Жанр: Триллер
Экслибрис
... мешочек, выданный ему сэром Амброзом.
Strychnos nux vomitica. Невольно отшатнувшись, она прижалась к полотнищу навеса.
- А что касается этой шкатулки... - Свет проплыл мимо, и они оказались в
темноте. Под пронзительный крик пролетающей над ними чайки Вилем, не выпуская из
руки мешочка, наклонился и с тихим ворчанием поднял шкатулку на колени. - Боюсь, ее
придется выбросить за борт. Таков приказ.
- Чей приказ?
Молчание. Он неотрывно смотрел на этот сундучок. Она подняла глаза. Мимо них
проплывали очередные верфи, прижатые к берегу лабиринтами зданий. Судно развернуло
боком, и волна, перехлестнув через борт, брызнула Эмилии в лицо и намочила юбки. Они
прибавили скорость, но потеряли контроль над коварным течением. Шкипер выругался и,
используя багор в качестве своеобразного руля, попытался вернуть судно на прежний
курс. Барка пошла медленнее, но сильно раскачивалась на поднятых ею же самой волнах.
Вскоре волнение успокоилось, и уставший перевозчик начал вновь продвигаться вперед.
Однако их преследователи приблизились еще на несколько корпусов.
Весь следующий час Эмилия, пристроившись на краю скамьи, вертелась как на
иголках, поглядывая то назад за корму, то вперед на реку. Следующая крутая
подковообразная излучина появилась перед ними у Гринвича, и шкипер опять начал
клясть всех на свете: убыстрившееся течение мотало барку из стороны в сторону. Небо
окрасилось мягкими розово-желтыми оттенками, и прилив замедлился. Вскоре река
начала оживать, множество лихтеров направлялось к Легал-кис, городским пристаням
чуть ниже Тауэра, а баркасы с миногами и лодки с устрицами спешили к Биллингсгейту.
Среди них скользили и лавировали вереницы шлюпов и полубаркасов, уносимые вниз по
течению на раздутых парусах. Расстояние между двумя соревнующимися лодками
сократилось, но после Шедуэлла вновь увеличилось, поскольку их преследователи
поотстали в Пуле, попав в затор, где суда кружились, как стаи разъяренных птиц.
Через несколько минут, прищурив глаза, Эмилия увидела арки Лондонского моста,
перепоясывающие реку. Обернувшись назад, она вновь заметила показавшийся в поле
зрения весельный катер с навесом. Лодочник, истекая потом, с силой гнал барку, но это
было бесполезно. Когда они наконец поравнялись с битком набитыми причалами перед
таможней, катер преследователей был всего лишь на два корпуса сзади. Агенты кардинала
выползли из-под навеса, и в свете пробудившегося солнца Эмилия разглядела их смуглые
лица и черные как смоль камзолы с золотой окантовкой. У всех троих были кружевные
плоеные воротники, и один из них - затаившийся на носу - сжимал кинжал.
Оглянувшись, Эмилия увидела, что Вилем стоит на коленях на дне барки, держа шкатулку
в руках.
- Слишком поздно... - Вилем вылез из-под навеса и пополз на нос барки, где
попытался поднять сундучок на край борта. - Мы не сможем добраться до Йорк-хауса,
- пробурчал он. - Не сможем добраться даже до Биллингсгейта.
- Нет, не надо!
Обдирая голени, Эмилия перелезла через скамьи и неловко обняла его, положив
руку на шкатулку, но Вилем оттолкнул ее назад. Он поднял груз и вновь наклонился к
планширу, держа сокровище на вытянутых руках.
Эмилия вскочила на ноги, но в этот момент шедший сзади катер ударил по корме их
барки. Она слышала проклятия лодочника: его барка пошла вбок и через мгновение одним
из бортов врезалась в идущий навстречу ялик. Столкновение было очень сильным.
Последним, что Эмилия увидела, падая на палубу, была пара ботинок, исчезнувших за
бортом.
- Вилем!
