Жанр: Триллер
Анита Блейк 09. Обсидиановая бабочка
...к тихи, так пусты. К
концу, когда они начинают разлагаться и надо положить их в могилу, пока они не
растаяли, они и то бывают живее этих. Мне тут же стало ясно, что подняты тела, но
личности, заключавшиеся внутри этих тел, не подняты. Их хозяин съел то, что
превращало их в личности. То, что было для этих тел больше, чем соединением мышц
и кожи. Души он не ел, потому что я видела одну из них в доме, где он сделал двух
таких ободранных. Но что-то он взял из их тел, какую-то память о том, что я ощущаю,
когда поднимаю мертвых. Они стояли, как вырезанные из плоти камни, абсолютно
пустые. Те, в больнице, хотя бы притворялись живыми. Эти даже не притворялись.
Наконец я разглядела говорящего мужчину. На нем был стальной шлем и стальной
нагрудник, какие описываются в исторических книгах конкистадоров, но все
остальные элементы своего наряда он позаимствовал прямо из кошмара.
На шее у него было ожерелье из языков, еще свежих и розовых, будто только что
вырезанных. Юбка состояла из кишок, которые дергались и извивались, подобно
змеям, и каждая толстая лента жила сама по себе. Обнаженные до плеч руки, сильные
и мускулистые, были покрыты исчезнувшими веками жертв. Когда он подошел ближе,
я увидела, что веки открываются и закрываются. Они моргали на меня, и под ними
открывались дыры в форме глаз. А в дырах этих зияла тьма и мерцал свет холодных
звезд.
Я отвернулась, вспомнив звездные глаза Итцпапалотль. Нет, в эти глаза я падать не
хочу. Если сейчас мне предстояло бы сделать выбор, я предпочла бы городского
вампира этой твари, что стояла передо мной.
После того, что я видела на месте убийства, казалось, я почувствую, как в нем
убывает зло, но зла не было. Была сила, будто рядом находится аккумулятор
величиной с небоскреб. Энергия жужжала у меня по коже, но энергия нейтральная. Ни
добрая, ни злая сама по себе - как ни добр и ни зол пистолет, который все же можно
использовать во зло.
Я увидела, как шевелились языки ожерелья, будто силились крикнуть. Хозяин снял
шлем, и показалось худощавое красивое лицо, напомнившее мне Бернардо - не
совсем ацтекское, какое я ожидала увидеть. В ушах у него были бирюзовые серьги -
под цвет его синевато-зеленым глазам. Он улыбнулся мне и казался свежим юношей
двадцати с небольшим лет. Но груз прожитых лет я ощутила в его взгляде, и настолько
тяжелый, что стало трудно дышать.
Он протянул руку к моему лицу, и я отдернулась. Такая реакция будто разорвала
его хватку, которой он меня держал, - я могла двигаться. Я могла дышать. Могла
думать. В жизни на меня достаточно выливали магического гламора, и не узнать его я
не могла. Ты либо бог, либо не бог - и мой монотеизм тут ни при чем. Мне
приходилось чуять магию монстров и противоестественных тварей всех видов, и их я
тоже научилась узнавать при встрече. Сила не превращает тебя в божество. Что
превращает, я не знаю, но уж точно не сила. Какой-то искры божественного не
хватало в том существе, что смотрело сейчас на меня. А если он просто монстр, может
быть, с ним можно еще сладить.
- Кто ты? - спросила я, радуясь, что голос мой звучит нормально и уверенно.
- Я Супруг Красной Жены.
Он смотрел на меня очень терпеливыми, очень добрыми глазами. Такие глаза
подошли бы ангелу.
- Красная Жена - так ацтеки называют кровь, Что значит, что ты - супруг
крови?
- Я - тело, она - жизнь, - сказал он так, будто это и был ответ на мой вопрос.
Меня такой ответ не устроил.
Что-то коснулось моей руки, мокрое и скользкое. Я отдернулась, но цепь не
пустила. Кусок ожившей кишки полез за моей рукой, тыкаясь, как отвратительный
червь. Я сумела подавить крик, но не смогла сдержать участившийся пульс.
Самозваный бог засмеялся.
