Жанр: Триллер
Полет аистов
...ы долларов каждую весну.
- Что вы думаете о происхождении этого алмаза?
- В течение всего года лучшие необработанные алмазы попадают на алмазную
биржу, завернутые в сложенные листки бумаги. Никто не знает, откуда они.
Неизвестно даже, из земли их достали или из воды. Алмаз не имеет ни имени, ни
родины.
- Камень столь высокого качества - штука редкая. Наверное, все знают, на каких
приисках добывают такие алмазы.
- Да. Однако сегодня алмазных разработок становится все больше и больше.
Разумеется, по-прежнему они ведутся в Южной и Центральной Африке. Но появились
и другие - в Анголе, в России, - и они очень перспективны.
- Предположим, камень вытащили на поверхность. Где можно продать ценный
необработанный алмаз?
- В единственном месте на свете - в Антверпене. Все, что не проходит через
компанию "Де Бирс", то есть от двадцати до тридцати процентов мирового рынка
алмазов, продается на бирже в Антверпене.
- Вы объяснили это той девушке?
- Конечно.
Итак, моя Алиса отправилась в путешествие. В Антверпен. Исааку принесли
дежурное блюдо: жареные биточки из бобов с пюре из турецкого горошка,
заправленным оливковым маслом. Невозмутимо спокойный Исаак набросился на
питу.
С минуту я изучал его. Судя по всему, он готов был просветить меня по всем
вопросам, не ставя никаких условий. Когда он искоса поглядывал на меня, я не прочел
в его глазах ничего, кроме терпения и внимания. Я понял, что его уже ничем нельзя
удивить. Опыт огранщика алмазов, которым он обладал, подобен бездонному сосуду
Данаид. Исаак повидал на своем веку достаточно сорвиголов, пропащих людей и
одержимых, вроде меня.
- А как все организовано в Антверпене?
- Это впечатляющее зрелище. Помещения биржи охраняются не хуже Пентагона.
Там ты чувствуешь, что на тебя со всех сторон направлены камеры наблюдения. Там
не существует политических пристрастий, нет духа соперничества. Значение имеет
только качество камней.
- Какие препятствия могут возникнуть при продаже таких ценных камней?
Человека могут обвинить в организации нелегальных поставок, в контрабанде?
Исаак улыбнулся, и в голосе его прозвучала ирония.
- Нелегальных поставок? Да, разумеется. Но мир необработанных алмазов - это
особый мир, мсье Антиош. Это, наверное, самая укрепленная цитадель в мире. Спрос
и предложение там строго контролируются компанией "Де Бирс". Создана
специальная система закупки, сортировки, хранения камней, схема продажи вообще
уникальна, она распространяется на все алмазы в мире. По этой схеме через равные
промежутки времени производится реализация определенного количества алмазов.
Дабы избежать неконтролируемых колебаний на рынке, кран, регулирующий поток
алмазов в мировом масштабе, периодически открывается и закрывается.
- Вы хотите сказать, что нелегальная торговля необработанными алмазами
совершенно невозможна, что "Де Бирс" полностью управляет процессом продажи всех
камней?
- В Антверпене всегда продавали камни. Но ваш термин "нелегальные поставки"
меня насмешил. Регулярное поступление ценных экземпляров могло бы
дестабилизировать рынок и неминуемо было бы замечено.
Я вытащил из кармана сложенный листок бумаги и вытряхнул алмаз на ладонь:
- Таких экземпляров, как этот?
Исаак вытер губы, опустил пониже очки и осмотрел камень опытным взглядом.
Вокруг нас по-прежнему гудел многолюдный базар.
- Да, таких, как этот. - Исаак согласно кивнул и недоверчиво взглянул на меня.
- Даже незначительное количество таких алмазов могло бы спровоцировать волнение
на рынке и колебание цен. - Он снова с сомнением посмотрел на алмаз. - Это
невероятно. За всю жизнь я видел от силы пять экземпляров подобного качества. А тут
два таких камня мне показывают за какие-нибудь два дня, словно это обычные
шарики, какими играют дети. Вы продаете камень?