Барка сильно раскачивалась из стороны в сторону к тому времени, когда Эмилия
умудрилась подняться. Их взяли на абордаж. Еще ничего не видя, она услышала шум
драки. Бедный лодочник яростно отбивался своим багром, но не смог избежать удара
кинжалом, прорезавшего его кожаную куртку и живот. С последним проклятием он упал
на колени и рухнул на корму как раз в то мгновение, когда барка вновь получила удар по
правому борту - от рыболовного смэка, выбитого с курса тем разогнавшимся яликом.
Люди кардинала повалились один на другого и растянулись во весь рост на корме.
Упавший кинжал зазвенел по палубе.
- Эмилия!
Смэк проходил мимо, направляясь вверх по течению под хлопающим парусом,
мачта его дико раскачивалась, а хозяин с трудом сохранял равновесие на корме. Эмилия
перехватила взгляд Вилема - он распростерся на этой раскачивающейся палубе,
запутавшись в сетях, полупогребенный под лавиной серебристой рыбы.
- Эмилия! Прыгай!
Смэк уже двигался быстрее, скользя мимо сбившейся с пути барки, поймав ветер
полусвернутым парусом. Эмилия поспешно шагнула на одну из качающихся банок и
приготовилась к прыжку, когда чья-то рука дернула ее за юбку назад. Но в этот момент
барку протаранила четвертая, и последняя, лодка, гуари с дюжиной пассажиров на борту.
Тут рука исчезла, и она поняла, что летит вперед, к смэку, через пятифутовую полосу
водяных брызг.
Глава 3
Все поля кругом затопила вода. Дождь лил всю ночь напролет и сейчас по-прежнему
продолжал сыпаться с неба на Эппинг-форест, поменяв, правда, свой оттенок с угольночерного
на пепельно-серый: от изобилия небесной влаги рыбные пруды и песчаные
карьеры вышли из берегов. За одну ночь эта лесистая, покрытая мхом местность
превратилась в болото. Центр грозы уже сместился в сторону, но дождь и сильный югозападный
ветер не прекращались. Дубы и буки стояли в воде, словно севшие на мель
корабли; стволы других деревьев, сваленных ураганным ветром или молнией, лежали
поперек идущей из Лондона дороги на самых продуваемых ветрами участках.
В глубине этого леса, около домов егерей и лесников, заботящихся об отстреле
больных и опасных животных, шлепала по лужам Эппинг-роуд четверка лошадей, волоча
за собой по грязевым лужам обтянутую кожей карету. Дело было в начале восьмого утра.
Лошади, пошатываясь от напряжения, с трудом продвигались на север через Эссекс, их
мокрые гривы развевались как знамена, а из-под колес кареты в разные стороны
разлетались огромные комки грязи. Достигнув самого низкого участка дороги, где лужи
были глубже всего, карета остановилась, опасно накренившись на один бок. Кучер,
которому за это утро уже пришлось убирать с дороги три упавших дерева, выкрикивал
проклятия и охаживал конские крупы хлыстом. Лошади силились сдвинуться с места, но
карета осталась неподвижной.
- Что случилось? - Я поднял кожаный клапан и выглянул в окно. Капли,
брызнувшие мне в лицо, казались водяной пылью больших волн.
- Увязли в грязи, - пожаловался кучер, с плеском спрыгнув в дорожную лужу. Его
чавкнувшие сапоги тут же засосало, и он едва не потерял равновесие. Одежда на нем
промокла почти насквозь. - Не беспокойтесь, сэр, - буркнул он себе под нос, натягивая
поглубже шапку. - Я нас мигом вытащу.
Откинувшись назад, я вытащил из кармана овсяную лепешку и кусок темного сыра.
Мы ехали уже больше часа, покинув Лондон еще до рассвета. Как и было обещано,
запряженная четверкой лошадей карета ждала меня на заднем конном дворе "Трех
голубей". Я рассчитывал вновь увидеть Финеаса, но не испытал разочарования,
обнаружив, что в Уэмбиш-парк меня повезет другой кучер, дюжий мужик, который
представился как Нэт Крамп. Он оказался более словоохотливым спутником, чем Финеас,
хотя с таким же скверным характером. В отличие от первого путешествия в ПонтификХолл,
сейчас я сидел у задней стенки кареты и, пережевывая свой завтрак, слушал
издаваемые Крампом проклятия, понукания и удрученные замечания по поводу поганой
погоды.
