Жанр: Триллер
Анита Блейк 09. Обсидиановая бабочка
... заливали холл. Стекло почернело, дым с паром клубились
струйками над удавившей огонь водой.
Рамирес схватился за засов, и двери открылись под журчание струек. Тревога
звучала громче, и я поняла, что сейчас это уже два разных сигнала, вторящих друг
другу в изматывающей какофонии. Рамирес шагнул в палату, и над оглушительным
шумом раздался его голос:
- Madre de Dios!
Вода хлестала на меня, пропитывая волосы и одежду. Я в палату за ним не пошла.
Ригби я ничем помочь не могу, а один труп сбежал, если только один. Приложив
пальцы к шее Бернардо, я попыталась нащупать пульс. Сирены мешали бы его
посчитать, но он имелся - сильный и уверенный. Бернардо был в нокауте, но живой.
Джейкс нагнулся над Джарменом, и по лицу его текли слезы. Он голыми руками
пытался остановить кровь из шеи напарника. По обе стороны от головы Джармена
натекли кровавые лужицы, их смывали теперь разбрызгиватели. Глаза его застыли и
таращились в пространство - и не мигали, когда в них попадала вода. Черт бы
побрал.
Мне надо было бы встряхнуть Джейкса и сказать: "Он убит. Джармен убит". Но я
не могла. Я встала и позвала:
- Рамирес!
Он все еще таращился в палату, на то, что осталось от Ригби.
- Рамирес! - крикнула я громче, и он повернулся, но глаза его смотрели в
разные стороны, и он меня не видел.
- Надо поймать сбежавший труп. Его нельзя упустить.
Он смотрел мутными глазами, а мне одной было не справиться. Я шагнула к нему
и залепила такую пощечину, что рука у меня заныла. Сильнее, чем хотела.
У него голова дернулась назад, и я приготовилась получить сдачи. Но Рамирес не
ударил. Он стоял со сжатыми кулаками и весь трясся, глаза горели гневом, который
надо было погасить. Не от моей пощечины - от всего вообще.
Когда он не дал сдачи, я сказала:
- Эта тварь побежала туда. Надо за ней.
Он быстро заговорил по-испански, и я почти ничего не поняла, кроме того, что он
дико зол. Одно слово я расслышала. "Бруха" - ведьма.
- Кончай на фиг.
Я открыла дверь, при этом пришлось обойти тело Джармена. В холле тоже
работали разбрызгиватели. Эванс сидел на полу у стены, стащив с себя маску, будто
ему воздуха не хватало.
- Куда он побежал? - спросила я.
- Вниз по лестнице, в конце коридора.
Эвансу пришлось перекрикивать сирены, но голос все равно звучал тускло,
отдаленно. Может быть, потом, если останусь жива, тоже впаду в шок.
Я не слышала, как сзади открылась дверь, но Рамирес крикнул:
- Анита!
Я полуобернулась на ходу, устремляясь к двери:
- Я пойду по лестнице, а ты давай на лифте.
- Анита! - крикнул он громче.
Я обернулась, и он бросил мне сотовый телефон. Я подхватила его одной рукой,
неуклюже прижав к груди.
- Если я дойду до низу и его не найду, я позвоню, - сказал он.
Я кивнула, ткнула телефон в задний карман и бросилась к двери. В руке у меня
уже был браунинг. Больше не будет палат с кислородной атмосферой. Посмотрим,
сработают ли пули так же хорошо, как ножи.
Ударив всем телом в тяжелую пожарную дверь, я отбросила ее к стене, проверяя,
не затаилась ли тварь за дверью. Остановившись на бетонной площадке, я
прикидывала, куда бежать. Здесь тоже вода из разбрызгивателей водопадом бежала по
ступеням. Высоким эхом отдавался вой пожарной тревоги. Я посмотрела вниз, потом
вверх. Никак не соображу, куда побежал труп. Он мог пойти на любой этаж выше или
ниже.
Черт побери, эту тварь надо найти. Не знаю, почему так важно было не дать ей
удрать, но насчет темноты и трупов я оказалась права. Надо было поверить своему
предчувствию. Это всего лишь анимированные трупы, только такого рода, какого я
никогда не видела. Но это мертвецы, а я некромант. Теоретически я могу управлять
любым видом ходячих мертвецов. Иногда я ощущаю вампира, если он близко.