- Нет. Еще вопрос: если я правильно понял, контрабандист должен прежде всего
опасаться компании "Де Бирс"?
- Совершенно верно. Но не стоит недооценивать и таможню, там работают
прекрасные специалисты. Полицейские во всем мире тщательно следят за
перемещением маленьких камешков, хотя их так легко спрятать.
- Какова же в таком случае выгода от контрабанды алмазов?
- Такая же, как от любой другой контрабанды: не платить пошлины, обходить
законы стран-производителей и стран-распространителей.
Макс Бём сумел обойти все препятствия, поскольку созданная им схема
превосходила даже самые смелые фантазии. Мне необходимо было получить
подтверждение еще двум своим догадкам. Я спрятал драгоценный камень и вытащил
из сумки несколько карточек с записями Бёма: раньше я не понимал, что скрывается
за бесконечными столбцами цифр и букв, а теперь кое-что стало проясняться.
- Не могли бы вы взглянуть на эти цифры и сказать, что, по-вашему, они
означают?
Исаак снова опустил очки на нос и молча принялся читать.
- Все абсолютно ясно, - ответил он минуту спустя. - Речь идет о
характеристиках алмазов. Я вам говорил о четырех критериях: вес, цветность,
прозрачность, форма. По-английски это четыре "С": Carat, Color, Clarity, Cut. Каждая
строка соответствует одной из характеристик. Вот, посмотрите, к примеру, сюда.
Число: тринадцатое апреля восемьдесят седьмого года. Запись: "VVSI", что означает
"very very small inclusions". Исключительно чистый камень, посторонние включения
неразличимы даже под лупой с десятикратным увеличением. Дальше: "10 С". Это вес:
десять каратов, а в карате две десятых грамма. Потом стоит буква "D", что означает
"высочайшая степень прозрачности", то есть алмаз самой лучшей цветности. Это
описание уникального камня. Если учесть остальные записи, можно с уверенностью
сказать, что владелец подобных камней - немыслимо богатый человек.
У меня в горле было сухо, как в пустыне. Богатство, упомянутое Исааком, принес
Бёму один-единственный аист всего за несколько перелетов. Когда я вспомнил,
сколько таких карточек лежит в моей сумке, у меня закружилась голова. И это была
лишь малая часть поставок, организованных Бёмом. Аист за аистом. Год за годом. И я
решил проверить последнюю догадку: "А вот это что, Исаак? Вы можете мне сказать,
что это?" Я протянул ему карту, разрисованную пунктирными стрелками. Он
наклонился к ней и, немного подумав, сказал:
- Это вполне могут быть пути доставки алмазов из африканских стран в
основные европейские государства, которые закупают и обрабатывают камни. А что
это? Это и есть ваша "сеть нелегальной поставки"? - спросил он, усмехаясь.
- Да, в некотором роде, - вздохнул я.
Я показал Исааку обычную карту сезонной миграции аистов - ксерокопию
рисунка из детской книжки. Ее дал мне Бём Я поднялся из-за стола. Куриный палач
все так же бродил по колено в крови.
Исаак поднялся следом за мной и вернулся к прежней теме:
- Что вы собираетесь делать с вашим камнем?
- Я не могу его продать. Он мне нужен.
- Жаль. Кроме всего прочего, эти камни очень опасны.
Я заплатил по счету и сказал:
- Исаак, только два человека знают, что тот алмаз у вас: я и та девушка.
Следовательно, тема закрыта.
- Поглядим, мсье Антиош. В любом случае эти камни вернули мне молодость,
вернули радость, которая так редко посещает людей в моем возрасте.
Исаак вяло махнул рукой на прощанье:
- Шалом, Луи.
Я смешался с толпой. Я шел по узеньким улочкам, мимо маленьких лавчонок, и
пытался понять, где я нахожусь. Мысли бурлили у меня в голове, и мне было трудно
сосредоточиться. Кроме того, меня неотступно преследовало странное чувство. Скорее
даже ощущение, мучившее меня с того момента, как я оказался в густой толпе:
ощущение, что за мной следят.
