Жанр: Триллер
Полет аистов
...паратов, подавляющих иммунитет
и предотвращающих отторжение пересаженного органа, настолько ослабили его
защитные силы, что он не смог побороть инфекцию".
Вся эта разверстая плоть, все эти органы, пересаживаемые с места на место,
вызвали у меня приступ тошноты. Между тем мне было известно, что Макс Бём тоже
внес свою лепту в эту историческую эпопею. Швейцарец работал в Южной Африке с
1969-го по 1972 год. Я выдумывал всякие невероятные обстоятельства, при которых
ему была сделана пересадка сердца. Возможно, он познакомился в Кейптауне с
Кристианом Барнардом или с кем-то из его сотрудников. Возможно, в 1977 году,
после приступа, он вернулся туда, чтобы ему произвели трансплантацию в частном
порядке. Или, может быть, он откуда-то узнал, что в 1977 году в Конго работал один
из врачей, способных осуществить подобную операцию. Однако эти версии были
совершенно неправдоподобны. И не давали ответа на вопрос, с помощью какого "чуда"
новое сердце Бёма так прекрасно прижилось.
Я отыскал то место, где речь шла о проблемах тканевой совместимости.
"В области кардиохирургии собственно хирургические проблемы успешно
разрешены, но по-прежнему возникает множество трудностей иммунологического
характера. За исключением случаев с однояйцевыми близнецами, донорский орган,
даже полученный от родственника, воспринимается реципиентом как чужеродный, и
на него начинают действовать механизмы отторжения. Поэтому необходимо всегда
давать реципиенту препараты, подавляющие иммунитет, дабы снизить вероятность
отторжения. Обычное лечение азатиорпином или кортизоном неэффективно и
может повлечь за собой осложнения, в частности, различные инфекции. Не так
давно, в восьмидесятых годах, появился новый препарат - циклоспорин. Это
вещество получают из гриба, произрастающего в Японии, оно останавливает процесс
отторжения. Благодаря этому препарату у пациентов появилось гораздо больше
шансов выжить, а пересадки получили широкое распространение.
Другой способ уменьшить вероятность отторжения - подобрать наиболее
совместимого донора. Самый благоприятный вариант: донором является брат (или
сестра) или просто близкий кровный родственник, так как он, даже не будучи
близнецом реципиента, обладает четырьмя общими с ним антигенами клеточной
совместимости HLA (human leucocyte antigen). Мы говорим здесь, разумеется, не о
незаменимых органах, а о парных - таких, например, как почки. В иных случаях
органы извлекаются из трупов, и медики стараются, насколько это возможно, путем
обмена подобрать наиболее совместимые, поскольку существует более двадцати
тысяч различных групп HLA".
Я закрыл папку. Было шесть часов вечера. Снаружи уже стемнело. Я встал и
открыл застекленную дверь комнаты. И задохнулся, глотнув обжигающего воздуха. Я
впервые столкнулся с настоящей тропической жарой. Такой климат нельзя было
считать чем-то второстепенным, просто одним из множества неудобств. Это была злая
сила, терзающая кожу, неописуемо отягощающая душу и тело и вызывающая распад
всего человеческого существа: вся плоть, все органы словно таяли и медленно
изливались наружу.
Я решил отправиться на ночную прогулку.
Длинные улицы Банги были безлюдны, а здания, ничем не отделанные и
заляпанные грязью, выглядели еще более неказистыми, чем при свете дня. Я пошел к
реке. На берегах Убанги стояла тишина. Министерские и посольские здания спали
непробудным сном. Их охраняли босоногие солдаты. В темноте у кромки воды я
разглядел голые макушки деревьев. Временами где-то внизу слышались тяжелые
всплески. Я представил себе, как в мокрой траве ползает огромное существо, -
полузверь, полурыба, - привлеченное запахами и звуками города.
Я отправился дальше. С самого приезда в Банги мой мозг сверлила одна мысль.
Эта дикая страна в ранние детские годы была "моей" страной. Островок в джунглях,
где я рос, играл, учился чтению и письму. Почему мои родители решили похоронить
себя в самом глухом уголке Африки? Почему все на свете - положение, жизненные
удобства, душевное равновесие - они отдали в жертву этому клочку леса?
