Жанр: Триллер
Голоса в темноте
Никки Френч
Голоса в темноте
"Land of the Living" 2003, перевод А. Соколова
OCR Денис: http://mysuli.aldebaran.ru
Посвящается Тимми и Ив
Часть первая
Темнота. Непроглядная тьма с незапамятных времен. Открываю глаза, закрываю,
снова открываю и закрываю. Ничего не изменяется. Чернота внутри и снаружи.
Я спала. Заброшенная в темное море, вознесенная на ночную гору. Слышала, как
рядом принюхивался и фыркал зверь, но не видела его. Только чувствовала, как
касался кожи его мокрый нос. Если понимаешь, что спишь, в конце концов
пробуждаешься. Иногда оказываешься в другом сне. Но если просыпаешься и ничего
не меняется, значит, сон и есть сама реальность.
Боль. Сначала она была отдельно от тьмы, потом приблизилась и стала частью
меня. Горячая, влажная боль перехлестывала через край. И хотя по-прежнему
оставалось темно, я могла видеть только ее. Вспышки желтого, красного и синего -
беззвучный фейерверк перед глазами.
Я стала искать, сама не понимая, что именно. Я не знала, где это находилось.
Юбка? Голубка? Потребовалось усилие, словно тянешь мешок из глубокого темного
озера. Вот так. Эбигейл. Это я вспомнила. Меня звали Эбигейл. Эбби. Тэбби. ЭббиТэбби.
А вот с фамилией оказалось сложнее. Какие-то куски повыскакивали у меня из
головы. И среди них затерялась фамилия. Я стала вспоминать классный журнал: Астер,
Бирр, Бишоп, Браун, Девероу, Дейли, Ив, Кассини, Коул, Финч, Фрай. Стоп. Назад.
Финч? Нет. Девероу. Не Деверон, как "он". Не Деверу, как "у". А Девероу - как "шоу".
Я вцепилась в имя и фамилию, словно это был спасательный круг, который мне
бросили в штормовом море. Сейчас этот образ был главным в моей голове. Волна за
волной накатывали и разбивались о внутреннюю поверхность черепа.
Я снова закрыла глаза и отпустила имя - пусть уходит. Все было частью всего
остального и существовало одновременно с ним. Как долго это продолжалось?
Минуты? Часы? А затем, словно выступившие из тумана силуэты, предметы
отделились друг от друга. Во рту возник вкус металла, его запах щекотал ноздри, но он
тут же начал отдавать затхлостью плесени, и я подумала о садовых навесах, тоннелях,
подвалах, полуподвалах и заброшенных сырых местах.
Я прислушивалась. Только звук моего дыхания, неестественно громкий. Я
перестала дышать. Тишина. Лишь стук сердца. Что это: шум или просто ток крови,
которая бьет в уши?
Мне стало неудобно. Болели поясница, таз и ноги. Я перевернулась. Нет, даже не
двинулась. Не смогла. Вытянула руки, будто от чего-то отмахиваясь. Ничего подобного
- даже не сумела ими пошевелить. Неужели я парализована? Я не чувствовала ног. Не
ощущала на ногах пальцев. Я сконцентрировала на них все свое внимание. Потерла
большой палец левой ноги о правую и наоборот. Без проблем. Это у меня получилось.
В носках. Я была в носках, но без обуви.
Теперь пальцы рук. Я постучала ими. Подушечки коснулись чего-то грубого. Что
это - цемент? Кирпичи? Где я - в больнице? Ранена? Несчастный случай? Лежу и
жду, когда меня найдут? Железнодорожная катастрофа? Крушение поезда? Меня
обязательно спасут. У них есть специальное оборудование, которое реагирует на тепло.
Я постаралась вспомнить поезд. И не смогла. Самолет? Машина? Скорее всего
машина. Ехала поздно вечером, фары, ветровое стекло, заснула. Я знала, как это
бывает: чтобы отогнать сон, щиплешь себя, бьешь по щекам, кричишь, открываешь
окно, чтобы холодный ветер бил в глаза. Видимо, на этот раз все оказалось напрасным.
Машина вильнула с дороги, слетела с насыпи и рухнула в кусты. Когда меня хватятся?