24
Я нашел улицу Герцль и площадь Ацмаут. До моей машины было рукой подать, но
я решил еще немного подождать, укрывшись среди толпы. Я направился к
набережной. Порывами налетал соленый морской ветер.
Я обернулся, оглядел прохожих, внимательно всмотрелся в их лица. Однако
ничего подозрительного не заметил. В ослепительном свете дня проехало несколько
машин. Фасады домов устремлялись ввысь, сверкая как зеркало. На другой стороне
улицы на стульях сидели старики, мерзнущие даже под палящим солнцем. Я окинул
взглядом длинный ряд сгорбленных, неподвижных спин и подивился тому, как нелепо
одеты эти старцы. Несмотря на тридцатипятиградусную жару, все они были облачены
в одежду из тяжелых, плотных тканей. Вязаные кофты, пальто, плащ, кардиганы.
Плащ! Я всмотрелся в силуэт, двигавшийся вдоль балюстрады, над полосой пляжа.
Мужчина шел, подняв воротник, на спине его темнела широкая полоса от пота. Во мне
все перевернулось: я узнал софийского убийцу.
Человек обернулся. От неожиданности он открыл рот и бросился наутек, лавируя
между сидящими стариками. Я со всех ног помчался за ним, сбивая стулья и лежаки
вместе с теми, кто был на них. В несколько прыжков я нагнал убийцу. Он сунул руку
за полу плаща. Я схватил его за воротник и нанес сильный удар в живот. Крик застрял
у негодяя в горле. Автомат "Узи" выскользнул и упал к его ногам. Я отпихнул оружие
и обеими руками вцепился убийце в затылок. Потом изо всей силы ударил его
коленкой в лицо. Его нос сломался с легким хрустом. За моей спиной жалобно
заохали перепуганные старики, которые вставали на ноги, держась за опрокинутые
стулья.
"Кто ты? - прорычал я по-английски. - Кто ты?" И головой стукнул его промеж
глаз. Мужчина запрокинулся назад и стал падать. Его череп уже коснулся асфальта, но
я поймал его на лету. У него из носа торчали хрящи и подтекала слизь. "Кто ты, черт
тебя возьми! " Я осыпал ударами его лицо. Мои бесчувственные пальцы разбились в
кровь о его кости и зубы. Я бил и бил по его окровавленному рту. "Кто тебе платит,
сволочь?" - орал я, держа его правой рукой, а левой роясь в его карманах. Я нащупал
его портмоне. Среди других документов там оказался и его паспорт. Синий с
металлическим блеском, он искрился на солнце. Я остолбенел, узнав выдавленный на
нем логотип: "United Nations". Этот тип имел паспорт ООН!
Секундное изумление дорого мне обошлось. Болгарин двинул меня коленкой
между ног и выпрямился, как пружина. Я согнулся пополам, не в силах дышать. Он
оттолкнул меня и ударил в челюсть кованым ботинком. Я успел немного уклониться,
но почувствовал, что он задел мой рот. Из губы фонтаном брызнула кровь. Я поднес
руки к лицу, потом левой схватился за ушибленный пах, а правой стал неловко
расстегивать кобуру "Глока". Убийца уже несся прочь со всех ног.
Если бы я находился в каком-нибудь другом городе, у меня в запасе было бы
несколько минут, чтобы скрыться. Но в Израиле до появления полиции или военных у
меня оставалось максимум несколько секунд. Я несколько раз взмахнул пистолетом,
чтобы старики убрались с дороги, потом, спотыкаясь и охая, помчался к машине, на
площадь Ацмаут.
Когда я пытался вставить ключ в замок, рука моя тряслась. Струйками текла кровь.
В глазах стояли слезы, а пах горел огнем. Наконец я открыл дверцу и рухнул на
сиденье. И тут же почувствовал непреодолимую тошноту, голова словно раскололась
надвое. "Тронуться с места, - подумал я. - Тронуться с места и поехать, пока еще не
потерял сознание". Когда я поворачивал ключ в замке зажигания, передо мной
возникло лицо Сары. Никогда еще я так ее не хотел, никогда не чувствовал себя таким
одиноким. Машина резко тронулась с места, вырвав колесами кусок асфальта.