Ровно дыша, я собралась в комок, втянула в себя свою силу и выпустила ее наружу
на поиск, прислонившись спиной к двери под ливнем разбрызгивателей, под
оглушительный вой сирен, не дававший думать. Невидимой полосой тумана я
направила свою "магию" вниз и вверх.
И дернулась, будто что-то потянуло за конец рыболовной лески. Вниз, оно
побежало вниз. Если я ошиблась, тут уж ничего не поделаешь. Но я не думала, что
ошиблась.
Я побежала вниз по цементным ступеням, придерживаясь за перила, чтобы не
поскользнуться, в другой руке был пистолет. На следующей площадке лежала
женщина, она не шевелилась, но дышала. Я повернула ее лицом в сторону, чтобы она
не захлебнулась от разбрызгивателей, и пошла дальше. Вниз, оно шло вниз, и не стало
тратить времени на жор. Мертвец бежал, бежал от нас, от меня.
Я встала, оскользаясь на мокрых ступенях, но ухватившись за перила, смогла
удержаться на ногах. При этом я потеряла связь с трупом. Не сумела уберечь
концентрацию, совершая другие действия. Разбрызгиватели вдруг перестали работать,
но сирены завыли еще пронзительнее, когда стих шум воды. И тут снизу донесся очень
далекий крик.
Я перепрыгнула через перила вниз, соскользнула по мокрому металлу, чуть не
стукнувшись головой об лестницу. И побежала изо всех сил, со скоростью, далеко не
безопасной. Я мчалась, оскальзываясь и спотыкаясь, но чувствовала, что уже поздно.
Как бы я ни спешила, уже не успею.
Глава 40
Возобновить связь с этой тварью я не могла, если не остановиться и не
сосредоточиться. И я решила продолжать погоню, надеясь, что не проскочу мимо
нужной двери. К тому же на девятнадцатом этаже сгрудилась кучка пациентов с
сестрой, и все они безмолвно показали вниз. На семнадцатом мужчина с букетом
цветов и окровавленной губой, что-то лопоча, показал вниз. На четырнадцатом
открылась дверь, и вылетела сестра в розовом халате. Она не могла говорить - то ли
испугалась, то ли из-за моего пистолета или из-за крови, которую смывала вода из
разбрызгивателей.
Я возвысила голос, перекрикивая шум:
- Он на этом этаже?
Она только кивнула и забормотала что-то, повторяя одно и то же. Мне пришлось
податься к ней, чтобы разобрать:
- Он в детской. Он в детской. Он в детской.
Я не думала, что у меня в крови может прибавиться адреналина, - и ошиблась.
Вдруг зашумела кровь, разгоняясь по телу, сердце застучало до боли в груди. Открыв
дверь, я повела пистолетом по коридору - нигде ничто не шевелилось. Коридор
тянулся длинный и пустой, и в нем было чересчур много закрытых дверей. Пожарные
сирены все еще вопили, от них у меня мурашки шли по коже. Но даже сквозь их визг
где-то слышался плач младенцев... крики...
Я выдернула из кармана телефон, ткнула кнопку, которую Рамирес раньше мне
показывал, и побежала по коридору на звук. Рамирес ответил, прервав первый звонок.
- Анита?
- Я в родильном. Четырнадцатый этаж. Сестра говорит, что он в детской.
Добежав до первого поворота, я бросилась на дальнюю стену, но не остановилась.
Обычно я углы прохожу осторожнее, но слишком близким был детский плач, слишком
жалобным.
- Иду, - ответил Рамирес.
Я отрубила телефон, но все еще держала его в руке, вылетая из-за угла.
Сквозь стеклянную панель с проволочной арматурой торчало пропихнутое тело.
Видно было, что это мужчина, но и только. Лицо напоминало сырую котлету. Проходя
мимо, я наступила на стетоскоп. Врач или фельдшер. Пульс я проверять не стала -
если он жив, я не знала, чем ему помочь. Если мертв, то уже все равно. Последняя
дверь, широкое окно. Но мне не надо было видеть это окно, чтобы узнать детскую.