- Лучше бы мы поехали по другой дороге, - говорил он, засовывая толстую ветвь
под одно из задних колес и пытаясь вытащить его из грязи. Он прикрикнул на лошадей, и
их упряжные ремни натянулись и заскрипели. Карета слегка вздрогнула, колеса с
железными ободами застонали, словно упрямый осел, но сдвинулись всего лишь на пару
дюймов и опять увязли в грязи. Я встревожился, увидев, что вода доходит уже до задней
оси. Крамп и лошади стояли по колено в воде. - Надо было ехать через Пакеридж, -
добавил он, приспосабливаясь к очередному подъему колеса. - Там дорога повыше.
- Через Пакеридж? - Меня слегка потряхивало от дергающихся движений кареты.
По крыше с силой хлестали ветви вяза. - Ну, и почему же мы тогда не поехали тем
путем?
- Так велено, - сердито буркнул он, крякнув от напряжения. - Велено было ехать
здесь, что мне делать-то? - Он помолчал, взглянув в мою сторону. Похоже, ему казалось,
что это я во всем виноват. - Мне велели ехать через этот лес.
- Да? И почему же именно через этот?
Ухватившись за спицу и обод колеса, он начал подпихивать под него ветку насквозь
промокшим сапогом. По его команде коренники натужились рвануть с места, встав почти
на дыбы, но тут же плюхнулись обратно в грязь. На сей раз колеса не сдвинулись даже на
дюйм. Он вновь выругался и пошлепал вперед по грязи.
- Почему? - Он начал расчищать грязь перед колесами концом стека. - Да
потому же, почему мы не взяли карету лорда Марчмонта, вот почему. Дескать, мол, так
безопаснее.
Он невесело усмехнулся, но затем временно прервал свои достаточно долгие и
многотрудные усилия, чтобы пойти и по-хозяйски выбрать подходящую ветвь в
ближайшем леске. Его шляпа упала в воду, и я увидел, что промокшая под дождем копна
его густых, светлых волос облепила голову. Еще раньше, в тусклом свете конного двора,
мне показалась знакомой его физиономия, но, учитывая многочисленные события
последних дней, я решил, что не могу больше доверять своей интуиции. Еще мне
почудилось, что он слегка удивился моей внешности - моим потемневшим волосам и
подстриженной бородке, - предположим, потому, что я не соответствовал описанию. Так
или иначе, он совершенно спокойно пригласил меня в карету.
- Нас не выследят, если мы поедем этой лесной дорогой, - пояснил он, вздыхая и
покрякивая от напряжения. Он нашел новую ветвь, подходящую для рычага, и, притащив
ее к задней части кареты, вновь начал возиться с колесом. Карета раскачивалась вперед и
назад, как лодка во время прилива.
Я поднял кожаный клапан заднего оконца и пристально взглянул на покрытую
сучьями дорожку, что вилась вслед за нами. Вокруг еще царил утренний полумрак. В
сероватой мгле я разглядел за кустами пару ланей, самца и самку: оба настороженно
поглядывали в нашу сторону, готовые в любой момент броситься наутек. Но поблизости
не было заметно никаких признаков человеческой жизни, не было даже браконьеров,
которыми был печально знаменит Эппинг-форест. Из-за сегодняшней ужасной погоды
дорога была пустынна. С тех пор как мы выехали на Эппинг-роуд, нам встретилась только
случайная, направляющаяся в Лондон повозка или фургон, запряженный малорослой
лошадкой.
- Но-но! Давай! Пошли!
Одна из веток хрустнула и сломалась с громким треском, и вдруг наша карета резко
рванулась вперед, едва не сбросив меня на пол. Оконная занавеска приоткрылась, и я
увидел, как колеса, гоня волну, выбираются из лужи на более сухой участок тропы.