Я никогда не вспоминал ни о прошлом, ни о погибших родителях - это были
"белые пятна" моей жизни. Моя семья меня не интересовала. Ни верность отца своему
призванию, ни самоотверженность матери, последовавшей за супругом, ни даже брат,
который был старше меня на два года и заживо сгорел во время пожара. Наверное, я
просто прятался за этим равнодушием. И часто сравнивал его с бесчувственностью
моих рук. Выше кистей они все прекрасно ощущали. А внизу - ничего
определенного. Словно по запястьям проходила невидимая граница, отрезавшая мои
ладони от чувственного мира. С моей памятью произошло то же самое. Я помнил свое
прошлое примерно до шестилетнего возраста. Дальше - полоса пустоты, небытия,
смерти. Мои руки обгорели. Душа тоже. Плоть и дух зарубцевались, и излечили их
одни и те же лекарства - забвение и бесчувственность.
Вдруг я остановился. Передо мной был уже не берег реки. Я шагал вдоль широкой,
слабо освещенной улицы. Подняв глаза, я вгляделся в табличку, висевшую на
решетчатом заборе. И вздрогнул всем телом. Авеню де Франс. Не отдавая себе отчета,
я бессознательно куда-то брел, и мои ноги сами привели меня на место трагедии -
туда, где в 1965 году в ночь святого Сильвестра моих родителей прикончили
обезумевшие убийцы.
32
На следующее утро, когда я завтракал в тени широкого тента, меня окликнул
незнакомый голос:
- Мсье Луи Антиош?
Я поднял глаза. Передо мной стоял человек лет пятидесяти. Он был невысокий,
широкоплечий, одетый в рубашку и брюки цвета хаки. Весь его вид внушал
бесспорное уважение. Я вспомнил Макса Бёма, его телосложение, его манеру
одеваться. Эти два человека очень походили друг на друга. С той лишь разницей, что
мой собеседник был черен, как английский зонтик.
- Он самый. А вы кто?
- Жозеф Мконта. Отец Габриэля из Горнопромышленного общества.
Я вскочил и подвинул ему стул:
- Да, конечно. Садитесь, пожалуйста.
Жозеф Мконта уселся и сложил руки на животе. Он с любопытством озирался,
вертя головой на короткой шее. У него была приплюснутая физиономия, нос с
широкими ноздрями, ласковые влажные глаза. Однако его поджатые губы кривились,
придавая лицу выражение отвращения.
- Выпьете чего-нибудь? Кофе? Чаю?
- Спасибо, кофе.
Мконта тоже украдкой разглядывал меня. Принесли кофе. После банальных слов о
стране, погоде и путешествии Жозеф вдруг поспешно проговорил:
- Вы собираете сведения о Максе Бёме?
- Совершенно верно.
- Почему вы им интересуетесь?
- Макс был моим другом. Я познакомился с ним в Швейцарии, незадолго до его
смерти.
- Макс Бём умер?
- Да, месяц назад, от сердечного приступа.
Судя по всему, эта новость его не удивила.
- Значит, часики остановились.
Он помолчал, потом спросил:
- Что вас интересует?
- Все. Чем он занимался в Центральной Африке, как жил, почему уехал.
- Вы ведете расследование?
- И да, и нет. Я просто хочу получше его узнать, пусть даже его уже нет в живых.
Мконта подозрительно спросил:
- Вы полицейский?
- Вовсе нет. Все, что вы мне расскажете, останется между нами. Даю вам слово.
- Надеюсь, вы умеете быть благодарным?
Я вопросительно посмотрел на него. Мконта терпеливо объяснил:
- Я имею в виду: несколько хрустящих бумажек...
- Все зависит от того, что вы мне расскажете, - возразил я.
- Я хорошо знал старину Макса...
Поторговавшись несколько минут, мы договорились "по-дружески". С этого
момента Жозеф стал обращаться ко мне на "ты". Он обладал бурным красноречием.
