Жанр: Триллер
Экслибрис
...ерхолазов, схватившись одной рукой за фокмачту,
другой указывал назад: - Смотрите! Там корабль!
Квилтер прищурил глаза от ветра: по правому борту со стороны кормы появилось
судно со сломанными бушпритом и фок-мачтой, остальные мачты стояли голые или
опутанные обрывками парусов. Потеряв управление, он дрейфовал, его корпус глубоко
погрузился в воду, а один из реев вращался, точно крылья ветряной мельницы.
Прищурившись, Квилтер смог разглядеть несколько человек на шканцах, другая группа
людей пыталась спустить один из баркасов на море, уже заливающее шкафут. Даже с
такого расстояния он смог прочитать название, написанное на носу корабля: "Звезда
Любека". Чуть позже он заметил на шканцах три фигуры в черном. Сквозь туман они
выглядели как тени.
Но вдруг они исчезли из виду, поскольку в этот момент "Беллерофонт" наскочил на
подводный хребет Маргит-Хука и его корпус начал разваливаться на части. Киль
протащило по скале примерно до середины, трещали шпангоуты, ломались мачты, и
наконец с последним сотрясающим ударом судно застыло, зарывшись бушпритом и
форштевнем в обнажившуюся гальку. "Беллерофонт" завалился на правый борт, его
бушприт сломался, доски обшивки гнулись и трещали, их нагели, как пробки, с треском
вылетали из пазов. Спустя пару секунд взбаламученная вода обрушилась на разбитые в
щепу палубы и серые челюсти моря сомкнулись над капитаном Квилтером и его
командой.
Глава 11
Когда я вновь прибыл на Ситинг-лейн, здание Морского ведомства уже накрыло
своей огромной тенью церковь Святого Олава. В дневном свете это здание казалось еще
более мощным, напоминая гигантский фрегат, севший на мель в центре Лондона. Это
впечатление усилилось, когда я миновал домик привратника и вошел в только что
открытые массивные дубовые двери. Множество служащих и посыльных металось по
деревянному полу, точно палубные матросы, готовящиеся к шторму, а через открытую
дверь большого кабинета я увидел двух или трех капитанов, совещавшихся над картой,
углы которой были прижаты к столу сделанными в виде якорей пресс-папье. Их красивые,
загорелые под тропическим солнцем лица напомнили мне, что пока я просиживаю штаны
в своем магазине, другие люди бороздят моря и океаны, исследуя новые земли и проходя
по неизведанным и таинственным рекам. Я почувствовал себя здесь безнадежно
неуместным.
Со времени погрома в моем магазине прошло два дня. К середине вчерашнего дня
"Редкая Книга" приняла свой обычный, или почти обычный, вид. Судя по моему опыту,
нет таких повреждений, которые нельзя было бы исправить с помощью фальцевальной
косточки (кисточки), пробойников и сшивального станка. Столяр починил зеленую дверь
и навесил ее обратно на петли, а слесарь заменил замок на новый, даже более надежный.
Тот же столяр сделал и установил пять новых ореховых полок, и я незамедлительно
заполнил их рядами книг. Мы с Монком убрали остатки книг с пола и занялись
реставрацией тех, что пострадали сильнее всего. Я рассчитал, что еще день, самое
большее два - и мы сможем возобновить торговлю.
Нынешним утром я оставил магазин на попечение Монка и вернулся на Ситинглейн,
не для того, чтобы незаметно пройти на кладбище Святого Олава, а чтобы навести
справки в Морском ведомстве, которое казалось самым подходящим местом для
выяснения подробностей о путешествии сэра Амброза в Гвианскую империю. Я решил,
что смогу побольше узнать о моих таинственных противниках - возможно, даже о Генри
Монбоддо, - если побольше узнаю о сэре Амброзе. Была надежда, что сохранился
судовой журнал "Филипа Сидни", а возможно, и собрание морских карт с курсом его
следования или какие-то другие памятные вещицы. Мне также подумалось, что неплохо
было бы раздобыть экземпляр доклада лорд-канцлера по поводу злополучной экспедиции
Рэли 1617-1618 годов.