Уцепившись за угол кареты, Крамп запрыгнул на козлы. И вот мы снова в пути, снова с
трудом пробираемся к северу сквозь плотные заросли деревьев и завесу дождя. Я
устроился поудобнее, сознавая, что нам предстоит долгая поездка. Мы рассчитывали
добраться до Уэмбиш-парка к середине завтрашнего дня.
Весь остаток утра мы медленно, накручивая милю за милей, ехали дальше.
Совершенно невыспавшийся, я то и дело задремывал: ведь вчера я добрался до Эльзаса
только за полночь и спал урывками, поскольку в "Полумесяце" с наступлением темноты
начинался шум, как на ведьминском шабаше. Всю ночь по лестницам кто-то топал, в
пивной визжали скрипки, танцующие и хохочущие компании шатались взад-вперед по
коридорам. Только за час или два до рассвета все наконец утихомирились, но совсем
скоро меня разбудил стук в дверь и голос одной из горничных, миссис Фокс, сообщил мне
из-за дверной панели, что заказанный мною наемный экипаж уже прибыл.
Поездка в Уэмбиш-парк началась со знакомого предзнаменования. Когда экипаж
прибыл на Чансери-лейн, мне попался на глаза очередной знак, нарисованный мелом на
стене, - один из тех таинственных иероглифов, которые я теперь благодаря моим
герметическим изысканиям держал в памяти; этот символ Марсилио Фичино называл
герметическим крестом. Под ним виднелась также нацарапанная мелом и полустертая
дождем одна-единственная фраза, словно подпись под иллюстрацией: "Мы, незримые
братья Розы и Креста".
Откинувшись на спинку сиденья, я озадаченно размышлял, правильно ли я понял эту
подпись. Может, кто-то просто решил пошутить? Поскольку все это казалось слишком уж
странным, чересчур таинственным, чтобы быть правдой. Разумеется, мне приходилось
слышать о таком тайном обществе, известном как братство розенкрейцеров. Мне
пришлось как-то познакомиться с их странной историей, пролистывая некоторые из моих
трактатов по герметической философии. Меня удивило, что в рассказе Биддульфа они не
упоминаются в числе других тайных протестантских заговорщиков. Несмотря на скудость
информации, я понял, что розенкрейцеры - тайное общество протестантских алхимиков
и мистиков, которые противостояли католической контрреформации в начале нашего
века. Они поддерживали Генриха Наваррского как поборника их веры, а потом, после
убийства Генриха в 1610 году, - курфюрста Фридриха V Пфальцского. Их граффити и
лозунги быстро, как грибы, множились на стенах Гейдельберга и Праги в 1616 и 1617
годах, то есть примерно в то время, когда Фердинанд Штирийский был провозглашен
королем Богемии. Должно быть, розенкрейцеры относились к Фердинанду, воспитаннику
иезуитов, с ужасом и ненавистью, но их лозунги и манифесты, исполненные странного
оптимизма, предсказывали некую реформацию политики и религии во всей империи. И
эти реформы планировалось провести посредством магических знаний, открытых
Марсилио Фичино, первым переводчиком "герметического свода" на латинский язык. С
помощью этой "научной магии", почерпнутой в герметических текстах и Libri de Vita*
[Книга о жизни (лат.).] Фичино, братья розенкрейцеры надеялись превратить подгнившие
и замшелые развалины современной жизни - мир религиозных распрей, войн и гонений
- в некий идеальный мир Золотого века или Утопию примерно тем же путем, каким они
надеялись получить золото из угля и глины в своих лабораториях.
На мой взгляд, их жажда реформации вполне понятна. Что видели розенкрейцеры,
оглядываясь назад на последние столетия европейской истории, как не залитые кровью
протестантов массовые расправы судов инквизиции? Резню гугенотов в Париже во время
праздника Святого Варфоломея, костры в Смитфилде и Оксфорде во время правления
королевы Марии. Внушали ужас и испанская инквизиция, и суды Святой палаты, не
говоря уж о войнах с испанцами в Нидерландах, где расстался с жизнью Филип Сидни.
