Жанр: Триллер
Анита Блейк 09. Обсидиановая бабочка
... чтобы она не грохнулась. Если бы он ее просто уронил, может быть,
успел бы уйти и сам, но это стоило ему той самой необходимой секунды.
Что-то мелькнуло, и я увидела торчащий из спины Эдуарда деревянный кол.
Бросилась было к нему, но Эдуард приказал:
- Вверх по лестнице! Перебить там всех!
Я не стала задавать вопросов. Последние несколько ступеней я пролетела на
полной скорости и бросилась за угол, перекатываясь набок, стреляя в коридор, еще не
видя, во что стреляю.
Гарольд, Рассел, Тритон и Аманда бежали по лестнице сверху. Я перенесла огонь
на них, целясь в середину тела, и трое мужчин упали, но Аманда повернулась и
бросилась за угол, откуда они появились. Я удостоверилась, выстрелив в их тела, что
мужчины не встанут, потом поднялась и побежала за ней. Прижалась за углом,
выглянула. Лестница была пуста. Мать ее так! Я не рискнула ее преследовать, оставив
Эдуарда одного с детьми.
Возвращаясь, я поскользнулась на крови и хлопнулась на задницу, угодив локтем в
тело Гарольда. Тело захрипело.
Я приставила ствол к его груди, и у него задрожали и открылись веки.
- Не успел поставить засаду. Саймон с меня голову снимет.
По голосу было слышно, что ему больно.
- Вряд ли тебе придется держать ответ перед Саймоном, Гарольд. Ты его не скоро
увидишь.
- Я не одобрял похищения детей.
- Но ты ему не помешал.
Он сделал вдох - и это тоже было больно.
- Саймон кого-то вызвал по радио. Сказал, что облажался и чтобы они приезжали
подбирать концы. Я думаю, они нас всех убьют.
Он открыл рот, и я думала, что он собирается ответить, но испустил только долгий
последний вздох. Я пощупала пульс на шее - не бьется. Я и так знала, что он мертв,
но все-таки проверить надо. Рассела и Тритона я тоже на всякий случая проверила -
мертвы. Все оружие я оставила на месте, потому что больше мне было не утащить.
Подбираясь туда, где остался Эдуард, я услышала голоса. Блин, этого не хватало!
Потом один голос показался мне знакомым. Олаф.
Олаф и Бернардо склонились над Эдуардом. Питер сидел на ступеньках и держал
плачущую Бекки. Сам он не плакал. Он смотрел на Эдуарда, и лицо его было белым,
как в шоке.
Первым меня заметил Бернардо.
- Убиты?
Я кивнула:
- Рассел, Тритон и Гарольд. Аманде удалось уйти. Питер глянул на меня, и глаза
его были огромные и темные на невероятно бледном лице. Выделялись избитые губы,
будто грим, слишком яркие для настоящих.
Эдуард тихо простонал, и Питер обернулся на звук.
- Прости меня, Тед! Прости!
- Все путем, Пит. Просто в следующий раз следи за мной получше.
Голос его был напряжен, но Питер, кажется, поверил про следующий раз. А я пока
еще не знала.
Олаф и Бернардо повернули его так, что стал виден заостренный конец кола,
торчащий из груди. Сверху, около левого плеча. Сердце не задето, иначе он сейчас был
бы мертв, но могло задеть сердечную сумку, и тогда кровь заполнит ее прямо у нас на
глазах. А могло вообще не зацепить сердца. И настолько высоко, что даже легкие
могло не задеть. Могло.
- Как ты узнал, что они там? - спросила я.
- Услышал, - ответил он, и голос у него был такой же сдавленный от боли, как у
Гарольда.
Вдруг мне стало холодно, очень холодно, и не от температуры воздуха. Я было
склонилась к Эдуарду, но он велел:
- Следи, чтобы к нам сзади не подобрались.
Я встала, прислонилась спиной к стене и стала глядеть то вверх, то вниз по
лестнице. Но мои глаза то и дело обращались к Эдуарду. Рана смертельна? Господи,
только бы не это. Дело не только в Эдуарде. Еще Питер. Если Эдуард умрет, Питер
будет винить себя. Ему и без того уже досталось, такой вины ему не вынести.