Слышен был детский плач, и даже сквозь пожарные сирены эти крики заставили мое
сердце забиться сильнее, броситься на помощь. Заложенная в организм реакция,
которой я даже не знала за собой, заставила меня рвануться к двери. Телефон все еще
был у меня в руке, и я попыталась сунуть его в карман, но укушенная левая рука не
слушалась, и телефон упал на пол. Я его там и оставила.
Ручка повернулась, но дверь открылась только на пару дюймов и уперлась. Я
навалилась на нее плечом и поняла, что ее держит тело - тело взрослого.
Попятившись, я ударила по двери снова, еще на дюйм ее отодвинув. Орала женщина,
не только дети. Дверь не поддавалась, черт бы ее побрал!
Тут лопнуло окно, выплеснув фонтан стекла и тело. Женщина упала на пол и
растянулась в луже крови. Плюнув на заклиненную дверь, я бросилась к окну. Снизу
торчали осколки стекла, похожие на мечи. Но в дзюдо я научилась падать и похлеще,
чем предстояло мне здесь. Годы тренировок. Только я заглянула внутрь, чтобы
проверить одну вещь. Пластиковые люльки были расставлены по обе стороны, места
хватало. Я прыгнула и бросилась вперед над разбитым стеклом, упала и перекатилась.
Только одна рука у меня была свободна, чтобы упереться в пол и смягчить удар, а
второй пришлось бы сразу стрелять, если что. По инерции прыжка, падения, чего
угодно я перекатилась и встала, даже еще не осознав, что я уже в детской.
Я не столько понимала, что происходит, сколько фиксировала отдельные
моменты. Перевернутые люльки, крошечный младенец на полу, как сломанная кукла,
и серединка выедена, будто кто-то сосал карамельку; нетронутые люльки, заляпанные
кровью, в некоторых скрюченные тельца, в других только кровь, и монстр в дальнем
углу.
Он держал в руках пакетик, завернутый в одеяло. Кулачки мотались в воздухе. Я
не слышала, как младенец плачет. Я ничего не слышала. Осталось только зрение и эта
ободранная человеческая морда, наклонившаяся к ребенку.
Первая пуля попала ему в лоб, вторая куда-то в лицо, когда голова трупа
запрокинулась от первого попадания. Он поднял извивающегося младенца на уровень
лица, и наши глаза встретились над тельцем. Труп смотрел на меня, и пулевые
ранения в голове затягивались, как мягкая глина. Я выстрелила в живот, потому что
туда можно было бить, не боясь попасть в ребенка. Труп отпрянул назад, но он
бросился спиной на пол, а не упал. Я его не ранила по-настоящему. Он укрылся между
рядами люлек на тоненьких колесиках. Я пригнулась и стала смотреть сквозь лес
металлических стоек и увидела, как труп припал к полу и тащит младенца в пасть.
О чистом выстреле говорить не приходилось, но я все же пустила пулю в стену
рядом с трупом. Он сжался, отпрянул, но младенца не выпустил. Я продолжала
стрелять сквозь лес ножек колыбелек, заставляя монстра менять место. Куда Рамирес
подевался?
Труп встал и бросился ко мне. Я стреляла в тело, он дергался, но продолжал идти.
Ребенок остался голеньким, только в пеленке, но он был жив.
Труп бросил в меня ребенком. Это даже не было решение. Я просто его поймала,
прижала к груди, заняв обе руки. И монстр налетел на меня. Инерция вынесла нас в
окно, через которое я впрыгнула внутрь, и мы приземлились, перевернувшись в
воздухе, монстр внизу, я на нем. Ствол пистолета упирался ему в живот, и я стала
спускать курок даже раньше, чем левой рукой прижала к себе ребенка.
Тварь задергалась, как змея с перебитым хребтом. Я успела встать на колени,
когда защелкала пустая обойма. Отбросив браунинг, я потянулась за "файрстаром" и
уже почти навела его, когда труп ударил меня наотмашь тыльной стороной ладони. Я
вмазалась в стену. Стараясь защитить младенца от удара, я приняла на себя больше,
чем было бы полезно для моего здоровья. На миг меня оглушило, и труп схватил меня
за волосы, поворачивая лицом к себе.