Слова сыпались из него и перекатывались, словно шарики в воде.
- Хозяин, Макс Бём, был странный человек... Здесь никто не звал его Бёмом...
Только "Нгакола" - белый колдун...
- Почему его так называли?
- Бём владел силой... Она пряталась у него под волосами... волосы были совсем
белые... и росли прямо вверх... как пучок кокоса, понимаешь? Они-то и давали ему
силу... Он видел каждого насквозь... Он разоблачал тех, кто воровал алмазы... всегда...
Никто не мог ему противостоять... никто... он был очень сильный человек... очень
сильный... но он был на стороне ночи...
- Что это значит?
- Он жил во мраке... Его дух... его дух жил во мраке...
Мконта отпил маленький глоток кофе.
- Как ты познакомился с Максом Бёмом?
- В семьдесят третьем... перед сезоном засухи... Макс Бём приехал в мою
деревню, в Баганду, на краю леса... его послал Бокасса... Он должен был следить за
плантациями кофе... в те годы воры уносили весь урожай... за несколько недель Бём с
ними покончил.
- Каким образом?
- Он выследил вора, избил его, потом притащил в деревню, на площадь... потом
схватил кол - такой, какими делают лунки для посадки зерна, - и проткнул ему
барабанные перепонки...
- Ну а дальше? - запинаясь, спросил я.
- Дальше... больше никто в Баганду не воровал кофейные зерна.
- С ним кто-нибудь был?
- Нет... он был один... Макс Бём никого не боялся.
Заявиться в одиночку на площадь лесной деревни и в присутствии мбака пытать их
соплеменника! Смелости Бёму было не занимать. Жозеф продолжал:
- Через год Бём вернулся... в этот раз он приехал инспектировать алмазные
шахты... снова по поручению Бокассы... Алмазные жилы залегали за территорией
большого лесопильного завода, на краю джунглей... Ты знаешь, что такое густой лес,
хозяин? Нет? Поверь мне, он и вправду очень густой... - Жозеф округлил руки,
изображая контуры деревьев. Его "р-р-р" грохотало, как кавалерийская атака. - Но
Бём не боялся... Бём никогда не боялся... Он хотел пойти на юг... он искал
проводника... Я хорошо знал лес и пигмеев... Я даже говорил на языке пигмеев ака...
Бём выбрал меня...
- На территории алмазных приисков есть белые?
- Только один... Клеман... Совсем сумасшедший тип... он женился на одной из
ака... Он не имел никакой власти... Все было в полном беспорядке...
- Значит, в этих жилах находили красивые камни?
- Самые красивые алмазы в мире, хозяин... Стоило только сунуть руки в болото...
Для этого Бокасса и послал Бёма... - Мконта пронзительно хихикнул. - Бокасса
обожал драгоценные камни!
Жозеф отхлебнул еще кофе, потом уставился на мои круассаны. Я придвинул ему
тарелку. Он продолжал с набитым ртом:
- В том году Бём задержался на целых четыре месяца... сначала поиграл в
"хлопни негра"... Потом организовал по-новому работу на прииске, поменял технику...
Он делал все, как надо, можешь мне поверить... Когда начался сезон дождей, он опять
уехал в Банги... А потом каждый год приезжал в одно и то же время... "Приехал вас
проверить", как он говорил...
- Это тогда он использовал кусачки?
- Ты знаешь эту историю, хозяин? На самом деле, про клещи люди многое
приврали. Я видел это только один раз, в лагере у лесопилки... И наказал он так не
вора, а насильника... Одного подлеца, который изнасиловал девочку и бросил ее в лесу
умирать.
- Расскажи, как все это было.
Отвращение на лице Мконты стало еще заметнее. Он взял второй круассан.