Когда отыщут машину?
Нельзя ждать, пока меня спасут. Я могу умереть от обезвоживания и кровопотери в
нескольких ярдах от того места, где люди проезжают на работу. Надо шевелиться.
Только бы найти дорогу. На небе ни звезд, ни луны. Спасение рядом - в двадцати
ярдах. На насыпи. Если я чувствую пальцы ног, значит, могу двигаться. И не обращать
внимания на боль. Я перевернулась, но на этот раз почувствовала, будто что-то держит
меня. Я размяла руки и ноги - напрягла мышцы, расслабилась. Что-то мешало,
ограничивало подвижность рук и плеч, лодыжек и бедер. Груди. Я сумела поднять
голову, будто предприняла слабую попытку сесть. Что это? Темнота? Да. Но не только.
Моя голова была чем-то накрыта.
Думай лучше. Должна быть какая-то причина. Заключенных связывают в тюрьмах.
Не подходит. А что еще? Иногда пеленают пациентов в больницах, чтобы они не
причинили себе вред. Я лежу, пристегнутая на каталке, и меня везут в операционную.
Я попала в аварию. Скорее всего автомобильную. Сильно покалечена, но угрозы жизни
нет. Однако любое движение - и тут фраза сама пришла мне в голову - может
вызвать сильное внутреннее кровотечение. Больная может упасть с каталки. Это мера
предосторожности. Скоро придет сестра или анестезиолог. Может быть, мне уже
сделали анестезию или предварительно ввели другие препараты. Тогда понятно,
почему так пусто в голове. Странно, что очень тихо. Ведь в больницах можно слышать
других людей, которые тоже лежат на каталках и дожидаются, когда освободится
операционная.
Версия не очень. Вокруг пахло плесенью, старьем и тленом. А пальцы ощущали
только цемент или камень. Тело лежало на чем-то твердом. Я постаралась представить
другие варианты. После крупных катастроф тела помещали в импровизированные
морги: школьные спортивные залы, церкви. Видимо, это как раз тот случай. Раненых
размещали там, где нашлось место, и ограничивали в движениях, чтобы они не
покалечили друг друга. Но зачем надевать на голову мешок? Шапочки надевают
хирурги, но больным глаза не завязывают. Чтобы предотвратить распространение
инфекции?
Я снова подняла голову. И уперлась подбородком в рубашку. На мне была одежда.
Да, я чувствовала ее кожей. Рубашка. Брюки. Носки. Но без обуви.
В мозг настойчиво стучались другие неприятные мысли. Связана. Полная темнота.
На голове мешок. Смешно. Что это? Я вспомнила студенческие шутки. Человека
накачивали спиртным до потери сознания и сажали в поезд в Абердине. А потом
бедняга просыпался в Лондоне в одном исподнем с пятидесятипенсовиком в кулаке. Не
пройдет и минуты, как объявятся остальные, стащат повязку с глаз и закричат:
"Первоапрельская шутка!" И мы все покатимся со смеху. Но какое теперь время года?
Апрель? Я никак не могла вспомнить. Лето прошло? Или только должно наступить?
Ведь лето всегда кончается. А потом наступает другое.
Все тропинки вели в тупик. Я шла по ним, но никуда не попадала. Что-то
произошло. Первый вариант - это чья-то шутка. Но мне было не смешно. Причина
номер два: что-то случилось, и с этим разбираются. Отсюда капюшон на голове или,
вполне возможно, бинты. У меня повреждены череп, ухо или глаз, поэтому мне
забинтовали голову, чтобы предохранить рану. Бинты снимут. Будет немножко больно.
А потом появится живое лицо сестры. Надо мной нахмурится врач. "Не тревожьтесь ни
о чем", - скажут они мне. И станут называть "дорогой".
Были и другие версии. Плохие. Я вспомнила камень под подушечками пальцев.
Сырой, словно в пещере, воздух. До сих пор была только боль и путаница мыслей, но
теперь я ощутила что-то еще. Тягучий, как тина, страх в груди. Я издала глухой стон.