- Дай свою футболку, - сказал Олаф.
Я посмотрела на него.
- Надо замотать рану так, чтобы кол не двигался. Здесь его нельзя удалять,
слишком близко он к сердцу. Надо в больницу.
Я согласилась.
- Присмотрите кто-нибудь за лестницей, пока я ее сниму.
Бернардо занял мое место у стены. Из гипса у него торчал нож, похожий на
наконечник копья. И он был красен от крови.
Я сняла футболку и протянула Олафу. Он уже сам разделся до кевларового жилета
и заматывал рану своей рубашкой.
- Моя футболка нужна? - спросил Питер.
- Да, - ответил Олаф.
Питер осторожно сдвинул Бекки у себя на руках и стал снимать футболку. Торс у
него был тощий и бледный. В рост он уже ударился, но все остальное отставало.
Кусками футболки Бернардо Олаф закреплял импровизированную перевязку. Рана
выглядела ужасно, но не очень кровоточила. Я не знала, хороший это признак или
плохой.
- Вторую половину этой засады мы перехватили по дороге к лестнице, - сказал
Бернардо.
- Я и удивилась, почему их было так мало. - Тут я вспомнила слова Гарольда. -
Гарольд перед смертью сказал, что Саймон кого-то вызвал. Сообщил, что он
облажался и чтобы приезжали подобрать концы. Я правильно поняла, что это значит?
Эдуард посмотрел на меня, пока Олаф прибинтовывал ему левую руку потуже,
чтобы ее движение не воткнуло кол в какой-нибудь важный орган.
- Они убьют всех, кого найдут. - Голос его был почти нормален, только с
небольшим придыханием. - Сожгут дом до головешек. Может быть, даже землю
посолят.
Я решила, что это он уже заговаривается в бреду, но с Эдуардом никогда не знаешь
наверняка.
Олаф поднял Эдуарда на ноги, но слишком велика была разница в росте. Эдуард не
мог обнимать его рукой за плечи.
- Бернардо тебе поможет.
- Нет, Анита справится.
Олаф открыл рот, наверное, хотел поспорить, но Эдуард сказал:
- У Бернардо только одна рука действует. Она ему нужна для стрельбы.
Олаф сжал губы в тонкую линию, но передал мне Эдуарда. Эдуард обнял меня за
плечи, я его - левой рукой за талию. Пару шагов мы попробовали пройти -
получается.
Впереди шел Олаф, следом я с Эдуардом, потом Питер, в которого грустной
обезьянкой вцепилась Бекки. Бернардо шел замыкающим. Олаф на ходу глянул на
мертвые тела и спросил, не оборачиваясь:
- Твоя работа?
- Ага.
Обычно я добавила бы что-нибудь вроде "ты что, еще кого-то здесь видел?", но
сейчас я слишком волновалась из-за Эдуарда, чтобы тратить силы. У него по лицу тек
пот, будто очень много сил уходило на ходьбу. Беда в том, что если понести его
способом пожарника, то пошевелится кол, а если его кто-то и мог бы нести на руках,
то только Олаф, но тогда он не смог бы стрелять. Его пистолет нам нужен.
- Как ты, Эдуард? - спросила я.
Он сглотнул слюну и ответил:
- Нормально.
Я ему не поверила, но приставать не стала. Вряд ли может быть что-то лучше.
Эдуард попытался повернуться и что-то сказать детям, и мне пришлось
повернуться с ним.
- Питер, закрои Бекки глаза.
Питер уткнул лицо сестренки себе в плечо и прижал рукой. "Файрстайра" у него в
руке не было. Мне хотелось знать, куда он его пристроил, но это было не настолько
важно сейчас, чтобы спрашивать.
Мы снова развернулись с Эдуардом и пошли вперед вверх по лестнице. Олаф был
уже почти за следующим поворотом и вдруг остановился, глядя на ступени. Я застыла
и сказала:
- Никому не двигаться.
- Западня? - спросил Эдуард.
- Нет, - ответил Олаф.
Тут и я это увидела - струйки крови, стекающие к нам по ступеням. Тонкая
линия обогнула ногу Олафа и закапала к нам с Эдуардом.
Питер был недалеко за нами.