Но два часа, проведенные в министерстве, пропали впустую. Я все так же сидел в
ожидании на скамье, когда колокола Святого Олава пробили сначала девять, а потом и
десять часов. Капитаны в парчовых камзолах входили и выходили, держа под мышками
свернутые в рулон карты. Делопроизводители и писари сновали взад-вперед, скрипя
половицами, или склонялись над столами, энергично помахивая перьями. Ни один из них
не признался, что слышал о капитане по имени сэр Амброз Плессингтон; не могли они
также вспомнить ни о судовом журнале, ни о докладе канцлера. Один из этих человечков
посоветовал обратиться в старое здание министерства на Минсинг-лейн, а другой ляпнул
про Тауэр, где, по его словам, хранились какие-то документы расследований лордканцлера.
Третий пояснил, что в министерстве нынче неразбериха, поскольку бывших
служащих Кромвеля уволили, а новые, назначенные королем, вряд ли смогут сейчас
отыскать дела сорокалетней давности: они и собственные столы не всегда сразу находят.
После полудня я вышел из министерства, решив, что настало время разузнать о сэре
Амброзе где-нибудь в другом месте. Путь мой лежал к Причальной башне, у причалов
уже собралось множество лихтеров и полубаркасов, точно стадо послушных домашних
животных. Минут десять я бродил взад и вперед по набережной, налетая на докеров с их
гулкими бочками и тихо ругаясь себе под нос, но наконец нашел пустую лодку и забрался
в нее.
Сейчас, во время прилива, нам потребовалось почти тридцать минут, чтобы
добраться до Уоппинга. Это селение находилось примерно в миле ниже по течению
Темзы от Причальной башни и насчитывало всего лишь пару улочек, застроенных
свайными домами, которые нависали над берегами Пула. Из моей верхней комнаты я
порой видел эти дровяные склады и шпиль колокольни, но никогда не бывал в этом
местечке раньше. Сегодня, однако, мне хотелось найти здесь одного старика, Генри
Биддульфа, который прожил в Уоппинге добрую половину своих семидесяти лет. Он
служил делопроизводителем по морским делам до 1642 года, когда большинство кораблей
флота переметнулось на сторону Кромвеля, а Биддульф, хранивший верность королю
Карлу, потерял работу. С тех пор он занялся составлением истории военно-морского
флота начиная со времен Генриха VIII - колоссальная работа, учитывая, что, написав за
восемнадцать лет три тома, он еще не добрался до 1588 года, до "Непобедимой армады".
Книги его продавались тоже не слишком ходко, хотя я почтительно хранил у себя все три
тома: ведь за эти годы Биддульф стал одним из моих лучших покупателей. Он заглядывал
в "Редкую Книгу" по нескольку раз в месяц, и я разыскал для него множество разных
книг. По моим подозрениям, он знал о кораблях так же много, как я знаю о книгах, и
теперь я, в свою очередь, надеялся получить от него нужные сведения.
Капитан Биддульф (так называли его соседи), похоже, был знаменитой личностью в
Уоппинге, хотя его жилище, к которому я направился от единственной таверны,
выглядело весьма скромно: крошечный деревянный домишко с проваливающейся
крышей, окруженный неухоженным садиком. Два фасадных окна смотрели на реку, два
задних - на дровяной склад, из которого доносились оглушительный стук молотков и
визг пил. Но этот шум явно не мешал Биддульфу, упорно корпевшему над четвертым
томом, когда я постучал в его дверь концом моей терновой палки. Он тотчас узнал меня и
сразу пригласил в дом.