Я стала стрелять ему в грудь и в живот. Он дергался при каждом выстреле и где-то
на седьмом или восьмом отпустил мои волосы. Еще одна пуля - и снова щелкнула
пустая обойма. Тварь стояла надо мной и скалилась безгубой пастью.
Пожарные сирены стихли. Наступила внезапная почти пугающая тишина. Слышно
было, как сердце у меня колотится прямо в голове. Крик младенца у меня на руках
стал пронзительно громким, отчаянным. Тварь подобралась, и я знала за секунду до
того, как это случилось, что сейчас она на меня бросится.
Эту секунду я попыталась использовать, чтобы положить ребенка на свободный
участок пола. Успела повернуться вполоборота, когда труп схватил меня и швырнул в
противоположную стену. Но мне уже не надо было волноваться о ребенке, и я
расставила руки, приняв на них почти весь удар. Когда труп приблизился, я не была
оглушена. Он схватил меня за руку выше локтя, и я отбивалась, чтобы он не мог
схватить и другую.
Бороться я умею, но не с такими бескожими и скользкими. Хватать было не за что.
Он меня сгреб за блузку, второй рукой подхватил под бедро и поднял, как штангу. В
стену я врезалась с такой силой, будто собиралась ее пробить. Попыталась смягчить
удар, но сползла на пол и, оглушенная, пару секунд не в состоянии была дышать и
думать.
Труп склонился надо мной, выдернул блузку из штанов, обнажив живот и лифчик.
Подложив мне ладонь под спину, он поднял меня почти нежно, прогибая мне спину.
Водя мордой по моему голому телу, он будто собирался поцеловать. Послышался
шепот, шепот прямо у меня в голове:
- Голодно.
Все казалось далеким, как во сне, как перед обмороком, и я знала, что я близка к
нему. Подняла руку, почти ее не чувствуя. Но я подняла и погладила склизкое
бескожное лицо. Труп закатил глаза без век, опуская пасть для жора. Я скользила
большим пальцем по обнаженным мышцам, нащупывая глаз. Тварь не остановила
меня. Она вгрызлась мне в живот, а я всадила палец ей в глаз. Мы крикнули
одновременно.
Труп отпрянул, уронив меня на пол - с небольшой высоты, и я сразу оказалась на
коленях, отползая от трупа, когда первая пуля развернула его кругом. Рамирес
появился со стороны пожарной лестницы, стреляя из двуручной стойки.
Тело дергалось, но раны закрывались все быстрее и быстрее, как будто чем больше
мы стреляли, тем лучше его плоть училась заживлять их. Я ожидала, что труп нападет
на Рамиреса, на меня или убежит, но он поступил иначе. Он прыгнул через разбитое
окно обратно в детскую. И я знала, что он собирается делать. Он не хочет убегать. Он
хочет взять как можно больше жизней, пока мы не уничтожим его. Его Мастер
питается смертями.
Рамирес бросился к двери, с которой я уже воевала. Я оставила его пробиваться, а
сама метнулась к окну. Труп стаскивал одеяло с младенца, как разворачивают
подарок. Где мои пистолеты, я не знала, мне даже нечего было в него бросить. Он
превратился в силуэт, а младенец хватался ручонками за воздух. Пасть монстра
распахнулась, и она вся была уже в крови.
Рамирес наконец отодвинул дверь и протиснулся внутрь. Он стал стрелять по
ногам, по нижней части трупа, чтобы не зацепить младенца. Монстр не обращал
внимания, и все замедлилось, как залитое прозрачным стеклом. Морда опускалась,
пасть расширялась, чтобы выгрызть крошечное сердечко. Я завопила, вложив в этот
вопль всю свою беспомощную ярость. Я вытащила из себя ту силу, что позволяет мне
поднимать мертвых, завернулась в нее, как в сияние, и швырнула ее от себя. Я видела
ее мысленным взором, как веревку из тонкого белого тумана. Я хлестнула по этой
твари своей аурой, обхватила ее своей сущностью. Я некромант, а эта блядская тварь
- обыкновенный труп.