Значит, я могла говорить. Но не знала, кого звать и что сказать. Я надеялась, что эхо
или приглушенность звука подскажет мне, где я нахожусь. Но голос заглушал
капюшон. Я крикнула снова, да так, что заболело в горле.
На этот раз рядом что-то шевельнулось. Запахи. Пот и одеколон. Кто-то поскребся.
Мой рот оказался забит тканью. Я могла дышать. Только носом. Лицо чем-то обвязали.
Чужое дыхание на щеке. Голос. Чуть громче шепота - грубый, искаженный, низкий,
так что я едва разобрала слова:
- Только пикни еще раз, и я заткну тебе нос.
Я давилась кляпом. Он переполнял рот, раздирал щеки, натирал десны. Горло
забивал вкус сала и прогорклой капусты. Тело потряс спазм, тошнота рвалась вверх,
как рудничный газ. Никак нельзя, чтобы меня стошнило. Я попыталась вздохнуть,
вобрать в себя воздух через ткань. Но у меня ничего не вышло. Кляп сидел надежно. Я
тянула запястьями и лодыжками путы, тело дергалось и извивалось на грубом
каменном полу, внутри совсем не оставалось воздуха - только пустое отчаяние,
красный огонь за вспученными глазами, выскакивающее из горла сердце и странный
сухой звук, напоминавший несформировавшийся кашель. Я превратилась в
умиравшую рыбу, выброшенную на твердый пол. Меня изловили на крючок и связали,
но во мне все разъединилось, будто внутренности оторвали друг от друга. Неужели вот
так и умирают? Погребенными заживо?
Надо было дышать. Но как? Только через нос. Он так сказал. Голос сказал, что в
следующий раз он заткнет мне и его. "Дыши, пока можно". Но воздуха не хватало. Я не
могла сдержаться и пыталась втянуть его через рот. Язык был слишком велик - ему не
хватало крохотного места, которое оставалось во рту. И я все время старалась
вытолкнуть тряпку. Тело опять выгнулось. "Дыши медленно, спокойно". Вдох, выдох.
Вдох, выдох. Лишь так можно сохранить жизнь. Затхлый воздух в ноздрях, масленый,
прокисший вкус в горле. Я пыталась не глотать, но не могла сдержаться. И внутри
опять разлилась желчь, наполнила рот. Это было невыносимо!
Вдох, выдох. Я Эбби. Эбигейл Девероу. Вдох, выдох. "Только не думай. Дыши. Ты
жива".
Снова накатила боль в черепе. Я слегка приподняла голову, и боль переместилась к
глазам. Я моргнула: та же чернота. Веки терлись о капюшон. Холодно. Теперь я
ощущала, что ноги стыли. Но мои ли это носки? Слишком большие и грубые -
незнакомые. Левая икра болела. Я попыталась расслабить мышцы, чтобы избавиться от
скованности. Зачесалась щека. Я сосредоточилась и некоторое время думала только об
этом неприятном ощущении, а потом склонила голову набок и попыталась почесаться
о сгорбленное плечо. Ничего не получилось. Так я извивалась до тех пор, пока не
потерлась лицом о пол.
И еще я была мокрой - между ног и под ягодицами. Кожу ело под тканью брюк.
Но вот вопрос: чьи это брюки? Я купалась в собственной моче - лежала в темноте,
связанная, с мешком на голове и давилась кляпом. Только постоянно твердила себе:
"Вдыхай, выдыхай. И постарайся понемногу прогнать из головы мысли - одну за
другой, иначе ты в них утонешь". Я чувствовала, как внутри накапливался страх -
тело было словно хрупкая скорлупа, в которой плескалась вода, способная расколоть
ее. Я заставляла себя думать только о дыхании - в себя, из себя через нос. Вдох и
затем выдох.
Кто-то, наверное, мужчина - тот самый, который засунул в рот кляп, - захватил
меня, связал, притащил в это место и сделал своей пленницей. Но почему? Пока мне
ничего не приходило в голову. Я прислушивалась к любому звуку - каждому, кроме
своего дыхания и биения сердца. А когда шевелилась - к ощущениям от грубого пола
под руками и ногами. Может быть, этот человек был где-то здесь, притаился
поблизости. Но я не различала иных звуков. Наверное, осталась одна. Лежала и
прислушивалась к ударам сердца. Тишина тяжелым грузом навалилась на меня.