Мне всегда нравился Биддульф. Живенький старичок с веселыми голубыми глазами
и монашеской каймой белых волос, которые топорщились над его ушами, как перистые
рожки у филина. Обозрев хаос его кабинета, я с удовольствием осознал, что мы с ним
одного поля ягоды. Все свои деньги он, видимо, тратил либо на книги, либо на полки для
их размещения. По правде сказать, сафьяновые переплеты большинства книг выглядели
куда наряднее, чем их владелец, который обходился парой потертых бриджей да рваной
кожаной курткой. До сих пор мы с ним виделись только в "Редкой Книге", в привычном
мне окружении, и поэтому мне было странно видеть его в другом месте - здесь, в его
собственном гнездышке с пожелтевшими гравюрами кораблей, развешанными на стенах.
Наблюдая, как рыжий кот пролезает через окно и устраивается на коленях своего хозяина,
я с уколом печали размышлял о том, как мало мне знакомы даже мои самые верные
покупатели.
После того как он приготовил небольшое угощение - ломтики угря, обжаренного в
сухарях на решетке, мы удалились в его кабинет, где он настоятельно рекомендовал мне
отпробовать новый напиток под названием "ромбольон", или, коротко говоря, "ром".
Похоже, эта адская жидкость была создана для обжигания глоток и затуманивания мозгов.
- Вдвое крепче бренди, - посмеиваясь, сообщил он, заметив мою гримасу. -
Моряки из Вест-Индии называют его адским зельем. Его гонят из мелассы, черной патоки.
Один мой знакомый капитан контрабандой провозит для меня лишний бочонок с Ямайки.
Он останавливается в Уоппинге перед заходом в городской порт, - Старик вновь
хихикнул, но затем взгляд его голубых глаз сделался серьезным и заинтересованным. -
Но ведь вы, господин Инчболд, заехали ко мне в Уоппинг не для того, чтобы отведать
рома.
- Нет, конечно, - пробормотал я, пытаясь восстановить дыхание, которое этот
напиток вышиб из моей груди, - Нет, господин Биддульф, я заехал, чтобы расспросить
вас об одном корабле.
- О корабле? - Он выглядел удивленным. - Ну-ну. И какой же корабль вас
заинтересовал?
Ни название "Филип Сидни", ни имя его капитана сначала ничего не сказали
Биддульфу. Я стал пояснять, что, по моим сведениям, этот корабль участвовал в
последней экспедиции Рэли, но мой приятель продолжал сощурившись разглядывать
темно-фиолетовые балки на потолке, тихо бубня при этом: "Плессингтон, Плессингтон",
- словно повторял некое заклинание. Спустя мгновение он хлопнул в ладоши, напугав
рыжего кота.
- Да, да, да... теперь я вспомнил. Точно, точно. Капитан Плессингтон! Как же я мог
забыть? - За щекой у него был кусок жевательного табака, и сейчас, сделав паузу, он
выпустил струю сока в стоявшую под ногами плевательницу. - Просто в данное время я
живу в другом столетии, - сказал он, указывая на свой маленький рабочий стол, на
котором среди множества томов я заметил книгу Фазби "Подлинный доклад о крушении
"Непобедимой армады"". Итак, понял я, он добрался-таки до решающих событий 1588
года. - Я провел столько времени в эпохе королевы Елизаветы, что порой мой
утомленный старый мозг не сразу включается в современную жизнь. Но капитан
Плессингтон... да-да, я помню его корабль. - Он энергично закивал головой. - Я
действительно его помню, господин Инчболд. Отлично помню. - И вдруг он прекратил
кивать, и его веселые голубые глаза вновь с интересом прищурились. - Что же вы
желаете знать о его корабле?
- Все, что вы сможете рассказать мне, - сказал я, пожав плечами. - Насколько
мне известно, в тысяча шестьсот шестнадцатом году Плессингтон получил патент на его
строительство. Я интересуюсь его путешествием, если таковое вообще имело место.
- О, оно имело место, господин Инчболд, - вновь закивал Биддульф, поглаживая
кота, разлегшегося на его коленях. - И вам повезло, поскольку я могу рассказать вам об
этом патенте. И еще о многом другом, если пожелаете. Видите ли, в то время я служил в
министерстве помощником делопроизводителя, и через мои руки проходили
всевозможные контракты и денежные документы на "Филипа Сидни". - Он
многозначительно взглянул на меня, приподняв седую бровь. - И они поведали мне
странную историю, господин Инчболд.