- Стой! - крикнула я.
Он застыл, держа ребенка почти в самой пасти. Я ощутила силу, анимирующую
этот труп. Ощутила ее внутри этой мертвой скорлупы. Сила хозяина горела в ней, как
темное пламя. У меня рука оказалась протянутой вперед, будто я так направляла свою
силу. Разжав ладонь, я хлестнула этой белой веревкой по трупу. Покрыла его своей
аурой, будто выращивая новое тело, и замкнула ауру, как сжимают кулак. Отделила
эту тварь от силы, заставлявшей ее двигаться. Труп затрясся, потом рухнул, как
марионетка с перерезанными нитями.
Я ощутила его хозяина, ощутила, как холодный ветер по коже. Он шел ко мне, за
мной, по линии моей ауры, как по нити в лабиринте. Я попыталась отсечь его,
свернуть ауру обратно в себя, но никогда я раньше такого не пробовала и потому
действовала недостаточно быстро. Аура - это твой магический щит, твоя броня.
Когда я бросила ею в труп, я открылась для всего и всех. Я думала, что понимаю
степень риска, но ошиблась.
Сила хозяина трупа рванулась ко мне, как пламя по полоске разлитого бензина, и
когда он ударил, был момент, что я закинула назад голову и не могла дышать. Сердце
мое затрепетало и остановилось. Тело свалилось на пол, но больно не было, будто я
уже онемела. Перед глазами стало темнеть, сереть, чернеть, и в черноте раздался
голос:
"У меня слуг много. Тот, кого ты остановила, для меня ничего не значит. Ты
гибнешь вотще".
Я ощутила его гнев, ярость, что я осмелилась бросить ему вызов.
Я попыталась найти слова в ответ на его голос, и оказалось, что могу найти:
- Пошел ты на...
Я попыталась рассмеяться над ним, над его бессилием, но уже не могла. Темнота
стала гуще, исчез голос хозяина и мой, и осталось... ничего не осталось.
Первым признаком того, что я жива, была боль. Вторым - свет. В груди горел
огонь. Я рывком пришла в сознание, ловя ртом воздух, пытаясь выдернуть из себя это
жжение. Заморгала. Белый свет. Голоса.
- Держите ее!
Кто-то придерживал меня за ноги и руки. Я пыталась отбиваться, но не
чувствовала собственного тела.
- Давление восемьдесят на шестьдесят, быстро падает.
Чьи-то тени надо мной, не рассмотреть. Резкий укол в руку, игла. Мужское лицо
перед глазами, очки в металлической оправе, светлые волосы. Лицо расплывается в
беловатый туман.
Серые пятна перед глазами, как на экране, когда пленка кончается. Я снова стала
проваливаться вниз, назад.
Мужской голос:
- Мы ее теряем!
Темнота поглощает боль и свет. В темноту вплывает женский голос: "Дайте я
попробую". Тишина во тьме. Чужих голосов на этот раз нет. Ничего, только плывущая
темнота и я. А потом - только темнота.
Я проснулась от запаха шалфейных курений. Шалфей очищает и избавляет от
отрицательных воздействий, любила говорить моя учительница Марианна, когда я
жаловалась на запах. У меня от этих курений всегда голова болела. Я снова в
Теннесси, с Марианной? Не помню, как туда попала. Открыла глаза, чтобы
посмотреть, где я. Ага, в больничной палате. Если тебе часто приходится
оклемываться в больничной палате, то узнаешь знакомые приметы.
Я лежала, моргая от света, счастливая, что очнулась. Что жива.
К моей кровати подошла женщина, она улыбалась. Черные волосы доходили до
плеч, обрамляя волевое лицо. Глаза для такого лица маловаты, но смотрели они на
меня так, будто знали что-то мне неизвестное, и это было хорошее "что-то" или хотя
бы важное. Одета она была во что-то длинное и просторное с фиолетовым узором в
красную крапинку.
Я попыталась заговорить, прочистила горло. Женщина взяла с прикроватной
тумбочки стакан, и многочисленные ожерелья на ней зазвенели. Она наклонила
соломинку, чтобы я могла попить. На одном из ожерелий висела пентаграмма.