- Это было страшно. Очень страшно. Два человека держали убийцу, прижав его
животом к земле и подняв его ноги вверх... он смотрел на нас, как зверь, попавший в
капкан... он тихонько вскрикивал, словно ему не верилось в то, что с ним
происходит... Тогда пришел Нгакола с огромными кусачками в руках... он раздвинул
их и разом зажал в них пятку преступника... хрясь! тот тип как закричит... кусачки
сжались еще раз, и все... сухожилий как не бывало... я видел его ноги, хозяин... в это
невозможно поверить... они болтались на лодыжках... и кости торчали... кровь
повсюду... рой мух... вся деревня замерла... Макс Бём стоял рядом... вся рубашка в
крови... лицо бледное, все в поту... Правда, хозяин, я никогда этого не забуду... потом,
не говоря ни слова, Нгакола пинком перевернул того человека на спину, взял кусачки
и отхватил ими то, что у насильника было между ног...
В горле у меня стоял ком.
- Значит, Бём был таким жестоким?
- Он был грубым, это так... Но по-своему справедливым... Он никогда не вел себя
как садист или как расист.
- Макс Бём не был расистом? Он не презирал черных?
- Нет, конечно. Бём был негодяй, но не расист. Нгакола жил с нами и нас уважал.
Он говорил на санго и любил лес. Не говоря уж об этом самом.
- О чем?
- О бабах. О постели. Бём обожал черных женщин. - Жозеф замахал рукой,
словно обжегся, едва подумав об этом.
Я продолжал свои расспросы:
- Бём воровал алмазы?
- Бём? Воровал? Никогда в жизни. Я же тебе сказал: Макс был справедливый...
- Но он ведь руководил незаконной торговлей Бокассы, разве нет?
- Он иначе смотрел на это... Он был помешан на порядке, на дисциплине... Он
хотел, чтобы работа шла без сучка без задоринки... А кто потом забирал алмазы, кто
получал за них деньги, ему было наплевать... Это его не интересовало. Он считал, что
все это не для него, что это негритянские хитрости...
Интересно, Макс Бём так тщательно скрывал свои делишки или просто тогда еще
не начал заниматься незаконной торговлей?
- Жозеф, а ты знал, что Макс Бём увлекался орнитологией ?
- Ты хочешь сказать, птицами? Да, конечно, хозяин. - Жозеф рассмеялся,
сверкнув зубами. - Я ходил с ним смотреть на аистов.
- Куда?
- В Байангу, на запад, за лесопильный завод. Туда прилетали тысячи аистов. Они
ели кузнечиков и разных мелких животных. - Жозеф снова расхохотался. - А
жители Байанги ели аистов! Бём не мог этого вынести. Он убедил Бокассу основать
там заповедник. И многие гектары лесов и саванны тут же были объявлены
неприкосновенными. Я этого никогда не понимал. Лес - он ведь для всех! Тогда в
Байанге стали охранять слонов, горилл, баранов бонго, газелей. И аистов тоже.
Итак, швейцарец сумел защитить своих птиц. Собирался ли он использовать их
для контрабанды алмазов? Во всяком случае, обмен состоялся: Бокассе - алмазы,
Бёму - птицы.
- Ты знал семью Макса Бёма?
- Не очень... Его жена нигде не показывалась... вечно была больна... - Жозеф
осклабился. - Одним словом, белая женщина! Вот сын Бёма был совсем другой... он
иногда ездил с нами... все молчал... такой мечтатель... любил бродить по лесу...
Нгакола пытался его воспитывать... давал ему водить джип... заставлял ходить на
охоту, наблюдать за работой геологов в шахте... Он хотел сделать из него мужчину...
но молодой белый оставался таким, как был, - рассеянным, пугливым... В общем,
недотепа, и все тут... Самое удивительное, что внешне они были очень похожи, отец и
сын... совершенно одинаковые, можешь мне поверить... оба широкоплечие, у обоих
короткие волосы ежиком и лица круглые, как арбуз... Но Бём терпеть не мог своего
сына...
- Почему?
- Потому что мальчуган был трусоват. А Бём не переносил трусости.
- Что ты имеешь в виду?
Жозеф заколебался, потом наклонился ко мне и тихо сказал:
- Его сын был словно зеркало, ты понимаешь? Зеркало его собственной трусости.
- Ты же только что мне сказал, что Бём никого не боялся!
- Никого, кроме самого себя.
Я внимательно посмотрел во влажные глаза Мконты.