На мгновение шум горе-лесорубов на лесопилке вроде бы затих, и я услышал плеск
волн по сваям дома.
- Что же странного там могло быть? - спросил я как можно небрежнее, вертя в
руках свою чарку.
- Ну, в общем-то, господин Инчболд, вся эта экспедиция была странной. И я не
сомневаюсь, что вам это известно. Но прошу вас о снисхождении... - Он вновь устремил
взгляд на потолочные балки, задумчиво пережевывая внушительную порцию табака. -
Старикам приходится вспоминать события постепенно. В старческой памяти все так легко
перепутывается.
- Конечно, пожалуйста, не спешите, господин Биддульф. - Разволновавшись, я
чувствовал, как сильно и медленно бьется жилка у меня на шее. Я откинулся на спинку
кресла и сделал еще один обжигающий глоток ромбольона.
Но старый мозг Биддульфа был остер, как всегда, и обстоятельного рассказа долго
ждать не пришлось.
- Этот патент выдали, насколько я помню, летом шестнадцатого года, - сообщил
он после недолгих размышлений, по-прежнему изучая потрескавшиеся балки. - Сразу
после того, как Рэли освободили из Тауэра. А вскоре началось строительство этого
корабля. Его строили на верфи Вулиджа, где сооружались все наши прекрасные военные
суда. Для Генриха Восьмого там построили "Гарри Грейс а Дью" и "Роял Суверен" для
короля Карла. Упокой, Господи, его душу, - добавил он после короткой паузы.
- А "Филип Сидни"?.. - намекнул я, когда очередное задумчивое молчание
грозило затянуться.
- Ах да. "Филип Сидни". Его строили под руководством главного
кораблестроителя, Финеаса Петта. Работенка не из легких, даже для такого мастера, как
Петт. Водоизмещение шестьсот тонн, и более сотни пушек на палубах. Он был даже
больше, чем "Дестини", его тоже строили в Вулидже. Добрых восемь месяцев прошло с
того дня, как упряжка лошадей притащила на место строительства бревна для его киля, и
до того вечера, когда "Сидни" соскользнул со слипа в вешние воды. Я был в тот вечер на
верфи. Сам принц Карл оказал честь, посетив церемонию и выпив кубок вина. Тогда он
был еще почти что мальчиком. "Благослови Бог сие судно и всех, кто отправится на нем в
плавание..." Ну, вот вам и шуточка, разве нет? - загадочно проворчал он. - Учитывая
все, что случилось. Я, помню, удивлялся: как это "Сидни" вообще умудрились достроить.
- Из-за размеров?
- Не только. Вы понимаете, никто в нашем министерстве не ожидал, что его
строительство когда-нибудь закончится. Вся затея с экспедицией Рэли с самого начала
выглядела какой-то глупой причудой. Сэр Уолтер любил прихвастнуть, все это знали.
Сначала он задумал основать колонии в болотах Виргинии. Потом провел чертову
дюжину лет в Тауэре, вынашивая безумные планы об открытии золотых месторождений в
джунглях Гвианы. Чистое безумие, доложу я вам. В итоге гофмейстер Монетного двора
взял пробы полевого шпата, доставленного на "Лайенс Уэлпе"*... [Lion's Whelp (англ.) -
молодой лев или детеныш льва.]
- Простите, - прервал его я, - "Лайенс Уэлп"?.. Звучит очень знакомо.
Биддульф кивнул на одну из гравюр с кораблями, висевших на стене над его столом.
- Вон он, корабль, на котором Рэли совершил первое путешествие в Гвиану.
- Ах... да. - Я вспомнил сочинение Рэли "Открытие обширной, богатой и
прекрасной Гвианской империи... совершенное в 1595 г." - тонкая книга, имевшаяся на
моих полках, и ее название я также видел в списке книг, пропавших, по словам Алетии, из
Понтифик-Холла. Одна из тех, что пропала вместе с "Лабиринтом мира". - Конечно же.