Так я проехал тридцать километров. Я потерял много крови, и у меня постепенно
темнело в глазах. В ушах стоял оглушительный звон, а по челюсти словно кто-то бил
молотом. Дома попадались все реже, и вскоре меня уже окружал пустынный пейзаж.
С минуты на минуту я ожидал, что меня остановят полицейские или солдаты. Я
заметил вдалеке высокую скалу и остановил машину в ее тени. Повернул зеркало
заднего вида, чтобы рассмотреть, что у меня с лицом. Половина его представляла
собой непонятное кровавое месиво. Только на подбородок свисал хорошо различимый
лоскут - разорванная нижняя губа. Меня снова начало тошнить, но я сдержался и
достал аптечку. Обработал рану, принял болеутоляющее, а затем наклеил пластырь
вокруг губ. Нацепил темные очки и взглянул в зеркало: передо мной был двойник
Человека-невидимки.
На несколько секунд я закрыл глаза, ожидая, когда утихнет боль в голове.
Выходит, за мной следили от самой Болгарии. Или, по крайней мере, знали мой
маршрут настолько хорошо, что смогли перехватить меня здесь, в Израиле. Последний
факт меня не удивлял: в конце концов, чтобы найти меня, нужно было всего лишь
следить за аистами. А вот паспорт, выданный Организацией Объединенных Наций,
удивил меня гораздо больше. Я вытащил его и перелистал: убийцу звали Миклош
Сикков. Национальность: болгарин. Возраст: 38 лет. Профессия: сопровождающий.
Убийца, если, конечно, он работал на "Единый мир", контролировал транспортировку
гуманитарных грузов - медикаментов, продуктов питания, оборудования. Слово
"сопровождающий" имело и другое значение: Сикков был человеком Бёма, одним из
тех, кто на протяжении всего перелета аистов отыскивал их и наблюдал за ними,
оберегал их от охотников на территории Африки. Я просмотрел странички с визами.
Болгария, Турция, Израиль, Египет, Мали, Центрально-Африканская Республика,
Южная Африка. Штампы полностью подтверждали мою гипотезу. Вот уже пять лет,
как этот служащий ООН без конца разъезжал туда и обратно по маршрутам миграции
аистов, восточному и западному. Я сунул паспорт в разорванную папку для бумаг и
тронулся в путь на Иерусалим.
Полчаса я ехал среди каменистых пейзажей. Боль совсем утихла. Кондиционер
сильно охлаждал воздух в салоне, что, видимо, пошло мне на пользу. Я хотел только
одного: прыгнуть в самолет и убраться подальше от этой горящей земли.
В панике я выбрал не самую удобную дорогу, и теперь мне предстояло сделать
большой крюк по оккупированным территориям. Только к четырем часам я оказался в
окрестностях Наплуза. Перспектива оказаться на блокпосту в таком странном виде
представлялась мне безрадостной. До Иерусалима оставалось еще более ста
километров. И тут я заметил, что меня преследует какая-то черная машина. Я стал
наблюдать за ней, поглядывая в зеркало заднего вида: ее силуэт дрожал в раскаленном
воздухе. Я снизил скорость. Машина приблизилась. Это был "Рено-25" с израильскими
номерами. Я еще снизил скорость. В зеркале, как в раме, появился Сикков: вся
физиономия в крови - багровое чудище, вцепившееся в руль. Я включил третью
передачу, потом внезапно ушел в отрыв. За несколько секунд я набрал скорость двести
километров в час. "Рено" по-прежнему следовал за мной.
Так мы ехали минут десять. Сикков пытался обогнать меня, я ждал, что он вот-вот
разнесет мне очередью ветровое стекло. Я положил "Глок" на пассажирское сиденье.