- Что это? - спросил он.
- Кровь, - ответил Олаф.
- Олаф, ради Бога, скажи, что это твоя работа, - попросила я.
- Нет.
Я смотрела, как обтекает кровь мои кроссовки, и знала, что наши трудности
только начинаются.
Глава 61
Я прислонила Эдуарда к стене - он хотел, чтобы я могла стрелять, если Олаф
скажет. Олаф должен был разведать, что впереди и в чем там трудность. Он исчез за
углом, а я прижалась к стене и глянула вперед. Лестница здесь кончалась.
Электрический свет освещал что-то вроде пещеры, блестя на крови и телах.
Олаф попятился, вернулся к нам.
- Я вижу выход.
- Что там за тела?
- Люди Райкера.
- Кто их убил?
- Думаю, наш зверь. Но другого выхода здесь нет. Второй вход завалило взрывом.
Надо идти сюда.
Я подумала, что, если бы наш зверь-убийца ждал нас наверху, Олаф не был бы так
спокоен. Поэтому я подошла к Эдуарду. У него кожа была цвета серого теста, глаза
закрыты. Он открыл их, когда я его тронула, но они необычно ярко блестели.
- Мы почти уже вышли, - сказала я.
Он ничего не ответил, просто дал мне закинуть его руку себе на плечи. Он все еще
за меня держался, но с каждым шагом мне приходилось все больше веса принимать на
руку, которой я обхватывала его за талию.
- Держись, Эдуард, уже близко.
Он дернул головой, будто только что меня услышал, но ноги его продолжали идти
вместе со мной. Мы выберемся, все выберемся. Крови прибавлялось по мере того, как
мы поднимались, Эдуард поскользнулся, и я с трудом удержала его и себя. Но от
резкого движения он тихо застонал. Черт.
- Питер, иди аккуратнее. Здесь скользко.
Олаф ждал нас возле тел - их было всего три. Одного я не узнала, зато узнала
автомат возле тела. Человек Саймона. Сам Саймон лежал в луже крови и чего-то более
темного. Нижняя часть груди и весь живот до самого низу у него были вспороты.
Кишки разлезлись по полу пещеры, но глазами он все еще смотрел, все еще был жив.
Третье тело принадлежало Аманде, и она тоже еще шевелилась. Но Олаф за ней
присматривал, так что я переключила внимание на Саймона. Он улыбнулся:
- Зато я хотя бы убил Гробовщика.
- Он и на йоту не близок к смерти, как ты.
- Вы все мертвецы, сучка.
- Да мы знаем, что ты пригласил подмогу, - сказала я.
Он глянул неуверенно.
- Да иди ты!
Рука его потянулась к автомату, лежащему рядом. Выпотрошенный, умирая,
испытывая боль, которую мне даже невозможно вообразить, он тянулся к оружию. Я
наступила на его руку, прижав к земле. Трудно это было сделать, держа Эдуарда, но я
смогла.
- Питер, вы с Бекки и Бернардо идите к выходу.
Он не стал спорить, просто прошел мимо с Бекки на руках, Бернардо за ними.
Я приставила ствол к голове Саймона. Не могла я его оставить живого у себя за
спиной. Пусть он так тяжело ранен, я не могла рисковать.
- Надеюсь, выпотрошит тебя этот монстр, сучка.
- Не сучка, а миз Сучка надо говорить, - сказала я и нажала на спуск. Короткая
очередь, но моим выстрелам ответили другие. Я резко повернулась, задирая ствол, и
увидела, что Питер стоит над телом Аманды. На моих глазах он разрядил в нее
"файрстар". Олаф только стоял и смотрел. Я обернулась и увидела, что Бернардо
держит на руках Бекки у выхода из пещеры.
Эдуард начал опускаться на колени. Я присела рядом с ним, пытаясь его удержать.
- Дети... выведи детей, - прошептал он и потерял сознание.
Олаф подошел без моей просьбы и поднял Эдуарда на руки, как ребенка. Если
сейчас появится монстр, у нас у всех руки заняты. Хреново.
У Питера кончились патроны, но он все еще нажимал на спуск, снова, снова и
снова. Я подошла к нему.
- Питер, Питер! Она мертва. Ты ее убил. Остынь.