- Так вот, скажу я вам, что в белом шпате, доставленном из Гвианы в тысяча
пятьсот девяносто пятом году, содержалось всего лишь двадцать унций золота на тонну
руды. Смехотворно мало, едва ли ради этого стоило копать шахту в Англии, не говоря уж
о том, чтобы ездить за тысячи миль и плутать в гвианских джунглях. Кроме того, как
известно, никто, даже испанцы, еще не составил достоверную карту реки Ориноко, хотя
их лучшие специалисты из Школы навигации и картографии в Севилье десятки лет
продирались через эти гвианские заросли. А что касаемо золотых месторождений, то
испанцы тут полагались только на слова нескольких замученных дикарей, но ведь каждый
знает, что жертва готова сказать своему мучителю все то, что его воображение пожелает
услышать. - Умолкнув на мгновение, он вновь воспользовался плевательницей. - Хотя
главным виновником был испанский посол.
- Гондомар, - пробормотал я.
- Точно. Все знали, что король Яков находился под его влиянием. Гондомар вертел
им еще почище Бекингема - конечно, в те дни его величали просто сэр Джордж Вильерс.
И поговаривали, что Гондомар в ярости оттого, что Рэли получил эту жалованную
грамоту. Видите ли, он ставил Рэли на одну доску с пиратами типа Дрейка. А вскоре
также поползли слухи, что Вильерс больше не испытывает особого восторга от этой
опасной затеи. Вот почему все восемь месяцев мы ждали, что плотники Петта не сегодня
завтра побросают свои инструменты или, проснувшись однажды утром, мы узнаем, что
"Сидни" сгорел дотла на своих киль-блоках.
Порыв ветра наполнил комнату неприятным, солоноватым запахом прилива. Я
заметил пролетевшую мимо открытого окна серебристую чайку и покачивающуюся мачту
полубаркаса, медленно поднимавшегося вверх по течению. Биддульф впал в молчание, и
молотки на дровяном складе, казалось, застучали с небывалой силой.
- Но ничего подобного не произошло, - опять подначил его я. - Корабль
отправился в плавание.
- Именно так. - Биддульф переместил табачную жвачку за другую щеку и пожал
плечами. - Алчность заглушила и страх, и здравый смысл, как обычно и бывает. Деньги
на снаряжение этого корабля и для найма команды уже собрали благодаря вкладчикам
Королевской биржи - то есть теперь страх и здравый смысл обанкротили бы половину
Лондона. И вот в июне семнадцатого года "Сидни" вышел из Лондона для воссоединения
с остальными кораблями экспедиции в Плимуте. Его отплытие мне тоже удалось увидеть.
Я глядел, как он поднял якоря и пошел вниз по Темзе от Вулиджа. Я видел также, что на
доске с названием судна золотыми буквами написано "Филип Сидни", - задумчиво
сказал он и добавил: - Странное название для корабля, не так ли? В честь какого-то
поэта.
- М-да, - откликнулся я. - И правда странный выбор. - Мне уже приходило в
голову, что, может быть, существует связь между этим кораблем и одной из книг по
герметической философии, с которой я стирал пыль пару дней назад, - Spaccio della
bestia triofante* [Изгнание торжествующего зверя (итал.).] Джордано Бруно,
эзотерическое сочинение, восхваляющее религию древних египтян. Бруно посвятил свой
трактат господину Филипу Сидни, который был не только поэтом и придворным, но
также солдатом, погибшим, сражаясь с испанцами в Нидерландах.
- Как я и сказал, я видел, как это судно отправляется в свое первое плавание, -
продолжал Биддульф. - Но понимал, что вижу его в последний раз. Я даже знал, что
"Сидни" никогда уже не вернется в Лондон.
- Из-за Гондомара? - Кажется, я знал эту часть истории. Когда Рэли отчалил из
Плимута, флотилия испанских военных судов, судя по слухам, должна была выйти из ЛаКоруньи.