Очень обычный был смех, может, так и смеются те, кто воображает себя богом, но
в нем была этакая мужская снисходительность, давно вышедшая из моды. Он будто
говорил: "Ах ты, глупенькая, разве ты не знаешь, что я - сильный мужчина, и ты
ничего не знаешь, а я знаю все?"
А может, я просто слишком щепетильна в этом вопросе.
- А почему кишки?
Улыбка стала едва заметной. На красивом лице выразилось недоумение.
- Ты смеешься надо мной?
Кишка отскочила от моей руки, как назойливый кавалер, получивший резкий
отпор. И хорошо.
- Нет, я только спросила, почему именно кишки. Ты явно умеешь анимировать
любые части тела.
Сохранять их от разложения, как те кожи, в которые одеты твои люди. При таком
большом выборе зачем тебе именно внутренности?
О себе каждый любит поговорить. Чем больше самомнение, тем сильнее его
владелец радуется разговорам о себе. Я надеялась, что Супруг Красной Жены такой
же, как все, - по крайней мере в этом смысле.
- Я ношу на себе корни их тел, чтобы те, кто видит меня, знали: враги мои -
пустая скорлупа, и все, что принадлежало им, принадлежит теперь мне.
Каков вопрос - таков ответ.
- А языки?
- Чтобы никто не верил лжи моих врагов.
- Веки?
- Я открыл глаза моим врагам, чтобы они никогда не могли закрыть их для
правды.
Он так мило отвечал на вопросы, что я решила рискнуть на большее.
- А как ты снимал кожу с этих людей без всяких инструментов?
- Тлалоци, мой жрец, призывал к себе кожу с их тел.
- Как? - спросила я.
- Моей силой.
- То есть силой самого Тлалоци?
Он снова нахмурился:
- Вся его сила исходит от меня.
- Разумеется, - отозвалась я.
- Я - его господин. Он мне обязан всем.
- Звучит так, как будто ты ему чем-то обязан.
- Ты не понимаешь сама, что говоришь.
Он начинал сердиться. Наверное, это не то, что мне надо. Я попробовала задать
более вежливый вопрос.
- А зачем груди и пенисы?
- Кормить мою зверушку.
Он ничего не делал, но вдруг в пещере почувствовалось движение воздуха, будто
сами тени разорвались, открыв туннель в тридцати футах от камня, на котором лежала
я. И оттуда что-то выползло. Первое впечатление - сверкающая зеленая радуга. При
каждом повороте на свету чешуя меняла цвет. Сначала зеленая, потом синяя, потом
одновременно и синяя, и зеленая, потом жемчужные переливы - сначала я думала,
что они мне померещились, но зверь повернул голову и сверкнул белым брюхом.
Зеленые чешуйки переходили в синие поближе к голове и становились настоящей
небесной синевой. Вокруг морды радужными цветами шевелилась бахрома из перьев.
Существо повернулось и уставилось на меня, колыхая перьями вокруг чешуйчатой
головы, и этой игре света и цвета позавидовал бы любой павлин. Большие круглые
глаза занимали почти всю морду, как у крупной хищной птицы. Пара изящных
крыльев, сложенных на спине, играла пестрыми бликами, но я знала, что снизу они
должны быть белыми. Дракон прошел мимо на четырех ногах. Учитывая крылья,
шесть конечностей.
Это был Кецалькоатль Драконус Гигантикус, если я правильно вспомнила
латинское видовое название. Иногда их классифицировали как подвид драконов,
иногда - как подвид горгулий, а иногда выделяли в отдельную группу. В любом
случае этот вид был самым крупным и считался вымершим. Очень многих
уничтожили испанцы, чтобы лишить туземцев боевого духа, убивая священных для
них зверей, и вообще потому что это очень по-европейски. Увидел дракона - убей
его. Не очень мудреная философия.
Я видела их только на черно-белых фотографиях, да еще чучело в чикагском
музее. Фотографии не отражали и малую толику оригинала, а чучело - ну, наверное,
чучельник попался не очень искусный.
Дракон вплыл в пещеру мерцающим клубком цвета и мышц. Такой красоты я в
буквальном смысле никогда в жизни не видела. Наверное, это он и расчленял людей.