Вдруг на горизонте показались очертания Наплуза, серые и туманные в сухом горячем
воздухе. Гораздо ближе, справа, я увидел палестинский лагерь, на указателе
значилось: "Балатакамп". Я вспомнил о своих израильских номерах. И решительно
повернул к лагерю, съехав с главной дороги. Из-под колес столбом поднялась пыль. Я
набрал скорость. Я находился в нескольких метрах от лагеря. Сикков следовал за мной
по пятам. На крыше какого-то сооружения я заметил израильского часового с
биноклем в руках. На террасах других домов засуетились палестинские женщины и
стали показывать на меня пальцем. Толпы ребятишек разбежались в разные стороны и
принялись запасаться камнями. Вскоре должно было начаться то, на что я и
рассчитывал.
Я въехал во врата ада.
Первые камни достигли цели, когда я оказался в самом начале главной улицы.
Ветровое стекло разлетелось. Слева Сикков пытался проскользнуть между моей
машиной и стеной на другой стороне, испещренной граффити. Удар. Наши машины
отлетели к противоположным стенам, шедшим по краям дороги. Прямо передо мной
дети швырялись в нас камнями. "Рено" снова пошел на штурм. Сикков, весь в крови,
злобно поглядывал на меня. Высыпавшие на крыши палестинки вопили и вертелись,
путаясь в длинных одеждах. Со всех сторон к нам бежали поднятые по тревоге
палестинские солдаты, на ходу заряжая винтовки патронами со слезоточивым газом и
занимая позиции на краю террас.
Вдруг передо мной показалась маленькая площадь. Я резко крутанул руль и
развернулся, зарываясь колесами в землю. Град камней сыпался на машину. Стекла
разбились вдребезги. Сикков обогнал меня и преградил дорогу. Я различил силуэт
убийцы, направленный на меня ствол автомата, упал на соседнее сиденье и услышал,
как дверцу машины прошила очередь. В ту же секунду раздалось шипение: из
снарядов потек слезоточивый газ. Я поднял глаза. Прямо перед собой я увидел ствол
автомата болгарина. Я попытался нащупать "Глок" - слишком поздно, он
соскользнул куда-то, когда я падал. Но и Сикков не успел нажать на гашетку. Пока он
в меня целился, большой камень ударил его по затылку. Он изогнулся, вскрикнул и
исчез. Газ начал расползаться повсюду, застилая глаза, мешая дышать. Вокруг стоял
адский шум.
Я подался назад и пополз по пыли. Нащупал "Глок". Шипел газ, кричали
женщины, бегали мужчины. Бойцы "Интифады" бросали камни со всех сторон. Они
больше не целились в наши машины, теперь они взялись за солдат, которые все
прибывали и прибывали. Джипы останавливались вплотную друг к другу, увязая в
пыли, оттуда выпрыгивали солдаты в защитной форме и в противогазах. У одних из
стволов вылетал ядовитый белесый газ, у других - резиновые пули, а третьи и вовсе
стреляли боевыми патронами по видимым целям - по детям. Площадь напоминала
жерло вулкана во время извержения. Мне сильно щипало глаза, горло горело. Землю
сотрясал грохот солдатских ботинок и лязг оружия. Вдруг мне почудилось, что из
глубины земли поднимается вал, подобный раскату грома, широкий, грозный,
величественный. Это была волна голосов. Я увидел, как палестинские подростки,
взгромоздившись на каменные ограды, поют гимн своей борьбе, вытянув пальцы в
форме "V".