- Его сердце, хозяин. Он боялся своего сердца. - Жозеф приложил руку к груди.
- Бём боялся, что у него внутри все перестанет работать... все время щупал свой
пульс... В Банги он постоянно лежал в клинике...
- В Банги? В какой клинике?
- В больнице для белых. В "Клиник де Франс".
- Она все еще существует?
- Более или менее. Сейчас она открыта для черных, и принимают там
центральноафриканские врачи.
Я задал решающий вопрос:
- Ты участвовал в последней экспедиции Бёма?
- Нет. Я тогда только что переехал в Баганду. В лес больше не ходил.
- А что тебе известно о ней?
- Только то, что рассказывали. В Мбаики то путешествие стало легендой. Все
даже помнят его кодовое название: PR-154 - по обозначению земельного участка,
который собирались изучать геологи.
- И куда они отправились?
- Далеко за Зоко... За границу Конго...
- И что же?
- В пути Нгакола получил телеграмму, ее принес пигмей... жена Бёма умерла...
так неожиданно... и его сердце не выдержало... он упал...
- Продолжай...
Лицо Жозефа так скривилось от отвращения, что его губы совсем вывернулись
наружу. Я повторил:
- Продолжай, Жозеф.
Он некоторое время колебался, потом вздохнул и заговорил:
- Благодаря тайному сговору с лесом Нгакола воскрес... Благодаря магии,
Пантере, похищающей наших детей...
Мне вспомнился рассказ Гийяра, о котором я узнал от Дюма. Слова Мконты
совпадали с версией инженера. Тут было отчего испугаться любому смельчаку.
Путешествие в самое сердце мрака, ужасная тайна, скрытая стеной дождя, и
беловолосый приспешник дьявола, вернувшийся с того света.
- Я отправляюсь в лес, по следам Бёма.
- Это плохая идея. Сезон дождей в самом разгаре. Алмазными шахтами сейчас
управляет только один человек - Отто Кифер, убийца. Тебе придется долго идти,
подвергать себя ненужному риску. И ради чего? Что ты собираешься там делать?
- Я хочу узнать, что на самом деле произошло в августе семьдесят седьмого. И
как Макс Бём сумел выжить после приступа. Вмешательство духов не кажется мне
удовлетворительным объяснением.
- Ты не прав. С чего ты собираешься начать?
- Я обойду стороной шахты и поживу у сестры Паскаль.
- У сестры Паскаль? Да она не намного добрее Кифера.
- Мне говорили о лагере пигмеев, Зоко, где я рассчитываю остановиться. Оттуда
я буду ходить на прииски. И незаметно опрошу тех, кто работал там в семьдесят
седьмом году.
Жозеф с сомнением покачал головой и налил себе последнюю чашку кофе. Я
посмотрел на часы: чуть больше одиннадцати. Было воскресенье, и я даже не
представлял, что мне делать целый день.
- Жозеф, - спросил я, - нет ли у тебя знакомых в "Клиник де Франс"?
- Там работает один из моих родственников.
- Мы можем туда сейчас поехать?
- Сейчас? - Мконта неторопливо пил кофе. - Вообще-то я собирался навестить
своих родных на Пятом километре, а потом...
- Сколько?
- Неплохо бы тысяч десять.
Я улыбнулся, выругался и сунул ему деньги в карман рубашки. Мконта подмигнул
мне, поставил чашку на стол и сказал:
- Мы же партнеры, хозяин.
"Клиник да Франс" находилась на берегу Убанги. Река медленно текла,
освещаемая ярким солнцем. Она виднелась сквозь чащу кустарника - темная,
широкая, неподвижная, словно густой сироп, в котором вполне могли увязнуть рыбаки
вместе со своими лодками.
Мы шли вдоль берега, там, где я гулял накануне. По краям тропинки росли деревья
с бледной листвой. Справа возвышались большие здания министерств: темно-желтые,
розовые, красные. Слева, к самому берегу реки жались деревянные лачуги, покинутые
своими хозяевами - торговцами фруктами, маниокой и безделушками. Вокруг царил
покой. Даже пыль не клубилась, как обычно, в лучах света. Было воскресенье. И, как
повсюду в мире, в Банги все проклинали этот день.