Он не слышал. Я взяла его за руки, пытаясь отвести ствол. Он дернулся, сильно,
глаза у него были дикие, и продолжал стрелять без патронов в тело этой женщины. Я
его отшвырнула к стене, локтем перехватив горло и обхватив другой рукой его руки,
все еще сжимающие "файрстар". Дикими испуганными глазами он все же глянул на
меня.
- Питер, она мертва. Второй раз ее тебе не убить.
У него дрожал голос, когда он сказал:
- Я хотел, чтобы ей было больно.
- Ей было больно. Когда тебя рвут на части - это не лучший способ умирать.
Он затряс головой:
- Этого ей мало!
- Да, этого мало, но ты ее убил, Питер. Месть - это такая штука. Когда убиваешь
врага, больше мстить некому.
Когда я взяла у него "файрстар", он не стал сопротивляться. Я попыталась обнять
Питера, но он оттолкнул меня и отошел. Для таких утешений время миновало, но есть
и другие виды утешения. Некоторые из них исходят из дула пистолета. Да, есть
утешение - убить того, кто тебя обидел, но это утешение холодное. Оно разрушает в
тебе то, что не затронула сама обида. Порой вопрос бывает не в том, расставаться ли с
частицей души, а лишь в том, с какой именно.
Питер нес Бекки, Олаф нес Эдуарда. Мы с Бернардо шли впереди, раздвигая
весеннюю тьму стволами автоматов - туда-сюда, туда-сюда. Ничего нигде не
шевелилось. Только ветер шумел в высоких кустах шалфея, закрывавших вход в
пещеру. Ощущение воздуха на лице было восхитительным, и я поняла, что не
надеялась выйти оттуда живой. Пессимизм - это на меня похоже.
Бернардо повел нас вокруг дома. Мы хотели добраться до машины Эдуарда, но при
этом проверить, что никто и ничто не собирается нас по дороге съесть. Олаф шел за
нами, неся Эдуарда. Я истово молилась, чтобы он поправился, выжил, хотя это было
странно - молиться за Эдуарда Богу. Такое чувство, что молитва как бы обращена не
по тому адресу. Питер и Бекки шли передо мной. Он споткнулся, когда кусты стали
гуще. Наверное, он устал, но я не могла себе позволить нести Бекки. Руки должны
были быть свободны.
И тут я почувствовала щекочущее прикосновение магии.
- Ребята, там что-то есть.
Все остановились и стали вглядываться во тьму.
- Что ты увидела? - спросил Олаф.
- Ничего. Но там кто-то или что-то занимается магией.
Олаф как-то гортанно хмыкнул, будто не верил. И тут нас окатила первая волна
страха. Такого страха, что перехватило горло, заколотилось сердце, ладони покрылись
испариной. Бекки стала дико вырываться из рук Питера.
Я сделала два шага к Питеру, чтобы ему помочь ее удержать, но она вырвалась,
упала на землю и бросилась в кусты, как кролик.
- Бекки! - заорал Питер и бросился за ней.
- Питер, Бекки! А, черт!
Я побежала вслед за ними в кусты. А что было делать? Я слышала, как они ломятся
впереди сквозь кустарник и Питер зовет ее по имени. Справа я ощутила движение,
что-то мелькнуло. Оно казалось больше человека и было разноцветным, что даже при
свете луны было видно. Я выстрелила в разинутую пасть, полную острых зубов, но
когтистая лапа тянулась ко мне, будто пули были нипочем этой твари. Лапа с
поджатыми когтями ударила меня по голове, сбила с ног, и я тяжело рухнула наземь.
Темнота закружилась перед глазами, а когда вернулось зрение, тварь нависала надо
мной. Я не снимала палец с крючка, пока не щелкнула пустая обойма. Монстр будто и
не замечал. Он навис надо мной своей почти птичьей мордой, я успела подумать, что
он красив, до того, как он ударил меня снова, и наступила темнота.
