присаживайтесь и подождите, пожалуйста.
И вот уже целый час от него не было ни слуху ни духу. В алтаре успели выслушать
два прошения и отпустить истцов восвояси. Канцеляристы и законоведы шаркали тудасюда,
рылись в томах, сложенных на скамьях или в ризнице справа от меня. Сверкающий
солнечный свет, медленно проползая по каменным плитам, уже почти достиг кончиков
моих башмаков, которые, как в детстве, нетерпеливо постукивали по мягкой скамеечке,
стоявшей на полу передо мной. Наконец я услышал, как назвали мое имя, и, подняв глаза,
увидел клерка, худощавого юношу, появившегося на пороге той дверцы, что вела на
колокольню.
- Теперь, если угодно, вы сможете посмотреть акты регистрации, - объяснил мне
сидевший за столом секретарь. - Мистер Спайсер покажет вам дорогу.
Подъем оказался трудным. Перила заменяла потрепанная веревка, а лестничный
колодец был настолько узким, что я постоянно терся плечом о Центральную колонну,
сложенную из песчаника. Мне приходилось быстро вертеться вокруг нее в погоне за
шустрым мистером Спайсером, но после дюжины ступенек я представил, что все эти
тонны камня со страшной силой давят на меня, и испытал уже знакомый леденящий ужас,
пережитый мною совсем недавно в потайной келье собственного дома. Я всегда
ненавидел замкнутые пространства, они напоминали мне, по-видимому, о том вечном
ограничении, которое вскоре предъявит мне свои права. Дело усугублялось тем, что
молодой мистер Спайсер не видел никакой надобности в освещении лестницы, вынуждая
меня на ощупь пробираться наверх в этой затхлой темноте, лишь изредка тускло
освещавшейся через щелевидные оконца.
Тяжело отдуваясь, я достиг-таки верхней площадки и увидел, что Спайсер
поджидает меня в маленькой шестиугольной комнате. Сразу стало понятно, почему он не
зажег свечку по пути наверх: комната была заполнена множеством пергаментов, часть
которых, последовательно скрепленная между собой, была намотана на толстые катушки,
достигавшие нескольких футов в диаметре. Почти весь пол покрывали беспорядочно
расставленные деревянные ящики, также содержавшие пергаменты, часть которых уже
потемнела от старости, но были и новые.
Мой взгляд пробежал по этим рулонам и ящикам, по полоскам пергамента с
висящими яркими печатями, похожими на украшения. То был мир моего отца, мир
переписчиков. Но меня это место интересовало совсем по другой причине, я знал, что эти
документы, возможно, помогут установить личность моего преследователя. Сколько же
документов я уже изучил в поисках ответов? Налоговые книги, патенты, церковные книги,
каталоги аукционов, издания "герметического свода" и описания экспедиции Рэли - и
все они лишь еще больше запутывали меня. Но теперь, наконец, я был на пороге правды.
Она записана здесь, я уверен, в одном из этих пергаментов.
- У нас регистрируются все завещания, патенты, приказы и грамоты, - с
гордостью объяснял мне Спайсер, перехвативший мой ошеломленный взгляд. - Здесь
находится лишь малая часть документов, не уместившаяся в крипте и ризнице. В подвалах
нашей крипты содержится уже более семидесяти пяти тысяч документов, составляющих
примерно тысячу рулонов.
Он протиснулся к своему столу и, склонившись, со скрипом выдвинул глубокий
ящик, из которого с преувеличенным ворчанием вытащил огромный, переплетенный в
кожу фолиант. Толщина его явно была не меньше фута.
- У меня так много работы, - вздохнул он, садясь на свое место, - что, я надеюсь,
вы оцените по достоинству. Поэтому, если вы не возражаете...
- Да-да. Разумеется. Перейдем сразу к делу. - Я шагнул вперед, опираясь на свою
палку. - Я разыскиваю документ, подтверждающий право собственности.
- И таких, как вы, великое множество, - пробормотал он себе под нос. Затем,
скрипнув кожей, он открыл обложку извлеченного из ящика картулярия и вооружился
лупой. - Отлично. Право собственности. - Он послюнявил большой палец и начал
листать толстые страницы. - В каком году она была зарегистрирована? Время года
может ускорить поиски, если вам оно известно. Лето? Осень?
- А, ну... видите ли, в том-то, к сожалению, и загвоздка. - Я попытался изобразить
обаятельную улыбку. - Мне не известно, когда именно произошла эта сделка.
- Вот как. Что ж, тогда могу я узнать, каково имя покупателя?
- Еще одна загвоздка, к сожалению. - Я улыбнулся еще шире. - Понимаете,
именно это я и надеюсь отыскать. Имя нынешнего владельца этой собственности.
- Но у вас нет даты покупки? Нет даже примерных сроков? Так ведь? Что ж
получается, - произнес он, сурово поджав губы, когда я отрицательно покачал головой,
- вы желаете запрячь телегу впереди осла, если вы не возражаете против такого
выражения. Необходимо знать либо одно, либо другое, либо имя, либо время. Уверен, вы
понимаете это. - Огромная, удерживаемая приоткрытой, переплетная крышка вновь
скрипнула и захлопнулась с глухим тихим стуком. - Как я уже сказал, мистер Инчболд, у
меня очень много работы. - Он вновь склонился над столом, убрав картулярий в ящик.
- Полагаю, вы сможете сами спуститься по лестнице.
Но я не собирался так легко отступать.
- Нет, минуточку. Я скажу вам имя, - заявил я. - Два имени, если позволите.