Они видели лютеранских пасторов, изгнанных из Штирии, и сожженные на кострах
протестантские книги в городе Граце, из которого изгнали Кеплера. Коперника запугали и
заставили замолчать, а в 1616 году Галилея вызвали в Рим на допрос к Роберту
Беллармину, одному из кардиналов инквизиции, который в Кампо-де Фьоре отправил на
костер герметического философа Джордано Бруно. Томмазо Кампанеллу измучили
пытками и бросили в неаполитанскую тюрьму. Вильгельм Молчаливый погиб от руки
наемного убийцы, подосланного испанцами, а Генриха IV заколол на Новом мосту
фанатичный католик Равальяк.
Однако в итоге и сами розенкрейцеры присоединились к этой трагической литании.
Им не удалось найти философский камень и построить светлое общество Золотого века,
поскольку в 1620 году короля Фридриха и богемских протестантов разгромили войска
Католической лиги. Несомненно, большинство "братьев Розы и Креста" были суеверными
шарлатанами и глупыми идеалистами, но я испытывал жалость к этим людям, ведь они
хотели с помощью своих книг, химических препаратов и невнятных магических заговоров
отвратить ту опасность, которую, по их понятиям, представляли пороки
контрреформации, пороки Испании и Габсбургов, а вместо этого их самих поглотили
трагические события Тридцатилетней войны.
Но сегодня утром, пока карету потряхивало по Чансери-лейн, мне пришла в голову
еще одна мысль в связи с деяниями розенкрейцеров. Я осознал, что их манифесты
появились в Праге примерно в то самое время, когда и флот Рэли - финансируемый
другой организацией ревностных протестантов - отплыл в Гвиану. Ну конечно же -
самый знаменитый розенкрейцерский трактат "Химическая женитьба Христиана
Розенкрейца", экземпляр которого я нашел на своих полках, был опубликован в
Страсбурге в 1616 году и в том же году Рэли выпустили из Кровавой башни! И мне вновь
подумалось, не являлся ли сэр Амброз с его герметическим текстом своеобразным
связующим звеном между двумя этими обреченными на провал авантюрами: во-первых,
гвианским путешествием Рэли, и во-вторых, интригами Фридриха в Богемии? На сей счет
у меня не было сведений; но на днях, пролистывая экземпляр "Химической женитьбы", я
заметил в нем нечто более интересное, чем год издания, поскольку и на полях его страниц,
и на титульном листе были отпечатаны крошечные символы Меркурия, точные копии тех
рисунков, что постоянно встречались мне на стенах в Лондоне.
Но вот наша карета достигла Бишопсгейта, где со скрипом открывшиеся ворота
пропускали стаю гусей, ведомых на рынок на убой. Я опустил оконную занавеску и
прикрыл глаза, но поскольку скрип кареты не давал мне уснуть, я осознал, что думаю о
бесчисленных алхимических трудах, хранившихся в Понтифик-Холле наряду с хорошо
оборудованной лабораторией, и о том, не был ли отец Алетии, ярый протестант, членом
братства розенкрейцеров. Но в этот момент в мои мысли ворвалось ликующее гусиное
гоготание - шумливый гомон созданий, не ведающих о той участи, что уготована им в
ближайшем будущем.
- Голодны, сэр?
- М-м-м-м?.. - Этот резкий окрик выдернул меня из дремоты, и несколько
мгновений я испуганно приходил в себя, не в силах пошевелиться или отвечать.
- Мы будем останавливаться на обед, сэр?
Я потянулся и, смущенно моргая, выглянул в окно, чувствуя себя не в своей тарелке,
как всегда, когда мне приходилось выезжать из города на природу. Равнинный пейзаж
медленно уплывал вдаль вместе с полями и редкими посадками, полузатопленными
водой. Завеса дождя все не ослабевала, и его крупные капли по-прежнему барабанили по
кожаной крыше.
- Далеко ли еще до Кембриджа?
- Около часа, - ответил Крамп.
- Нет. - Я откинулся обратно на спинку сиденья. - Езжай дальше.
На самом деле до Кембриджа мы добирались два часа с лишним, но к тому времени
дождь прекратился и ветер наконец разогнал тучи. Впечатляющий закат часом раньше
окрасил бледно-розовой палитрой отару овец, бредущую по известняковой равнине.