Дракон раскрыл небесно-голубую пасть и зевнул, показав ряды пилообразных зубов.
Звук когтей по полу был таков, будто идет свора баскервильских собак.
Супруг Красной Жены положил шлем на камень у моих ног и пошел
приветствовать дракона. Тварь наклонила голову, чтобы ее погладили, очень пособачьи.
Самозваный бог почесал его чуть выше надбровных дуг, и дракон, сощурив
глаза в щелочки, издал низкий рокочущий звук. Он мурлыкал.
Хозяин отослал его прочь игривым шлепком по мускулистому плечу. Я смотрела
ему вслед, будто это было не наяву.
- Я думала, они вымерли.
- Мой зверек помог нам перебраться сюда, а потом он спал волшебным сном,
ожидая пробуждения.
- Я не знала, что кецалькоатли способны на гибернацию.
Он снова нахмурился и подошел к моему изголовью.
- Я знаю, что значит ваше слово "гибернация", но это был волшебный сон,
наведенный моим последним жрецом-воином. Жрец принес себя в жертву, погрузив
нас всех в очарованный сон, зная, что никто ему не поможет и он умрет один в этом
чужом месте задолго до того, как я поднимусь.
Очарованный сон. Что-то вроде из Спящей Красавицы.
- Это и есть истинная верность - пожертвовать собой на благо лучших.
- Я очень рад, что ты понимаешь. Это очень облегчает то, что должно случиться.
Мне эти слова не понравились. Может быть, лесть никуда меня не приведет. Надо
попробовать что-нибудь более для меня нормальное - скажем, сарказм - и
посмотреть, не уведет ли это нас от вопроса о моей неизбежной судьбе.
- Я тебе не обязана верностью. Я не из твоих последователей.
- Только потому, что ты не понимаешь, - ответил он, и эти улыбчивые глаза
глянули на меня с выражением полного душевного мира.
- То же самое говорил Джим Джонс перед тем, как дать всем яд.
- Я не знаю этого имени - Джим Джонс. - Тут он наклонил голову, как
Итцпапалотль, когда она слушала голоса, не слышные мне. Теперь я поняла, что это
может быть поиск в памяти других людей. - А, теперь я знаю, кто это. - Он глянул
на меня красивыми и спокойными глазами. - Но я не безумец. Я бог.
Он вроде бы отвлекся, будто для него было важно, чтобы я поверила в его
божественность. Если он должен убедить меня в ней, прежде чем убить, то мне ничего
не грозит. Убить меня он может, но никогда не убедит меня, что он бог.
Он нахмурился:
- Ты мне не веришь.
И снова в его голосе прозвучало удивление. Я поняла, что он, несмотря на всю
свою силу, выглядит молодо. Века рвались из глаз на его руках, будто через них
можно заглянуть в самое начало творения, но сам он казался с виду молодым. А
может, он просто не привык к людям, которые тут же не падали ниц, поклоняясь ему.
Если за все свое долгое существование ничего другого ты не видел, то любой отказ от
поклонения может тебя потрясти.
- Я бог, - повторил он, и снова в его голосе прозвучало снисхождение.
- Тебе лучше знать.
Но я постаралась, чтобы мое сомнение прозвучало бы явственнее.
Он еще сильнее нахмурился и снова навязчиво напомнил надувшегося ребенка.
Испорченного ребенка, надувающего губы.
- Ты должна поверить, что я бог. Я - Супруг Красной Жены. Я тот, кто свершит
отмщение убийцам моего народа.
- Ты имеешь в виду испанских конкистадоров?
- Да.
- В Нью-Мексико вряд ли найдется много конкистадоров.
- Их кровь течет в жилах детей детей их детей.
- Не сочти за обиду, но эти бирюзовые глаза ты вряд ли унаследовал от кого-то из
местных.
Он снова надулся, и морщинки показались у него между бровей. Если он будет и
дальше со мной разговаривать, недовольство станет привычным выражением его лица.
- Я - бог, созданный из слез народа. Я - сила, которая осталась от ацтеков, и я
- тело, созданное магией испанцев. Их собственной мощью я сокрушу их.