В голове возникла картина: желтая бабочка на листе трепетала крылышками.
Словно внезапный лучик света. Что это: образ из прошлого - некогда виденное и до
сих пор хранившееся в памяти? Или игра ума, своего рода рефлекс, короткое
замыкание?
Человек связал меня в каком-то темном месте. Схватил и приволок сюда. Но я
совершенно не помнила, как это произошло. И сколько ни копалась в голове, ничего
там не находилось - пустая комната, покинутый дом и никакого эха. Абсолютный
вакуум. К горлу подкатили рыдания. Но плакать нельзя. "Отгоняй страх. Ни в коем
случае не позволяй себе в него погружаться. Необходимо оставаться на поверхности.
Думай лишь о том, что тебе известно. О фактах". Постепенно сложится картина, и я
сумею ее обозреть.
Меня зовут Эбигейл. Мне двадцать пять лет. Я живу со своим приятелем. Терри. С
Теренсом Уилмоттом - в тесной квартирке на Уэсткотт-роуд. Вот оно: Терри начнет
волноваться. Он позвонит в полицию и заявит, что я пропала. Полицейские приедут
сюда со своими мигалками и воющими сиренами, станут барабанить в дверь, и на меня
снова хлынет поток воздуха и света. "Нет, давай только факты". Я работаю в интерьердизайн-бюро
"Джей и Джойнер". У меня есть стол с бело-синим портативным
компьютером, маленьким серым телефоном, кучей бумаг и овальной пепельницей со
скрепками и резинками.
Когда я была там в последний раз? Мне показалось, запредельно давно, будто
хотела восстановить сон, который постоянно ускользает, как только попытаешься его
вспомнить. Я не знала. А как долго лежу здесь? Час? День? Неделю? Теперь январь -
это по крайней мере я не забыла. На улице холодно, дни короткие. Не исключено, что
идет снег. Нет, нельзя думать о таких вещах, как снег и солнечные блики на белой
поверхности. "Придерживайся только того, что известно: значит, сейчас январь". Но я
не могла сказать, день или ночь. А может быть, уже февраль? Я попыталась вспомнить
последний день, который сохранился в памяти.
Но оказалось, что это не легче, чем вглядываться в плотный туман, в котором
мелькают неясные тени.
"Давай начнем с кануна Нового года". Я танцевала и, как только часы принялись
отбивать полночь, стала со всеми целоваться. С друзьями, с теми, кого видела всего
несколько раз, и с незнакомыми людьми. Ко мне подходили с распростертыми
объятиями и предвкушающими улыбками, потому что целоваться - это именно то,
чем принято заниматься на Новый год. Только не надо об этом вспоминать. Потом
последовали дни, которые засели в моем сознании: комната на работе, телефонные
звонки, расходные формуляры в лотке входящих. Чашки холодного горького кофе.
Только, может быть, это было не после, а до? Все бессмысленно смешалось в моем
сознании.
Я попыталась пошевелиться. Пальцы на ногах онемели от холода, шея болела,
голова раскалывалась. Во рту отвратительный привкус. Почему я здесь? И что со мной
будет? Меня распяли на спине, словно жертву, а руки и ноги пригвоздили к полу. Мне
опять стало страшно. Он может заморить меня голодом или изнасиловать. Будет меня
мучить. Убьет. Я прижалась к полу, глубоко в горле родился стон. Две слезинки
выкатились из глаз, и я чувствовала, как они, скатываясь к ушам, щекотали кожу.
"Не плачь, Эбби. Ты не должна плакать".
"Думай лучше о бабочке, которая не означает ровным счетом ничего - только
очень красива". Я представила желтую бабочку на зеленом листе. Такую легкую, что ее
можно сдуть, словно перышко. Раздались шаги. Мягкие, как будто человек шел
босиком. Шлеп-шлеп, все ближе. И замерли. Кто-то тяжело дышал, почти задыхался,
словно, чтобы добраться до меня, карабкался на гору. Я вся напряглась и молча лежала.