Влажный ветер взметнул мои волосы, когда я высунул голову в окно и заметил, что за
нами на некотором расстоянии едет забрызганная грязью карета, запряженная четверкой
лошадей; а за ней - всадник на какой-то понурой чалой лошади. Но в тот момент я не
обратил на них особого внимания. По мере нашего приближения к Кембриджу на дороге
появилось много разнообразных экипажей, всадников на лошадях, почтовых карет,
направляющихся в Лондон или Колчестер. Я откинулся на спинку сиденья и закрыл глаза.
Мы собирались переночевать в Кембридже и с рассветом отправиться дальше в
Уэмбиш-парк. С этой целью он предложил постоялый двор под названием "Приют
переплетчика", находившийся, по его словам, на берегу реки около колледжа Магдалины.
Я охотно согласился. До сих пор Крамп проявлял себя как на редкость сведущий
путешественник.
Но именно с этого момента наше путешествие превратилось в беспорядочное
мытарство. Возможно, виновата была подступающая темнота, или усталость Крампа, или
узкие улицы с рядами нависающих домов. А может, виноваты были нерадивые почтовые
лошади, которые останавливались перед каждыми воротами или неосвещенным
переулком и беспокойно закусывали удила. Но какова бы ни была причина, -
самоуверенность, с которой Крамп пробирался через Эппинг-форест и преодолел более
пятидесяти миль размытой после грозы дороги, сейчас, похоже, покинула его. И
следующие три четверти часа мы плутали по узким улочкам - едва ли шире размаха рук,
- минуя колледж за колледжем, постоялый двор за постоялым двором, кружа по
собственным следам, прищуриваясь и вытягивая шеи, блуждали в темноте по мостовым и
мостам, но нас вечно останавливали либо канавы либо тупики, и мы никак не могли
доехать ни до колледжа Магдалины, ни до "Приюта переплетчика". Поэтому Крамп, не
выдержав, предложил мне сесть рядом с ним на козлы: я буду высматривать гостиницу, а
он - следить за дорогой.
Места на козлах было совсем мало, наши ноги едва разместились на подножке, и мы
довольно долго сидели плечом к плечу, кружа по улицам. Он хранил молчание и
напряженно вглядывался в бегущую впереди дорогу, а я, крутясь туда-сюда, высматривал
вывески и в то же время присматривался к своему соседу. Здоровый как бык мужчина с
бледными глазами, светлыми волосами и носом пьяницы, изрытым ямками, как
померанец. Я встречал его прежде - теперь я убедился в этом, - но не мог вспомнить,
где именно. Может быть, среди рабочих Понтифик-Холла, прикидывал я, или среди
потягивающих кофе завсегдатаев "Золотого рога"?
На миг смутное воспоминание забрезжило и поднялось над горизонтом моей памяти,
но тут карета въехала в какую-то колдобину и мне пришлось ухватиться за края сиденья,
чтобы не вылететь на дорогу. В это мгновение я почувствовал вдруг, как что-то уткнулось
мне в бок, посмотрел вниз - и увидел за поясом у Крампа рукоятку пистолета. Подняв
глаза, я встревожился, увидев на его обветренном, прорезанном глубокими морщинами
лице нечто новое - какой-то беспокойный, даже испуганный взгляд.
- Может, мы остановимся здесь? - спросил я, показывая на стоявшую поблизости
гостиницу, чей нечищеный конный двор можно было учуять даже с такого расстояния.
Мы уже дважды проезжали мимо этой вывески. - Выглядит вполне прилично. Какая
разница? Все они одним миром мазаны, эти гостиницы.
- Держите-ка лучше рот закрытым, а глаза открытыми, - прорычал он, яростно
работая челюстями и сильно тряхнув поводьями. - А то еще провороните то, что надо.