- Не сестра, - сказала я, и голос у меня был хриплый. Она снова подала мне
воду, и я приняла. Попыталась заговорить еще раз, и на этот раз голос уже был больше
похож на мой. - Вы не сестра.
Она улыбнулась, и это обыкновенное лицо стало прекрасным, а светящийся в
глазах интеллект вообще сделал ее неотразимой.
- Как вам удалось сразу об этом догадаться?
У нее был мягкий рокочущий акцент, который я не могла определить.
Мексиканский, испанский, но не совсем.
- Во-первых, вы слишком хорошо одеты для сестры. Во-вторых, пентаграмма.
Я попыталась показать рукой, но она была привязана к доске, и в вену вставлена
капельница. На кисти белела повязка, и я вспомнила, как меня укусил труп. Поэтому я
выполнила этот жест правой рукой, которая вроде бы не пострадала. Вообще на левой
у меня вроде как надпись "резать здесь". Или "кусать здесь", или что еще делать здесь.
Я пошевелила пальцами левой руки, чтобы проверить, слушаются ли они. Слушались.
Даже не очень болело, только стягивало кожу.
Женщина смотрела на меня своими необычными глазами.
- Я Леонора Эванс. Кажется, вы знакомы с моим мужем.
- Вы жена доктора Эванса?
Она кивнула.
- Он говорил, что вы ведь... колдунья.
Она снова кивнула:
- Я приехала в больницу ради вас, как вы это говорите? В ту же секунду.
На словах "как вы это говорите" акцент ее стал заметнее.
- В каком смысле - ради меня? - спросила я.
Она села на стул возле кровати, и я подумала, давно ли она здесь присматривает за
мной.
- Врачи смогли запустить ваше сердце, но не могли удержать в теле жизнь.
Я покачала головой, и у меня где-то за глазами стала рождаться головная боль.
- Вы не могли бы погасить благовония? У меня от шалфея всегда болит голова.
Она не стала задавать вопросы, просто встала и подошла к столику на колесах,
которые используют во всех больницах. Там стояла палочка благовонии в курильнице,
длинный деревянный жезл, маленький нож и две горящие свечи. Это был алтарь. Ее
алтарь или его портативный вариант.
- Поймите меня правильно, но почему здесь вы, а не сестра?
Она ответила, не оборачиваясь, гася палочку в курильнице:
- Потому что, если бы напавшее на вас создание попыталось убить вас еще раз,
сестра бы вряд ли даже заметила, а потом уже стало бы поздно.
Она вернулась и села у моей кровати.
Я уставилась на нее:
- Вряд ли сестра бы не заметила мертвеца-людоеда.
Она улыбнулась, терпеливо, почти снисходительно.
- Мы с вами обе знаем, что, как бы ни были ужасны слуги, истинную опасность
представляет хозяин.
Я вытаращила глаза - ничего не могла с собой сделать.
- Откуда... откуда вы знаете?
- Я коснулась его силы, когда помогала изгнать его из вас. Слышала его голос,
ощущала его самого. Он хочет твоей смерти, Анита. Хочет выпустить из тебя жизнь.
Я проглотила слюну, пульс забился чаще.
- Я бы хотела, чтобы пришла сестра, если можно.
- Ты меня боишься? - спросила она, улыбаясь.
Я хотела сказать "нет", но...
- Да, но в этом нет ничего личного. Скажем так: после прикосновения смерти я
не знаю, кому верить, в магическом, так сказать, смысле.
- Ты хочешь сказать, что я тебя спасла, потому что этот хозяин мне разрешил?
- Я не знаю.
Она впервые помрачнела.
- В этом можешь мне верить, Анита. Нелегко было тебя спасти. Мне пришлось
окружить тебя защитой, и частью этой защиты была моя собственная сила, моя
сущность. Если бы я оказалась недостаточно сильна или имена, которые я призвала на
помощь, были бы недостаточно сильны, мне пришлось бы умереть вместе с тобой.
Я глядела на нее и хотела верить, но...
- Спасибо.
Она вздохнула, оправила подол платья пальцами в кольцах.