Я очнулась внезапно. По коже бегали мурашки от магии такой силы, что я стала
ловить ртом воздух. Тело напрягалось, дергалось в судорогах, когда сила пробегала по
моему телу и сквозь него обжигающей волной и нарастая. Руки и ноги у меня
дергались в цепях, которыми приковали меня за лодыжки и запястья. В цепях? Я
повернулась, посмотрела на запястья. Голова еще тряслась, тело дергалось от ревущей
сквозь меня силы. И руки, и ноги подергивались, не потому что я пыталась
освободиться от цепей, а непроизвольно - реакция на силу.
Магия стала спадать. Я дышала резко и хрипло. Одно я знала: если я не совладаю с
дыханием, будет гипервентиляция, а терять сознание было бы сейчас неуместно. Бог
знает, что ждет меня при втором пробуждении. Я сосредоточилась на дыхании,
заставляя себя успокоиться, дышать нормально, глубоко, ровно. Трудно до конца
поддаться панике, когда занимаешься дыхательными упражнениями. Они наполнили
ложным спокойствием тело и ум, но дали мне возможность думать, а это было
хорошо.
Я лежала на спине, прикованная к гладкому камню. Рядом со мной виднелась
закругленная стена пещеры, а свод уходил наверх, в темноту. Мне приятно было бы
думать, что Бернардо и Олаф меня спасли, и теперь мы опять у входа в ту же пещеру,
но цепи несколько разрушали столь приятное заблуждение. Эта пещера была гораздо
выше, и можно было сказать, не глядя, что она больше. Свет костра дрожал
оранжевыми тенями на стенах, будто играли в мяч темнота и золотой свет.
В конце концов я повернула голову направо - посмотреть, что же еще здесь есть.
Сначала я решила, что это Пинотль, слуга-человек Итцпапалотль. Несколько секунд я
себя нещадно ругала, что ей поверила, будто она ничего не знает о монстре, потом я
поняла, что это не он. Только похож на него. То же квадратное, будто вырезанное из
камня лицо, темная, сочного цвета кожа, черные волосы, отрезанные длинно и как-то
поперек, но этот человек был тощий, узкоплечий и не властный с виду. И еще он был
одет не в щегольскую одежду Пинотля, а в свободные шорты.
На гладком закругленном камне, таком же, как в "Обсидиановой бабочке", лежало
распластанное тело. Укороченные руки и ноги, коротко стриженные темные волосы
- я сначала подумала, что это Ники Бако, но разглядела внимательней обнаженную
грудь и поняла, что это жена Бако, Полина. Под ребрами у нее зияла дыра, как
разинутая пасть. У нее вырвали сердце. Неизвестный стоял, воздев сердце над головой,
как подношение, и глаза его отсвечивали чернотой в неверном свете. Он опустил руки
и пошел ко мне, держа сердце в ладонях. Руки его были будто в толстых красных
перчатках от крови. А вокруг алтаря стояли по стойке "смирно" четверо мужчин,
одетые во что-то вроде просторных кожаных плащей с поднятыми капюшонами,
доходящих почти до пят. Что-то было неправильное в этих плащах, но мое зрение
ничего более конкретного мне не подсказывало, и вообще мне надо было сейчас
думать не о странностях покроя одежды.
Я все еще была в бронежилете и всей прочей своей одежде. Если бы у меня хотели
вынуть сердце, то раздели бы. Эта мысль очень утешала меня, когда этот человек,
жрец, шел ко мне с сердцем в руках. Держа его надо мной, он стал петь заклинания на
языке, созвучном испанскому, но это был не испанский.
С сердца капала кровь, разбрызгиваясь по жилету, и я вздрагивала. Все
спокойствие, добытое дыхательными упражнениями, выветрилось. Я не хотела, чтобы
он трогал меня вот этим. И вовсе не из-за отсутствия какой-либо логики, или боязни
заклинания, или магии. Я не хотела, чтобы меня коснулись сердцем, только что
вырванным из чужого тела. Мне достаточно приходилось протыкать сердца кольями,
некоторые даже вырезать для сожжения, но тут было другое дело. Может, вся штука в
том, что я в цепях и беспомощна, или в том, что тело Полины валялось на алтаре, как
сломанная кукла. В тот единственный раз, когда я ее видела, она была сильна, грозила
мне ружьем, но так вели себя многие. Эдуард это делал постоянно. Отношения,
начавшиеся под дулом пистолета, вполне еще могут перейти в дружеские - если
только обе стороны останутся в живых.