А он стоял рядом. Послышался щелчок, и даже под капюшоном я поняла, что он
включил фонарик. Я не различала предметов, но сквозь структуру ткани видела, что
теперь снаружи не так темно. Должно быть, он освещал мое тело лучом.
- Обмочилась, - пробормотал он. Или это только сквозь колпак его речь
показалась невнятным бормотанием? - Глупая девчонка.
Я почувствовала, что он склонился надо мной. Ощутила его дыхание. И заметила,
что сама стала дышать чаще и громче. Он чуть-чуть приподнял капюшон и медленно
осторожно вынул изо рта кляп. Нижней губы коснулась подушечка пальца. Несколько
секунд я облегченно пыхтела и наполняла воздухом легкие. А потом услышала себя:
- Спасибо. - Голос звучал слабо, едва слышно. - Воды.
Он распустил мне путы на руках и груди, так что связанными остались только ноги
в лодыжках. Подсунул руку под шею и посадил. Боль с новой силой пронзила голову.
Я не решалась пошевелиться самостоятельно. Безвольно сидела и не сопротивлялась,
когда он завел мне руки за спину и грубо скрутил в запястьях, так что веревка
врезалась в кожу. Нет, что-то тверже, может, провод или проволока.
- Открой рот, - произнес он невнятным шепотом. Я повиновалась. Он просунул
под капюшон соломинку и вставил между губ. - Пей.
Вода была тепловатой и оставляла во рту вкус затхлости.
Он положил мне руку на затылок и начал растирать. Я застыла. Нельзя выдавить из
себя ни звука. Нужно терпеть, чтобы меня не стошнило: Его пальцы нажимали мне на
голову.
- Где болит?
- Нигде, - прошептала я.
- А зачем же врать?
Гнев ударил мне в голову, как ревущий, победный ураган. Он оказался сильнее
страха.
- Дерьмо! - закричала я безумно-писклявым голосом. - Только отпусти меня и
вот увидишь - я тебя убью!
И тут же почувствовала кляп во рту.
- Ты хочешь меня убить? Прекрасно. Мне это нравится.
Долгое время я концентрировала внимание только на одном - дыхании. Я
слышала, что люди испытывают клаустрофобию от того, что заключены в свое тело,
будто заперты в тюрьме. Их начинает мучить мысль, что им никогда не вырваться на
свободу. Вся моя жизнь свелась к двум узким проходам в носу. Если заткнут и их, я
погибла. Бывает, пленников связывают, затыкают рот, но убивать не собираются.
Однако малейшая ошибка при пленении - кляп слишком плотно во рту, загораживает
нос, - и несчастные задыхаются.
Я заставляла себя делать на раз-два-три вдох и на раз-два-три выдох. Как-то
смотрела фильм, вроде бы про войну, где суперкрутой солдат спрятался от врагов под
водой и дышал через тонкую соломинку. Мое положение оказалось не лучше. От
одной этой мысли заломило в груди, и я судорожно втянула в себя воздух. Необходимо
успокоиться. Вместо того чтобы думать о солдате и его соломинке, стала представлять
реку, красивую, спокойную, прохладную, медленно текущую воду и солнечных
зайчиков на поверхности по утрам.
В воображении вода замедляла бег, пока не остановилась вовсе, и я представила,
что она начала замерзать. Крепкий на поверхности лед был прозрачным, как стекло, и
под ним медленно плавали рыбы. Я не удержалась и стала фантазировать, что
проваливаюсь в воду. Слышала или где-то читала, что, если человек оказывается подо
льдом и не в состоянии найти полынью, можно лечь у поверхности и дышать из
тонкой прослойки воздуха между водой и льдом. Но что потом? Утонуть я всегда
боялась, хотя знала, что это на самом деле приятный способ умереть. Отвратительным
и пугающим было другое - попытки не утонуть. Страх - это стремление избежать
смерти. Отдаться смерти - все равно что лечь и уснуть.
Раз-два-три, раз-два-три, мне стало спокойнее. Некоторые, по крайней мере два
процента людей, уже бы погибли от паники или удушья, если бы с ними сделали то же
самое, что делаю с собой я. Значит, я сильнее, чем они. Я жива и дышу.