- Не слишком ли поздно сокрушать? Пятьсот с хвостиком лет прошло.
- У богов другой отсчет времени, не такой, как у людей.
Он верил в свои слова, и я также знала, что он подыскивает самооправдание. Он
бы раздавил испанцев еще пятьсот лет назад, если бы мог.
Может, мои мысли о нем как-то отразились у меня на лице, потому что он сказал:
- Тогда я был новым богом, поэтому не настолько сильным, чтобы сокрушить
своих врагов, а потому кецалькоатль принес меня сюда ждать, пока я наберу
достаточно силы для нашей цели. И сейчас я готов вести свою армию вперед.
- Так ты хочешь сказать, что пятьсот лет ушло, чтобы ты из маленького божонка
стал большим и злым богом? Как суп должен до-олго покипеть, чтобы стать
настоящим супом?
Он рассмеялся:
- У тебя очень странный ход мыслей. Мне печально, что скоро ты будешь мертва.
Я бы сделал тебя первой из своих наложниц и матерью богов, потому что рожденные
от тебя дети стали бы великими чародеями. Очень, жаль, что мне нужна твоя жизнь.
Мы снова вернулись к вопросу о моем убийстве, а именно этой темы мне не
хотелось касаться. У него, кажется, очень ранимое самолюбие. Сейчас посмотрим,
насколько ранимое.
- Извини, но это предложение не кажется мне заманчивым.
Он улыбнулся, склонившись надо мной, пальцами пробежал по моей руке.
- Мы возьмем твою жизнь, и это не предложение. Это факт.
Я состроила самые невинные глаза.
- Я думала, ты предлагаешь мне стать наложницей, матерью богов?
Он нахмурился еще сильнее:
- Я не предлагал тебе стать моей наложницей.
- А! - сказала я. - Извини, я не так тебя поняла.
Он все еще трогал пальцами мою руку, но уже не перебирал ими, будто забыл, что
прикасается ко мне.
- Ты бы отвергла мое ложе?
Очень смущенный голос. Отлично.
- Ага.
- Ты хранишь добродетель?
- Да нет, просто конкретно твое предложение меня не соблазняет.
Ему всерьез было трудно сообразить, что я не нахожу его привлекательным. Еще
раз он пробежал по моей руке щекочущим прикосновением. Я лежала спокойно и
глядела на него, глядела прямо в глаза, потому что иначе пришлось бы смотреть на
отрезанные части тел. А трудно быть тверже гвоздя, когда хочешь заорать.
Он тронул мое лицо, и на этот раз я не стала уворачиваться. Пальцы его
исследовали мои черты, деликатно, нежно. И глаза уже не были спокойными. Нет, в
них была тревога.
Он наклонился ко мне, будто собирался поцеловать, и ресницы на его руках
затрепетали бабочками у меня вдоль тела. Я тихо взвизгнула.
- В чем дело? - отодвинулся он.
- Даже и не знаю. Отрезанные веки трепещут по коже, кишки у тебя на поясе
ползают змеями, языки из твоего ожерелья пытаются меня лизнуть. И ты еще
спрашиваешь?
- Но ты не должна этого замечать, - сказал он. - Ты должна видеть меня
красивым и желанным.
Я пожала плечами, насколько это было возможно со скованными над головой
руками.
- Извини, но твой наряд этому сильно мешает.
- Тлалоци! - позвал он.
- Да, повелитель?
Человек в шортах вышел вперед и упал перед ним на колено.
- Почему она не видит, как я чудесен?
- Очевидно, аура твоей божественности не действует на нее.
- Почему?
И снова гнев прозвучал в его голосе и отразился на только что мирном лице.
- Я не знаю, повелитель.
- Ты сказал, что она может заменить Ники Бако. Ты сказал, что она такая же
наугули, как и он. Ты сказал, что она отмечена прикосновением магии, и это аромат
моей магии привлек к ней кецалькоатля. Но вот она лежит под прикосновением рук
моих и ничего ко мне не чувствует. Это невозможно, если она отмечена моей магией.