Почти тут же рядом со мной промелькнули кованые ботинки Сиккова, убегающего
под покровом густого дыма. Я вскочил и помчался в том же направлении. Я бежал
вдоль узеньких улочек, ориентируясь по его следу: у него текла кровь, и песок тут же
ее впитывал. Через несколько мгновений я заметил Сиккова. Я содрал свои повязки и
снял "Глок" с предохранителя. Мы все бежали и бежали. Мелькали беленные известью
стены. Ни он, ни я не могли передвигаться слишком быстро, потому что наши легкие
уже были отравлены слезоточивым газом. Теперь плащ Сиккова маячил всего в
нескольких шагах от меня. Рефлекс даст безошибочный сигнал, когда настанет
момент его схватить. Он развернулся и направил на меня "Магнум-44". Из ствола
вырвалось ослепительное пламя. Я наугад ударил Сиккова ногой. Болгарин
отшатнулся к стене и снова прицелился в меня. Я услышал оглушительный звук
выстрела. Закрыл глаза и выпустил всю обойму прямо перед собой. Несколько
мгновений тишины показались мне вечностью. Когда я решился открыть глаза, на
месте головы Сиккова зияла огромная дыра и виднелись сгустки крови и обрывки
волокон. Из почерневших тканей местами били крохотные алые роднички. В стене,
испачканной брызгами мозгов и осколками костей, образовался провал диаметром
около метра. Я бессознательно вложил пистолет в кобуру. Вдали еще слышалось
пение палестинских детей, бросивших вызов израильским солдатам.
Два израильских солдата нашли меня на маленькой площади. Лицо мое было
залито кровью, и я ничего не соображал. Я не смог объяснить ни кто я такой, ни что я
здесь делаю. Меня тут же забрали санитары. Я все время прижимал к груди пистолет,
спрятанный под курткой. Несколько минут спустя меня уложили на железную кровать
в раскаленной солнцем палатке и поставили капельницу.
Подошли несколько врачей и осмотрели мою физиономию. Они говорили пофранцузски
о каких-то скобках, об анестезии и об операции. Они приняли меня за
наивного туриста, ставшего жертвой нападения "Интифады". Я понял, что нахожусь в
госпитале организации "Единый мир", расположенном в полукилометре от
Балатакампа. Если бы мои губы в тот момент не были сплошным липким месивом, я
бы, наверное, улыбнулся. Я украдкой сунул под матрац свой "Глок" и закрыл глаза.
Меня тут же окутал непроглядный мрак.
Когда я проснулся, было тихо и темно. Я даже не мог разобрать, насколько велика
палатка. Я дрожал от холода и обливался потом. Закрыл глаза и снова погрузился в
кошмары. Мне приснился человек с длинными тощими руками, который
хладнокровно и аккуратно резал тело ребенка. Время от времени он погружал свои
черные губы в трепещущие внутренности. Я так и не разглядел его лица, так как
вокруг него был целый лес рук, ног и тел, развешанных на крюках и отливавших
охристым глянцем, как блестящие куски мяса в китайском ресторане.
Мне приснилось, что полотняные стены палатки раздулись от взорвавшейся
человеческой плоти. Приснился Райко, умерший от страданий, с распоротым животом
и пульсирующими кишками. Приснился весь изрубленный Иддо; у него, еще живого,
- почти как в мифе о Прометее, - аисты выклевывали внутренние органы.
Светало. Просторная палатка была наполнена запахом камфары и заставлена
кроватями, на которых лежали раненые молодые палестинцы. Издали доносился гул
электрогенераторов. Три раза с меня снимали повязки и кормили чем-то вроде каши
из баклажанов, а потом, к моему удовольствию, давали невероятно крепкий чай. Мой
рот был неподвижен, как бетонная плита, тело все разбито. Я ожидал, что в любую
секунду сюда ворвутся солдаты ООН или израильской армии, стащат меня с кровати и
увезут. Однако никто не приходил, да к тому же, сколько я ни прислушивался, никто
не упоминал о смерти Сиккова.
Я постепенно начал воспринимать окружающую действительность. Воинами
"Интифады" были дети, и я попал в детский госпиталь. На соседних кроватях молча
страдали и умирали исполненные гордости мальчишки. Над их кроватями висели
рентгеновские снимки, показывавшие, в каких передрягах побывали эти дети:
переломы рук и ног, разрывы тканей, отравленные легкие. Много было и просто
больных малышей: антисанитарные условия в лагерях способствовали
распространению всевозможных инфекций.