Наконец показалась больница, прямоугольное трехэтажное здание тоскливого
цвета. Оно было построено в колониальном стиле: по фасаду тянулись каменные
балконы, кое-где украшенные белой лепниной. Латерит и буйная растительность
нанесли строению непоправимый ущерб. Лес и красная земля брали стены приступом,
вгрызаясь в них корнями и оставляя багровые следы. Камень словно набух,
пропитанный влагой.
Мы вошли в сад. На ветках деревьев сушились халаты хирургов. Вся ткань была в
ярко-алых пятнах. Жозеф заметил выражение ужаса на моем лице и рассмеялся: "Это
не кровь, хозяин, это земля - латерит. Его невозможно отстирать".
Он отступил и пропустил меня вперед. В вестибюле с шероховатыми бетонными
стенами и протертым до дыр линолеумом было пустынно. Жозеф постучал по стойке.
Прошла минута, другая, третья... Наконец появился высокий парень в белом халате,
сплошь покрытом красными пятнами. Он сложил руки и поклонился.
- Я могу чем-нибудь вам помочь? - спросил он елейным голосом.
- Альфонс Мконта у себя?
- Никого нет, сегодня же воскресенье.
- А ты никто, что ли?
- Я Жезю Бомонго. - Парень снова поклонился, потом медовым тоном добавил:
- К вашим услугам.
- Мой друг хотел бы взглянуть на архивы тех лет, когда здесь лечили только
белых. Это возможно?
- Понимаете, это угрожает моему служебному положению, и...
Жозеф выразительно взглянул на меня. Я для виду поторговался и выложил
банкноту в десять тысяч центральноафриканских франков. Жозеф удалился. Я
последовал за моим новым проводником по темному цементному коридору. Затем мы
поднялись по лестнице.
- Вы врач?
- Нет, санитар. Но здесь это почти одно и то же.
Преодолев несколько лестничных пролетов, мы очутились в светлом коридоре,
куда сквозь ажурные решетки окон проникало солнце. В воздухе стоял густой запах
эфира. Мы проходили мимо комнат, в которых не было ни одного больного. Только
валялся в беспорядке кое-какой инвентарь: кресла на колесиках, длинные
металлические штанги, розоватые простыни, прислоненные к стенам части кроватей.
Мы находились на чердаке больницы. Жезю вытащил связку ключей и отпер
скрипучую, покосившуюся железную дверь.
Он остановился на пороге.
- Все медицинские карты лежат вперемешку, - пояснил он. - После падения
Бокассы предприниматели сбежали из страны. Клиника два года не работала, потом
мы снова ее открыли и стали принимать наших граждан: у нас ведь теперь есть свои
врачи. Здесь не так много медицинских карт. Белые редко лечились в Банги. Только в
экстренных случаях, когда их нельзя было перевозить. Или, наоборот, когда их
заболевание не представляло опасности. - Жезю пожал плечами. - Медицина в
Африке - сплошное несчастье. И все об этом знают. Люди лечатся только у знахарей.
С этими словами Жезю развернулся и величественно удалился. Я остался один.
В хранилище не было ничего, кроме нескольких столов да разрозненных стульев.
Стены потемнели от грязных потеков. В расплавленном воздухе слышались
отдаленные крики. Архивы я нашел в железном шкафу. На четырех полках кучами
валялись пожелтевшие, отсыревшие папки. Я просмотрел некоторые из них и понял,
что лежат они в полном беспорядке. Из нескольких столов я соорудил нечто вроде
подставки и разложил их на кучи. Получилось пятнадцать кип по нескольку сотен в
каждой. Я вытер пот, струившийся по лицу, и приступил к разборке.