Я подумала, что это может быть и не его магия, но вслух говорить не стала. А что,
если это работа Итцпапалотль? Стоящее передо мной существо чуть не убило меня на
расстоянии. Он ворвался в мой разум, захватил меня, и я не могла ему помешать.
Сейчас он меня касается непосредственно, явно пытается что-то надо мной сделать, и
не получается. Произошла только одна перемена - меня на время заполнила сила
Итцпапалотль. Неужели это все от ее воздействия?
Тлалоци встал, не поднимая головы.
- Здесь против нас действует мощная магия, повелитель. Сначала мы потеряли
Ники Бако, и теперь глаза этой женщины закрыты для твоего образа.
- Она должна быть открыта моей силе, иначе она не может быть совершенной
жертвой, - сказал Супруг Красной Жены.
- Я знаю, повелитель.
- Ты маг, Тлалоци. Как нам обезвредить эту магию?
Маг задумался. Прошло несколько минут. Я старалась лежать тихо, не привлекая к
себе внимания. Наконец Тлалоци поднял глаза.
- Чтобы поверить в твое видение, она должна поверить в тебя, повелитель.
- Как мне убедить ее, что я бог, если она не ощущает моей силы?
Это был хороший вопрос, и я терпеливо ждала, пока Тлалоци ответит. Чем дольше
он будет думать, тем больше времени я выиграю. Рамирес спешит на помощь. Мне
надо было в это верить, потому что другого выхода не было, разве что я как-то найду
способ уговорить их развязать меня.
Ручка-нож все еще оставалась у меня в кармане. Я вооружена, если только смогу
освободить руки и если стальное лезвие его ранит. Конечно, есть еще четверо
помощников, и Тлалоци, и армия трупов с содранной кожей. Если с богом удастся
покончить, то придется заняться и остальными тоже. Они, наверное, будут
недовольны, если я убью их бога. Только я пока никак не могла сообразить, как это
сделать.
Если Рамирес с кавалерией не прибудет, я крупно влипла. Эдуард на этот раз не
ищет меня. Впервые с тех пор, как я пришла в себя, я подумала, жив ли Эдуард.
Господи, пусть он будет жив. Но жив Эдуард или нет, в спасательной операции он
сегодня участвовать не будет. Я призналась себе, что в этой ситуации помощь мне
нужна, а единственная моя надежда - Рамирес и полиция. В больнице он опоздал.
Если он опоздает сегодня, я, пожалуй, жаловаться уже не буду.
Тлалоци отвел своего бога чуть в сторону от меня. Наверное, хотел ему что-то
сказать, чтобы я не слышала. А какая им разница, слышу я или нет? Что им от меня
скрывать? Они с радостью мне сообщили, что меня убьют. Значит, им уже ни к чему
особо церемониться с моими чувствами. Тогда в чем же дело?
Супруг Красной Жены расстегнул ожерелье из языков и отдал его жрецу. Потом
снял стальной нагрудник, и один из парней в чужой коже выступил вперед и в
коленопреклоненной позе принял его. Бог снял юбку из кишок, и ее принял второй
прислужник. Хозяин даже не просил их помогать, но явно предполагал, что кто-то
рядом окажется. Он олицетворял собой полнейшую надменность, да еще с очень
ранимым самолюбием, и эта надменность никогда еще не подвергалась испытанию во
внешнем мире. Он был как та принцесса из волшебной сказки, воспитанная в башне из
слоновой кости, которая только и слышала от своего окружения, как она красива, как
добра, как умна, пока не пришла ведьма и не наложила заклятие. Может, я могу
сыграть роль ведьмы, хотя в заклятиях я ни ухом ни рылом. Тогда, может, мне сыграть
принца, который бога из этой башни выведет? Сейчас мне не особенно приходилось
перебирать роли.
Бог был одет в макслатль, как почти все окружение Обсидиановой Бабочки, только
этот макслатль был черным, а спереди у него была тяжелая бахрома из золотых нитей.
На ногах у бога были сандалии с бирюзой, которые я не заметила, пока он был одет в
отрезанные части тел. Забавно, как от испуга не замечаешь деталей.
Он пошел ко мне, излучая на каждом шаге уверенность в себе. Макслатль
открывал все его тело сбоку от пояса до сандалий. Очень неплохо смотрелось бедро,
но знаете поговорку: "Красота не в глазах, а в поступках"?