В конце дня произошло очередное вооруженное столкновение. Стали слышны
выстрелы, свист снарядов со слезоточивым газом и вопли обезумевших от ярости
детей, убегавших и прятавшихся от пуль на узеньких улочках Балатакампа. Вскоре
прибыла новая партия пострадавших. Истерично рыдающие матери, прячущие лица
под покрывалами и несущие на руках посиневших младенцев, кашляющих и
задыхающихся. Раненые дети в окровавленной одежде, страдальчески озирающиеся
вокруг, скорчившиеся от боли на носилках. Отцы, глотающие слезы и держащие за
руку сыновей, которых готовят к операции. И другие отцы, голосящие за стенами
палатки, в пыли, и жаждущие мести.
На третий день за мной приехала машина израильской "Скорой помощи". Меня
хотели перевезти в Иерусалим и поместить в более комфортные условия, до тех пор
пока я не смогу вернуться на родину. Я отказался. Еще через час прибыла делегация
службы туризма: они предложили обеспечить мне улучшенное питание, более
удобное спальное место и еще кучу всяких благ. Я снова отказался. И вовсе не из
солидарности с арабами, а потому, что эта палатка стала для меня единственным
надежным убежищем - и мой "Глок" с полной обоймой спокойно лежал тут же,
спрятанный под матрацем. Тогда израильтяне дали мне подписать бумагу, гласившую,
что за все, что произошло и еще может произойти со мной на западном берегу реки
Иордан, они ответственности не несут. Я подписал. Взамен я попросил, чтобы они
помогли мне взять в аренду другую машину.
Когда они уехали, я умылся и осмотрел свою физиономию, глядя в заляпанное
зеркало. Лицо еще больше потемнело, к тому же я здорово похудел. Кожа на скулах
была натянута так, что я напоминал скелет.
Я очень осторожно снял повязку, закрывавшую рот. От края нижней губы
наискосок спускался длинный шрам. Эта вторая, кривая улыбка словно была
выдавлена колючей проволокой. Я погрузился в раздумья. Сначала о своем новом
лице. Потом - о том, что моя личность все время претерпевает изменения. И
преисполнился мрачного оптимизма с примесью лихорадочной тяги к самоубийству.
Я решил, что отъезд из Парижа 19 августа стал моим собственным концом света. За
последние несколько недель я превратился в неприкаянного Безымянного Странника,
который подвергается чудовищному риску, но знает, что будет вознагражден: каждый
день он будет открывать для себя реальную жизнь. Впрочем, Сара уже сказала мне
однажды, что я "никто". Мои руки без отпечатков пальцев стали символом новой
свободы.
Тем вечером я думал о "Едином мире". Мои подозрения рассеялись. За несколько
дней пребывания в полевом госпитале я смог оценить работу организации: ни единого
намека на какие-нибудь махинации, злоупотребления или торговлю человеческими
органами. Сотрудниками "Единого мира" были врачи-добровольцы, самоотверженные
и заботливые люди, опытные профессионалы. И хотя "Единый мир" все время
оказывался на моем пути, хотя Сикков якобы работал на эту организацию, хотя Макс
Бём по каким-то неизвестным соображениям завещал свое состояние именно этой
ассоциации - версия о незаконной торговле человеческими органами отпадала. И все
же какая-то связь существовала, в этом я не сомневался.
Десятого сентября один из швейцарских врачей "Единого мира", Кристиан
Лоденберг, с которым я познакомился в палестинском лагере, снял скобки с моих ран.
Я тут же произнес несколько слогов. Вопреки ожиданию, из моего вялого рта
донеслись вполне внятные и различимые слова. Я вновь учился говорить. В тот же
вечер я объяснил Кристиану, что я орнитолог и приехал наблюдать за птицами. Судя
по всему, Кристиан мне не поверил.
- В этих местах появляются аисты? - спросил я у него.
- Аисты?
- Такие птицы, белые с черным.
- А-а... - Кристиан внимательно смотрел на меня своими светлыми глазами,
стараясь угадать скрытый смысл моих слов. - Нет, в Наплузе такая живность не
водится. За ней надо ехать в Бейт-Шеан, в долину Иордана.
Я рассказал ему о своем пут
...Закладка в соц.сетях