"Святой Георгий и дракон" проплыли мимо, как и "Посох пастыря", "Баранья
лопатка", "Вязанка хвороста", "Веселый лев", "Кожаный бурдюк", "Свинья с
поросятами" и еще по меньшей мере полдюжины других гостиниц и таверн, решительно
отвергнутых Крампом. Я уж было решил, что могу спрыгнуть на дорогу и пойти пешком
- вместе с Крампом или без него - в любой из постоялых дворов. Но едва я поднялся с
козел и, встав поустойчивее, приготовился перепрыгнуть через колесо на подножку, как
сразу вдруг увидел этот "Приют переплетчика", бледную громадину с мерцающими
окнами и крутой крышей, устремленной в небо как зиккурат. Она стояла за рекой, прямо
напротив нас, на другой стороне узкого моста, на который Крамп направил лошадей.
- Вон он, - сообщил я ему. Теперь я услышал привычное говорливое журчание
воды: река Кем старательно пропихивалась в узкие ворота между опорами моста. -
Видите? "Приют переплетчика".
Но Крамп ничего не ответил. Стиснув зубы, он вновь оглянулся через одно из его
могучих плечей, тряхнул поводьями, и лошади резвой рысью понеслись вперед.
Возможно, он не расслышал моих слов из-за гула воды. Я показал рукой на здание и хотел
дернуть его за руку - мы уже были в конце моста и на такой скорости явно промчались
бы мимо нашей гостиницы, - но мои пальцы наткнулись на что-то твердое и холодное.
Опустив глаза, я увидел, что в правой руке он сжимает пистолет.
- Но, но! Пошли! Но!
Лошади помчались через мост так быстро, что я едва не слетел с сиденья.
Выпрямившись, я услышал ругательства Крампа и, повернув голову, заметил, что мы уже
не одни. С противоположной стороны, преграждая нам путь, приближалась заляпанная
грязью карета, запряженная четверкой лошадей, а маячившая впереди нее понурая чалая
кобыла с всадником решительно двигалась на нас.
Я в смятении повернулся к Крампу. Он скривился, вновь выругавшись, поднял
пистолет и направил его на приподнявшегося в стременах человека. Лошадь повернула в
сторону каменного парапета, когда его оружие выстрелило и яркая вспышка искр обожгла
мне левую щеку. Перепуганные звуком выстрела, наши лошади рванули вперед, а за
ними, дико раскачиваясь, неслась карета. Я вцепился в край сиденья, пока Крамп неловко
возился с поводьями, одновременно перезаряжая свой пистолет. Через несколько
мгновений другая карета должна была поравняться с нами.
- Да помогите же мне, бога ради! - Крамп совал мне пистолет и патрон. Ступица
одного колеса прошкрябала по парапету, карета сильно накренилась на один бок, и наши
головы сошлись вместе. - Они же убьют нас!
Но я не взял пистолет, и он с лязгом упал на мост за нами. И когда карета
выровнялась, я сместился в сторону и, развернувшись на сиденье, неловко поднялся на
раскачивающуюся крышу кареты, где скорчился на мгновенье, держась за край. Затем, не
обращая внимания на крики Крампа и не оглядываясь назад, я перепрыгнул через перила
прямо в шумный, стремительный поток полноводного после дождя Кема. С плеском
войдя в воду и скрывшись под ней, я проплыл через среднюю арку вниз по течению мимо
"Приюта переплетчика", и мне слышался не грохот речной воды, а отзвук Крамповых
деревянных челюстей, щелкнувших, как погремушка.
Потому что теперь наконец-то я вспомнил, где видел его прежде. Но долгое время,
пока поток тащил меня вниз по течению, я не мог ни о чем думать, потому что весь мир
вдруг погрузился во мрак и безмолвие.
От моста Магдалины река Кем течет на северо-восток к Айл-оф-Или, в нескольких
милях ниже которого, на краю торфяных болот, она пересекается с древними римскими
осушительными каналами, чьи воды впадают в Большой Уз и затем устремляются на
север, в сторону моря, где миль через тридцать вливаются в залив Уош, простирающийся
до пустынного горизонта. Из-за вчерашнего ливня болота стали еще более топкими, чем
обычно, а течение реки в тот вечер б
...Закладка в соц.сетях