- Хорошо, я пришлю к тебе знакомого человека, но потом мы должны
поговорить. Твой друг Тед рассказал мне о метках, которые связывают тебя с
вервольфом и вампиром.
Наверное, что-то отразилось у меня на лице, потому что она добавила:
- Мне надо было об этом знать, чтобы тебе помочь. Я уже спасла тебе жизнь,
когда он приехал, но я пыталась восстановить твою ауру, и не получалось. - Она
провела надо мной рукой, очень близко, и я ощутила, как теплый след ее силы
коснулся моей. Над грудью, над сердцем она остановила руку. - Вот здесь дыра,
будто не хватает какого-то куска. - Рука пошла ниже, остановилась над бедрами или
в нижней части живота - зависит от точки зрения. - Здесь еще одна. И там, и там -
чакры, важные энергетические точки тела. Опасно, если не можешь закрыть их от
магического нападения.
И снова у меня сердце забилось сильнее, чем надо было.
- Они закрыты. Я последние полгода над этим работала.
Леонора покачала головой, осторожно убирая руки.
- Если я правильно поняла слова твоего друга насчет триумвирата силы, в
который ты входишь, то эти места - как электрические розетки в стене твоей ауры, а
у тех двух тварей - вилки от них.
- Они не твари.
- Тед их описал в очень нелестных красках.
Я нахмурилась. Действительно, похоже было на Эдуарда.
- Теду не нравится, что у меня такие... близкие отношения с монстрами.
- У тебя любовные отношения с обоими?
- Нет... то есть... - Я попыталась найти короткую версию. - Я спала с ними
обоими в разное время. То есть какое-то время я... встречалась с ними обоими, но
ничего хорошего не вышло.
- Почему?
- Мы стали вторгаться в сны друг друга. Думать мыслями друг друга. Каждый раз
после секса это становилось сильнее, будто узлы затягивались еще туже.
Я замолчала - не потому, что все сказала, а потому, что словами этого было не
передать. И начала снова.
- Однажды, когда мы были втроем и просто разговаривали, пытаясь разобраться,
у меня в голове возникла мысль, которая не была моей. Или я решила, что она не моя,
но я не знала чья. - Я подняла глаза на Леонору, пытаясь заставить ее понять, какой
это был ужас.
Она кивнула, будто поняла, но следующие ее слова показали, что главное она
упустила.
- Ты испугалась.
- Ага, - произнесла я, подчеркивая каждый слог, чтобы сарказм до нее дошел.
- Неподконтрольность, - сказала она.
- Да.
- Невозможность уединения.
- Да.
- Зачем ты приняла эти метки?
- Они бы погибли оба, если бы я этого не сделала. Мы все могли погибнуть.
- Значит, ты это сделала для спасения жизни.
Она сидела, скрестив руки на коленях, непринужденно зондируя мои
парапсихические раны. Терпеть не могу людей, которые всегда собой довольны.
- Нет, я не могла потерять их обоих. Потерю одного я еще могла бы пережить, но
не обоих - если в моих силах было их спасти.
- И эти метки дали вам силу победить ваших врагов.
- Да.
- Раз тебе страшно от мысли, что ты разделяешь с ними свою жизнь, то почему
для тебя так много значит их смерть?
Я открыла рот, закрыла, потом заговорила снова:
- Наверное, я их любила.
- Любила. Прошедшее время. "Любила", не "люблю"?
Вдруг на меня навалилась усталость.
- Я уже и не знаю. Просто не знаю.
- Если кого-то любишь, это ограничивает твою свободу. Если любишь,
жертвуешь приличной долей уединения. Если любишь, ты уже не просто сама по себе,
а половина пары. Думать или поступать по-другому - значит рисковать утратить
любовь.
- Но речь шла не об общей ванной или споре о том, кто с какой стороны кровати
будет спать. Они хотели разделить со мной мой разум, мою душу.
- Насчет души - ты серьезно в это веришь?
Я откинулась на подушку, закрыла глаза.
- Не знаю. Думаю, что нет, но... - Я открыла глаза снова. - Спасибо, что спасла
мне жизнь. Если я когда-нибудь смогу отплатить тебе тем же, я это сделаю.
...Закладка в соц.сетях