Дружбы уже не будет. Ничего не будет для Полины.
Жрец допел свое заклинание и начал опускать сердце на меня.
Я дернула цепи, хотя знала, что это бесполезно, и заявила:
- Не трогай меня этой штукой.
Уверенно заявила и сильно, но если жрец даже понимал по-английски, он этого
ничем не выдал, потому что его окровавленные руки опускались все ниже и ниже. Он
положил сердце мне на грудь, и я была благодарна жилету за то, что он отделил меня
от кровавого куска, почти так же, как раньше - за защиту от пуль.
А сердце лежало у меня на груди куском мяса. В нем не было магии - просто
кусок мертвечины. И вдруг это сердце вздохнуло - так это выглядело со стороны.
Оно стало вздыматься и опадать. Лежащее у меня на груди, ни к чему не
подсоединенное, оно пульсировало. И в тот момент, когда я услышала биение
собственного сердца, сердце Полины вздрогнуло и забилось в унисон с моим. А я
услышала биение второго сердца, хотя у него не было ни крови, чтобы перегонять ее,
ни грудной клетки, чтобы резонировать. Оно должно было бы едва прослушиваться, но
нет - раздавалось ровное и мерное биение. Как будто этот звук проникал сквозь
жилет, сквозь мою кожу, ребра, прямо мне в сердце. От резкой боли у меня
перехватило дыхание, спина выгнулась.
- Держать ее! - проревел жрец.
Стоявшие по углам алтаря подбежали ко мне, сильные руки прижали меня к
камню за ноги и за плечи. Спина у меня продолжала выгибаться от боли, и третья пара
рук прижала мне бедра. Меня зафиксировали, заставляя терпеть боль и не дергаться.
Сердце Полины билось все быстрее, набирая скорость, прорываясь к какому-то
колоссальному исходу. И у меня сердце стучало в ребра, будто пытаясь вырваться.
Будто кулак колотился в груди, пробиваясь наружу. Дышать было невозможно,
казалось, вся грудь бросилась в какую-то бешеную гонку, и ничего не было на свете,
кроме нее.
Вспыхнувшая в груди боль разошлась по рукам, по ногам, заполнила голову, и я
подумала, что, может быть, взорвется и не сердце. Может, оторвется черепная крышка.
Эти два сердца были как любовники, разделенные стеной, не дающей им
соединиться, и они крушили ее. Я ощутила момент, когда они соприкоснулись,
толстые мокрые бока двух органов проникли друг в друга. А может, это просто была
боль. Потом сердце вдруг остановилось, как человек посреди шага застывает с
поднятой ногой, и мое сердце замерло вместе с ним. На мгновение, будто затаив
дыхание, мое сердце притихло в ожидании чего-то. Потом оно дало один удар, второй,
я отчаянно вздохнула и, как только набрала воздуху в легкие, закричала. Я лежала,
прикованная, все еще слушая биение своего сердца, чувствуя, как уходит боль,
подобно воспоминанию о кошмаре. Минута - и ее не стало. Не болело нигде и
ничего. Появилось ощущение свежести, чудесного самочувствия.
Сердце на моей груди сморщилось в серый, израсходованный кусок плоти. Уже
нельзя было бы узнать в нем сердце - сухой шарик, уместившийся бы на ладони.
Проморгавшись, я увидела лицо человека, прижимающего мне плечи. Кажется, он
уже какое-то время на меня смотрел, но я не видела его - или не понимала, что вижу.
На лице у него была маска, и лишь губы, глаза и уши выглядывали из-под ее
тонкого слоя. На шее начиналась рваная линия того материала, который покрывал
лицо. По-моему, на самом деле я знала, на что смотрю, но не могла это принять до
конца. И не восприняла бы, пока не повернула голову так, чтобы видеть руки, и тогда я
поняла, что на нем надето. Пустые кисти рук болтались у запястий толстой бахромой.
Человеческая кожа. Теперь я знала, куда делись кожи, снятые с жертв.
Глаза, смотревшие из страшной маски, были карие и очень человеческие. Поглядев
вниз, вдоль собственного тела, я обнаружила, что двое мужчин, держащих мне ноги,
одеты так же, только кожи не одного и того же цвета. Одна темная, две светлые.