- Поговаривали, что испанцы пытались перехватить наши корабли.
- Нет, там было нечто большее. - Он поерзал на своем маленьком стуле,
волосяная набивка которого прорвалась наружу. - В то время мне по службе
приходилось просматривать контракты, связанные с этим кораблем. Через мои руки
проходила документация на все корабли, а не только то, что касалось снаряжения и
продовольственного обеспечения "Сидни". Я тогда отвечал за подготовку всех
контрактов и писем, входящих и выходящих из министерства, за их подписание и
отправку. В таких документах в основном описывались закупки товаров и леса, снастей и
парусов и так далее. Флотилия кораблей, сами понимаете, - это все равно что стадо
гигантских прожорливых хищников. Их надо обеспечить запасами воды и
продовольствием, затем вымыть и начистить, как премированную скаковую лошадь, а
потом они украшаются парусами, точно аристократки в галантерейных лавках или у
портних. Я также проверял все чертежи и модели, сделанные судостроителями, -
подытожил он, - наряду с контрактами на проведение работ.
- И что же вы поняли из контрактов на "Филипа Сидни"?
Его лицо оставалось бесстрастным.
- Я понял, что его капитан не собирается блуждать по притокам Ориноко.
Понимаете, господин Инчболд, судно капитана Плессингтона вовсе не было похоже на
остальные в этой флотилии.
Я почувствовал, как моя голова начинает пухнуть. Этот ромбольон и стук молотков
вызывали ужасную головную боль.
- В каком смысле не было похоже?
- "Сидни" был первоклассным кораблем, - пояснил он. - То есть на нем могли
установить более сотни пушек. "Дестини" была рассчитана только на тридцать шесть. Да,
и с такой тяжелой артиллерией "Сидни", естественно, нуждался в глубокой осадке, как
большинство наших первоклассных судов. Потому-то наши военные суда и лучше
голландских, - добавил он, понизив голос, словно боялся, что голландские шпионы
околачиваются рядом с его развалюхой. - И потому-то Кромвелю удалось наголову
разбить голландцев в пятьдесят четвертом. Они вынуждены строить свои военные суда с
небольшой осадкой, чтобы те могли пройти в их собственные прибрежные воды, а
поскольку у них была небольшая осадка, то они не могли позволить себе такое количество
пушек, как мы. Следовательно, мы имели значительно превосходящую огневую мощь.
Один наш линкор с парой тридцатидвухфунтовых пушек легко мог бы разогнать весь
флот. Испанцы со своими фрегатами, однако... впрочем, это уже совсем другая история,
- с сожалением добавил он.
- Но осадка "Филипа Сидни", - вновь попытался я направить его в нужное русло,
- была глубокой?
- Вот именно - глубокой. Это был прекрасный корабль для сражения, но
непригодный для исследования рек в Гвиане. С такой глубокой осадкой ему ни за что не
удалось бы пройти по Ориноко. Видите ли, господин Инчболд, была еще одна странность
во всем этом деле. Я спрашивал себя: почему флотилия Рэли вышла из Англии с таким
расчетом, чтобы прибыть в Гвиану в декабре или январе, когда навигация там сложней
всего. Чтобы пройти в глубь материка по Ориноко, нужны лодки, погружающиеся в воду
лишь на пять или шесть футов, причем местами это можно сделать только во время
прилива, даже в дельте. Даже в сезон дождей. А ведь январь...
- Да, - кивнул я, - сезон засухи. - Я попытался осмыслить новые сведения. -
Но что, если эти пушки предназначались просто для защиты? И что, если "Филип Сидни"
вовсе не собирался в первую очередь исследовать эту реку? Что, если корабль думали
поставить на якорь у побережья? Сэр Амброз легко мог отправиться вверх по течению в
шлюпе или другой небольшой лодке.