Я стоял согнувшись и вытаскивал первый листок из каждой карты. На нем
значились имя, возраст и гражданство пациента. Дальше следовали записи о
заболевании и назначенных препаратах. Так я пролистал тысячи папок. Имена
французов, немцев, испанцев, чехов, югославов, русских и даже китайцев прошли у
меня перед глазами вместе с названиями их разнообразных болезней, вызывавших у
хилых иностранцев только небольшую температуру. Малярия, колики, аллергии,
солнечные удары, венерические заболевания... Далее следовали названия одних и тех
же лекарств, а затем, крайне редко, - листок с просьбой об отправке на родину и
адресом посольства. Шли часы, сменялись кипы папок. К пяти вечера я закончил
поиски. Нигде я не нашел ни одного упоминания ни о Бёме, ни о Кифере. Даже здесь
старина Макс уничтожил все следы.
За моей спиной послышались шаги. Пришел Жезю, чтобы узнать, как у меня дела.
- Ну что? - спросил он, просунув голову в дверь.
- Ничего. Я не нашел ни одного упоминания о человеке, которого ищу. Между
тем мне хорошо известно, что он регулярно посещал эту больницу.
- Как его зовут?
- Бём. Макс Бём.
- Впервые слышу.
- Он жил в Банги в семидесятые годы.
- Бём - это немецкая фамилия?
- Он швейцарец.
- Швейцарец? Человек, которого ты ищешь, - швейцарец? - Жезю
расхохотался, хлопая в ладоши. - Швейцарец! Так бы сразу и сказал. Здесь
бесполезно искать, хозяин. Медицинские карты швейцарцев совсем в другом месте.
- Где? - нетерпеливо спросил я.
На лице Жезю выразилось возмущение. Он помолчал несколько секунд, потом
погрозил мне длинным, выгнутым на конце пальцем.
- Швейцарцы - люди серьезные, хозяин. Не нужно об этом забывать. Когда в
семьдесят девятом клиника закрылась, они единственные позаботились о
медицинских карточках своих больных. Больше всего они боялись, что их граждане
вернутся домой вместе с африканскими микробами. - Жезю с горестным видом
поднял глаза к небу. - Короче, они пожелали забрать все свои папки. Правительство
Центральной Африки им отказало.
Ты понимаешь, хоть больные и швейцарцы, но болезни-то у них африканские. В
общем, была целая история...
- И что дальше? - перебил его я, потеряв терпение.
- Понимаете, хозяин, это конфиденциальная информация. Ведь речь идет о
врачебной тайне, и...
Я без лишних слов вложил ему в руку еще десять тысяч франков. Он поблагодарил
меня широкой улыбкой и тут же заговорил:
- Все карты были перевезены в посольство Италии.
Маловероятно, что старина Макс не знал об этих перипетиях. Жезю продолжал:
- Сторож в посольстве - мой друг. Его зовут Хасан. Итальянское посольство
находится в другом конце города и...
Я сел в заляпанное грязью такси и помчался туда. Десять минут спустя меня
высадили у посольства Италии. На сей раз я не стал обременять себя пустыми
разговорами. Быстро отыскав Хасана, курчавого коротышку с фиолетовыми кругами
под глазами, я сунул ему в карман пятитысячную купюру и силком поволок его в
подвальный этаж здания. Вскоре я уже сидел в конференц-зале и изучал четыре
металлических ящика, стоявшие передо мной на столе: медицинские карты граждан
Швейцарии, приезжавших в Центральную Африку с 1962-го по 1979 год.
Они были разложены в идеальном порядке, строго по алфавиту. В
соответствующем месте я нашел документы всех членов семейства Бём. Первой стояла
карта Макса. Она была очень толстая, заполненная множеством рецептов,
предписаний, результатов анализов и электрокардиограмм. Он приехал в 1972 году и
начиная с 16 сентября регулярно посещал клинику для полного обследования. Вскоре
главный врач Ив Карл прописал ему лечение, явно изобретенное в Швейцарии: покой
и ограниченные физические нагрузки. Рядом наискосок стояла пометка. Доктор
писал: "Миокардиодистрофия. Нуждается в постоянном наблюдении". Последние
слова он подчеркнул. Раз в три месяца старина Макс приходил в клинику и получал
новые рецепты. С годами дозы лекарств все увеличивались. Приговор Максу был
вынесен
...Поділитися у соцмережах