- Так лучше? - спросил он непринужденно, с легким поддразниванием, снова
глядя умиротворенными глазами, как будто все получалось так, как он и предвидел, и
непонятно даже, почему может быть иначе. Итцпапалотль тоже была самоуверенной,
но не умиротворенной.
- Намного лучше, - ответила я.
Подумала было добавить, как я люблю смотреть на почти голых мужчин, но к
такому очевидно сексуальному тону я решила прибегнуть, если другого выхода не
окажется.
Он подошел и снова остановился возле меня. Веки на руках его все еще
подмигивали мне - наобум и отрешенно, - как неземные светлячки.
- Так намного лучше, - сказала я. - А ты не можешь что-нибудь сделать с
этими глазами у тебя на руках?
Он снова нахмурился:
- Они от меня неотделимы.
- Да, я вижу, - сказала я.
- Но их не надо бояться.
- Тебе виднее.
- Я хочу, чтобы ты знала меня, Анита.
Впервые он назвал меня по имени. Я думаю, что до этой минуты он его и не знал.
Конечно, его знала Полина.
Супруг Красной Жены потянулся к моему правому запястью и убрал кусочек
металла, замыкавший наручник.
Человек без кожи, стоящий по ту сторону камня, шагнул вперед, положив руку на
рукоять ножа на поясе. Я застыла, не зная, действительно ли мне позволено
освободить руку.
Бог поднял мою руку и приложился к ней губами.
- Потрогай их. Увидишь, в них нет ничего страшного.
Я не сразу сообразила, что "они" - это глаза на его руках. Слава богу, он не имел
в виду ничего ниже пояса, но глаза - это все равно неприятно. Мне не хотелось их
трогать. Вообще не хотелось трогать ничего, что было срезано с мертвых тел,
особенно в момент, когда эти тела были еще живы.
Он попытался поднести мою руку к своей руке ниже плеча, туда, где были глаза,
но я сжимала кулак.
- Потрогай, Анита, не бойся. Они тебе ничего плохого не сделают.
Он начал силой разжимать мне пальцы, и я не могла сопротивляться. То есть
могла бы, и он, чтобы убедить меня, сломал бы мне пару пальцев, но эту борьбу я бы
проиграла, так что я позволила ему разжать мне кулак. Не хочу, чтобы мне что-нибудь
ломали, пока в этом нет крайней необходимости.
Он провел моей рукой по своей коже, и веки трепетали под моими пальцами. Я
каждый раз вздрагивала, когда они моргали, но эти веки, щекочущие, как крылышки
бабочек, не были так уж страшны. Под ними что-то было, будто глаза, которых не
было на самом деле. Я это видела.
- Что там внутри? - спросила я.
- Все, - сказал он, но его ответ ни о чем мне не говорил. - Ощупай их, Анита.
Он прижал мой палец к краю глаза. Потом заставил меня просунуть палец внутрь.
Я ввела палец в этот пустой как-бы-глаз и ощутила сопротивление, будто давишь
на что-то живое и тонкое, потом палец прошел насквозь. Тепло. Теплота потекла в
кисть, в руку, разошлась по телу, как одеяло. Безопасно, тепло, надежно. Я глядела на
бога и думала: как же я раньше этого не видела? Он так красив, так добр, так...
Палец замерз, замерз до боли. Та жалящая боль, которая предшествует потере всех
ощущении, когда обморожение захватывает конечность и расходится по телу, и ты
падаешь в тот ласковый сон, от которого нет пробуждения.
Я выдернула руку, заморгала, со свистом втянув в себя воздух.
- В чем дело? - спросил он, склоняясь надо мной и трогая мое лицо.
Я отпрянула, прижимая руку к груди, глядя на него со страхом.
- Ты внутри холодный.
Он отступил, и на лице его выразилось удивление.
- Ты должна была ощущать тепло, покой.
Он наклонился надо мной, пытаясь заставить меня взглянуть в эти сине-зеленые
глаза.