Однако Спайсеру не удалось найти в своей книге упоминаний о каких-либо
владениях в Хантигдоншире, принадлежащих сэру Ричарду Оверстриту - первое имя,
которое я попросил его отыскать в аккуратных графах, заполнявших страницы тряпичной
бумаги, - или Генри Монбоддо. Хотя в итоге он обнаружил в своем картулярии запись о
собственности, зарегистрированной на фамилию Монбоддо, но первое имя было другим
- Изабелла. Почти час ушел на эти поиски. Подавшись вперед, я пытался прочесть вверх
ногами строки, которые кто-то, один из предшественников господина Спайсера, начертал
аккуратным канцелярским почерком.
- Этот дом представлял собой недвижимое имущество, переходящее по закону
вдове наследователя, - пояснил он скучающе-монотонным голосом, - и оно завещано
Изабелле ее мужем, имя которого - да-да - Генри Монбоддо. - Склонившись над
книгой, он прижал нос к увеличительному стеклу, - Безусловное право собственности на
недвижимость, означенную как Уэмбиш-парк.
- Так и есть, - пробормотал я. - Да, то есть...
- Право на это имущество подтверждено, - продолжал он, словно не слыша моего
бормотания, - завещанием, составленным Генри Монбоддо в тысяча шестьсот тридцатом
году. С того времени его сдавали в аренду парламенту, позднее конфисковали, а затем
возвратили владельцу согласно "Грамоте о возмещении и помиловании".
- Возвращено Изабелле Монбоддо?
- Так точно. Она записана как вдова Генри Монбоддо.
- Вдова? Но когда же умер сам Монбоддо?
- Это вам не церковные книги, мистер Инчболд. Картотека не сообщает нам о
подобных вещах.
- Разумеется, - умиротворяюще пробормотал я, пытаясь переварить полученные
сведения. Монбоддо умер? Знала ли об этом Алетия? Я еще больше подался вперед. -
Значит... Изабелла Монбоддо является владелицей этого имения?
- Являлась владелицей. Уэмбиш-парк, кажется, перешел в другие руки после
недавней земельной сделки.
Он опять низко склонился над страницей, точно ювелир, исследующий с помощью
лупы драгоценные камни редкого качества. А я со своей стороны видел, как под лупой
проплывают искореженные червячки строчек. Перевернув страницу с резким хрустом,
Спайсер впервые за двадцать минут отложил лупу и взглянул на меня.
- Да, - сказал он, - его продали. Видимо, совсем недавно. Эту сделку
зарегистрировали всего несколько недель назад. Хотя, конечно, в своем графстве она
могла быть зарегистрирована даже на месяц раньше секретарем мирового судьи. Мы
немного отстаем в нашей работе...
- Да, разумеется, все земельные сделки... - Я едва осмеливался дышать. - И кому
же оно продано?
- М-да. Ну... - Он удовлетворенно улыбнулся. - Этого картотека нам не
сообщает.
- Но как же сделка? - Желая самолично прочитать запись, я едва сдерживался,
чтобы не вырвать эту книгу у него из рук. - Вы же говорите, что ее зарегистрировали?
- Безусловно, зарегистрировали. Таков закон, вы же понимаете.
- И в таком случае, где же о ней можно узнать?
Спайсер, казалось, не слышал моего вопроса. Вооружившись лупой, он вновь
ссутулился над фолиантом, напоминая прилежного ученика, постигающего азы
премудрости. Чуть погодя он вытащил одно из своих перьев и, старательно заточив его
кончик, вывел на клочке бумаги, выуженном из очередного ящика, ощетинившийся
частокол цифр, которые я, склонившись еще ниже, едва ли был способен расшифровать:
CXXXIIIW.DCCLXXVIII.LVIII.
- Вот, держите, - сказал он, подталкивая кончиком указательного пальца в мою
сторону по столу это таинственное послание. - Полагаю, именно это вы хотели узнать.
Я осторожно взял листок и подержал его за краешек, чтобы не смазать чернила.
Сосредоточенно нахмурившись, я взглянул на Спайсера. Он следил за мной с
самодовольной улыбкой.
- Что вы имеете в виду? Что это за тарабарщина?
- В крипте, господин Инчболд. - Крышка картулярия издала прощальный хлопок.
Улыбка исчезла с лица Спайсера. Он поставил перо на место в роговую чернильницу и
убрал увеличительное стекло в ящик. - Там вы найдете то, что ищете. В крипте.
Когда я спустился вниз по узкой лестнице и вошел в неф, солнце уже переместилось
на сторону западных окон. Народа в церкви поубавилось; я заметил лишь пару служащих,
тихо совещающихся в алтаре. Опираясь на мою суковатую палку, я брел по проходу,
ослабевший от голода, поскольку не ел со вчерашнего дня. Но мне некогда было тратить
время на еду. Держась за скамью, я перекинул косолапую ногу через преградившую мне
путь скамеечку, цепко сжимая при этом драгоценную полоску бумаги. Да, мне предстояло
еще очень много сделать, прежде чем я смогу удовлетворить запросы моего желудка.
Дверь в крипту находилась в передней части церкви, рядом с алтарем, под которым,
по моим предположениям, она и располагалась. Здесь имелась такая же надпись, как над
дверцей, ведущей на колокольню, "Rotuli Litterarum Clausarum", и за этой скрипучей
дверью оказался ряд ступеней, в равной степени пологих и узких. Лестница была такой же
темной, и лишь на дне маячил какой-то тусклый проблеск света. Нагнув голову, я нырнул
под покоробленный деревянный средник и, сделав глубокий вдох, как ныряльщик перед
погружением, начал медленный спуск.
В крипте меня
...Закладка в соц.сетях