Толстым шнуром зашиты отверстия, где были груди и соски, так что нельзя
догадаться, снята кожа с мужчины или с женщины.
Тот, первый, кого я видела, вышел вперед.
- Как ты себя чувствуешь?
Он говорил по-английски с сильным акцентом, но вполне отчетливо.
Я уставилась на него - он не шутил.
- А как я должна себя чувствовать? Я просыпаюсь в пещере, где только что
совершили человеческое жертвоприношение. - Я глянула на удерживающие меня
руки. - Меня держат люди, одетые в содранные человеческие кожи. Так как, к
чертовой матери, должна я себя чувствовать?
- Я спросил о твоем телесном самочувствии. Ни о чем больше.
Я начала какой-то еще язвительный ответ, но остановилась и задумалась: а как я
себя чувствую? На самом деле хорошо. Вспомнилась волна окатившей меня энергии и
здоровья, когда кончились чары. Эта энергия и здоровье никуда не делись. Такого
хорошего самочувствия у меня не было уже много дней. Если бы для этого не нужна
была человеческая жертва, то ее надо было бы заменить отличной медицинской
техникой.
- Нормально себя чувствую.
- В голове боли нет?
- Нет.
- Хорошо.
Он махнул рукой, и мужики в чужой коже от меня отошли и встали у стены рядом
с четвертым, который не понадобился, чтобы меня держать. Встали, как
вымуштрованные солдаты в ожидании следующего приказа.
Я повернулась к тому, который говорил. Тут все были страшненькие, но он хотя
бы не был одет в чужую кожу.
- Что вы со мной сделали?
- Мы спасли тебе жизнь. Создание нашего господина перестаралось. У тебя в
голове была кровоточивость. Мы нуждались в тебе живой.
Я подумала над его словами.
- Вы меня спасли, использовав жизнь Полины.
- Да.
- Честно говоря, я рада, что осталась в живых. - Я посмотрела на брошенное,
забытое тело Полины. - Но ведь она не отдала добровольно свою жизнь ради моей?
- Ники Бако начал подозревать, какую цену придется платить за благословение
нашего господина. Она была заложницей, чтобы он пришел на эту последнюю нашу
встречу.
- Кажется, я знаю. Он не появился, - сказала я.
- Он не отвечает более на зов господина.
Очевидно, Рамирес последовал моему совету и попросил Леонору Эванс поставить
какой-то магический барьер, чтобы Ники не смог связаться с хозяином. Приятно
знать, что это получилось, но хочешь как лучше, а в результате кого-нибудь убьют. И
почему всегда так выходит?
Но я должна сознаться, что больше радовалась за себя, чем огорчалась за Полину.
Не в том смысле радовалась, что меня излечили ценой ее жизни, а в том, что раз Ники
закрыли магией, значит, он и полиция уже на пути сюда. И мне только надо
продержаться до их появления и удержать этих ребят от того, что они собираются со
мной делать - что бы оно ни было.
- Так что, когда Ники не появился, вам уже не нужно было сохранять ей жизнь.
Голос у меня звучал спокойно, но даже лучше - я действительно была спокойна.
Это было не обычное, а холодное отстраненное спокойствие, которое научаешься
вырабатывать у себя, когда дело действительно плохо. А если не научаешься, то
вопишь благим матом. Я уже свою норму ора на эту ночь выполнила.
- Ее жизнь не важна. Важна твоя.
- Я рада быть в живых, но не поймите меня неправильно: какая вам разница,
жива я или нет?
- Ты нам нужна, - произнес за мной мужской голос.
Мне пришлось задрать голову и выгнуть шею, чтобы увидеть, кто говорит. Сперва
я его не разглядела, потому что он был окружен людьми без кожи. Мне вспомнилось,
что Эдуард беспокоился, куда делись некоторые тела. И он понятия не имел, что могло
с ними статься.
Было примерно двадцать пять или тридцать пять оживленных трупов, и стояли они
за мной так тихо, что я их не услышала и не ощутила. Как выключенные роботы,
ждали они возвращения жизни. Зомби никогда не бывают та
...Закладка в соц.сетях