- Вполне справедливо, - Биддульф пожал плечами и помолчал, сплюнув
очередную порцию табачной слюны с быстротой гренландского кита, выпускающего
фонтан воды. - И на корме, его корабля, конечно, такой шлюп имелся. Но зато у него не
было многого другого. Понимаете, другие корабли были гружены кроме бочек с водой и
солониной всевозможным изыскательским оборудованием. Киркомотыгами, лопатами,
носилками, тачками и запасами ртути. Эти счета и контракты скапливались на моем столе.
А вдобавок к ним - договоры с солдатами и членами команды, по большей части, надо
сказать, негодяями, от которых так и несло то ли тюрьмой, то ли публичным домом,
поскольку лучшие моряки Лондона и Плимута отказались участвовать в этой безумной
затее.
- Но "Филип Сидни"?..
Итак, вот что казалось самым странным. По словам Биддульфа, "Филип Сидни" не
взял на борт никакого исследовательского оборудования, никаких землекопных
инструментов - ничего в таком роде. В министерство не поступило никаких документов
на сей счет. Никаких скрепленных печатями договоров, прошедших через руки
помощника делопроизводителя. Только солдаты и оружие, причем оружие закупалось, а
солдаты нанимались, как показалось молодому Биддульфу, под строжайшим секретом.
Заказывали для "Сидни" и другие вещи - пачки бумаги, столы и приборы, - хотя он не
мог толком сказать, для чего точно. Он отговорился тем, что не разбирается в подобных
делах. Но при строительстве и снаряжении "Филипа Сидни" использовались
всевозможные сложные чертежи и таблицы для математических вычислений.
Знаменательно для тех времен, добавил он. Где-то в министерстве хранилась книга под
длиннющим названием "Секретные изобретения, полезные и необходимые в сии дни для
защиты сего острова и противостояния чужестранцам, врагам истинной Господней веры и
религии". Его автором, сообщил он, был один шотландец, Джон Нейпир.
- Едва ли вы, мистер Инчболд, найдете эту книгу на ваших полках или в любом
другом подобном магазине - именно поэтому... Это документ конфиденциальный. И
вообще было напечатано очень мало экземпляров.
- Джон Нейпир? Боюсь, вы запутали меня. Разве он был не математиком?
Все верно, согласился Биддульф. Разносторонне образованный и талантливый
ученый, Нейпир первым среди математиков сделал величайшее изобретение: логарифмы.
В те дни, по словам Биддульфа, открывались целые новые миры, не только Америка и
южные моря, - в математике и астрономии тоже. Такие люди, как Галилей и Кеплер,
исследовали небеса - так же как Магеллан и Дрейк когда-то исследовали океаны.
Благодаря своему телескопу Галилей в 1610 году впервые увидел спутник Юпитера. К
1612 году Кеплер насчитал 1001 звезду, на 200 с лишним штук больше, чем Тихо Браге.
Несколькими годами раньше Кеплер, стойкий протестант, прервал свои астрономические
наблюдения, чтобы вычислить для сэра Уолтера Рэли, как лучше расположить пушечные
ядра на батарейной палубе. Эта новая наука, пояснил Биддульф, стала развиваться как раз
с началом географических открытий и войн - войн за золото и войн религиозных.
Математики и астрономы состояли на службе у королей и императоров. В Шотландии,
которая страшилась новой испанской армады, очередного вторжения католиков на остров,
Нейпир придумал сложную систему "тайных изобретений", и в их числе - гигантское
зеркало, которое поджигало бы вражеские корабли в канале солнечным жаром. Его
логарифмы вскоре применил в навигационном деле Эдвард Райт, ученый из Кембриджа,
автор книги "Обнаружение и исправление навигационных ошибок".
- Война стала сложнейшим искусством, - пояснил Биддульф, - использующим
таинственные логарифмические значки и хитроумные геометрические построения. То же
самое произошло с навигацией. Фрэнсис Бэкон придумал, как увеличить водоизмещение
торговых судов до тысячи ста тонн, с килем ста пятнадцати футов в длину, а гротом -
семидесяти пяти футов в ширину. А еще он проводил опыты - как лучше разместить и
поставить паруса, что
...Закладка в соц.сетях