Я затрясла головой. Жалящей болью в палец возвращалась чувствительность, как
бывает после обморожения. Пульсирующая боль помогла думать, помогла избегать его
взгляда.
- Ни тепла, ни покоя я не испытала.
Я отвернулась от него, и передо мной оказался одетый в чужую кожу. Честно
говоря, даже это было лучше, чем смотреть на бога. Прикосновение Итцпапалотль
помогало мне, но и у него есть свои пределы. Если я упаду в эти глаза, чем бы они ни
были, меня просто убьют, и я, возможно, уйду охотно, с радостью, в эту последнюю
тьму.
- Анита, ты очень все осложняешь.
Я не отводила глаз от дальней стены:
- Извини, что порчу тебе ночь.
Он погладил мне щеку. Я вздрогнула, как от боли. Я до сих пор думала, что
оттягиваю свою смерть, но сейчас поняла, что оттягиваю падение в его силу. Потом
меня убьют, но на самом деле меня не станет еще до удара ножа. Не так ли уходила
Полина, добровольно, радуясь, что угодила богу? Ради нее самой я на это надеялась.
Насчет себя - я не была так уверена.
- Я хочу, чтобы ты верила: ты умираешь ради великой цели...
- Извини, сегодня я заболоченных земель не покупаю.
Почти физически я ощутила его недоумение, будто энергия затанцевала по моей
коже. Мне приходилось ощущать гнев, вожделение, страх вампиров и оборотней, но
никогда до сих пор - недоумения. Черт возьми, пока я не тронула этот дурацкий глаз,
я его эмоций не ощущала. Он меня затягивает по кусочкам.
Бог схватил меня за руку.
- Нет.
Это я произнесла сквозь сжатые зубы. На этот раз пусть ломает мне руки, но я не
трону его добровольно. Больше я не могу с ним сотрудничать, даже для выигрыша
времени. Либо я начну сопротивляться, либо от меня ничего не останется. Случалось,
что вампиры подчиняли себе мой разум, но такого, как он, я еще не встречала. И на
сто процентов была уверена: стоит ему ухватиться за мой разум как следует, мне уже
не вернуться обратно. Есть много способов умереть. Быть убитой - один из наиболее
очевидных. А если он подчинит себе мой разум и не останется ничего от меня
прежней, я все равно буду мертва. Или буду желать себе смерти.
Я сжала руку, притянула ее к груди, напрягая мышцы. Он потянул за запястье, и
мой торс приподнялся вместе с ним, но руку я прижимала к груди, не разжимая кулак.
- Не заставляй меня делать тебе больно, Анита.
- Я тебя ничего не заставляю делать. Все, что ты делаешь, ты делаешь по своему
выбору, а не по моему.
Он осторожно положил меня обратно.
- Я бы мог сломать тебе руку.
Голос звучал ласково, но в нем была угроза.
- Я больше не хочу тебя трогать. И не буду делать этого по своей воле.
- Но ты просто положи руку мне на грудь, на сердце. Это нетрудно, Анита.
- Нет.
- Ты очень упрямая женщина.
- Не ты первый мне это говоришь.
- Я не буду тебя заставлять силой.
Человек без кожи подошел и встал с той стороны камня, зеркально от своего бога.
Вытащив обсидиановое лезвие, он наклонился надо мной. Я напряглась, но ничего не
сказала. Не могла я его коснуться и быть уверенной, что мне это сойдет. Если мне
предстоит сегодня умереть, я умру такая, как есть, а не одержимая каким-то
самозваным богом.
Но он не ударил меня ножом, он поддел острием плечо кевларового жилета.
Кевлар не предназначен для отражения колющего удара, но его не так-то легко
разрезать, особенно каменным ножом. Пустая кожа кисти, украшавшая запястье
прислужника, моталась взад-вперед, взад-вперед пилящими движениями. Я смотрела
мимо него, на дальнюю стену, но не могла не видеть краем глаза болтающуюся руку.
В конце концов мне пришлось уставиться в потолок, но там была только темнота.
Трудно смотреть просто в темноту, если вокруг есть что увидеть, но я старалась.
Я чуть не спросила их, знают ли они, что такое кевлар, но не стала. Пусть потратят
...Закладка в соц.сетях