Я снова лежала со стянутыми лодыжками и запястьями, с кляпом во рту и мешком
на голове. Но теперь я не была ни к чему привязана. Сумела встать на четвереньки,
распрямилась и попыталась подняться. Но ударилась головой о свод. Потолок
находился меньше чем в пяти футах над полом. Я опять села, запыхавшись от усилия.
По крайней мере я могла шевелиться. Ползать и извиваться в пыли, как змея. Но не
решалась. У меня сложилось ощущение, что я находилась где-то высоко. Потому что
когда он являлся ко мне, то приходил снизу. Его голос и шаги раздавались именно
оттуда.
Я вытянула ноги в одну сторону - только пол. С трудом перевернулась, майка
задралась и голая спина царапалась о грубую поверхность подо мной. Снова
выпрямила ноги. Опять только пол. Стала толчками перемещаться вперед. И вдруг
опора под ногами исчезла. Тверди не стало, под ступнями была пустота. Я продолжала
мало-помалу продвигаться вперед. Ноги повисли, согнувшись в коленях. Если теперь
сесть, я окажусь над обрывом или над расщелиной. Дыхание перехватило, и я поползла
назад. Спина болела, голова запрокидывалась и колотилась о камень, но я продолжала
извиваться, пока не уперлась в стену.
Села и потрогала связанными руками поверхность. Под пальцами оказался
влажный грубый кирпич.
Я поползла вдоль стены, пока не оказалась в углу. Затем в другом направлении -
мускулы горели от напряжения. Десять футов в ширину и четыре в глубину.
Ясности не было, потому что голова не переставала болеть. Что это: ушиб? Рваная
рана? Что-то в мозгу?
Я поежилась от холода. Надо было постоянно думать, чтобы чем-то занимать ум и
отвлекаться от плохого. Меня похитили и теперь держат против моей воли. Но почему
похищают людей? Берут в заложники ради денег или по политическим причинам. Но
все мое состояние - кредитная и магазинная карточки - некогда две тысячи фунтов,
но половину я вбухала в старую ржавую машину. Что же до политики - я консультант
по дизайну рабочих мест, а не посол. Но ведь я ничего не знала. Не исключено, что я в
Южной Америке или в Ливии. Хотя голос принадлежит явно англичанину - у
незнакомца южно-английский выговор, если судить по мягкому, сочному шепоту.
Какие еще возможны причины? Я исключала одно, другое и загнала себя в очень
неприятные дебри. Можно сказать, отвратительные. На глаза навернулись слезы.
"Сейчас же успокойся. Соберись и не сопливься".
Он меня не убил. Добрый знак. Хотя не исключено, что и дурной. Мне становилось
плохо, когда я об этом думала. Но ничего другого у меня не оставалось. Я очень
осторожно расслабила мышцы. Я не могла двигаться. Не знала своего
местонахождения. Не помнила, где меня захватили, когда и как. И с какой целью. Я
ничего не видела. Даже не могла судить о помещении, в котором лежала. Здесь
казалось сыро. Что-то вроде погреба или сарая. Ничего не могла сказать о пленившем
меня мужчине. Или мужчинах. Или людях. Знаком он мне или нет? Рядом или далеко?
Но это, наверное, хорошо. Если бы я его узнала, он бы меня... Профессиональные
похитители всегда чем-нибудь закрывают голову, чтобы заложники их не узнали.
Капюшон на голове у меня, вероятно, имеет такую же цель. И еще: он что-то сделал со
своим голосом так, что тот звучал вообще не по-человечески. Не исключено, что он
меня немного подержит, а потом отпустит. Выбросит в другой части Лондона, и я
никогда не сумею найти его. Я совершенно ничего не знаю. Это первая, хотя бы
отдаленно добрая новость.
Я не имела представления, как долго нахожусь здесь. Но во внешнем мире прошло
не больше трех дней, может быть, даже два. Я была напугана, но не ощущала
особенной слабости. Не отказалась бы поесть, но не умирала от голода. Да, наверное,
два дня. Терри уже заявил о моей пропаже. Я не появилась на работе. Оттуда с ним
связались. Терри сбит с толку и названивает по моему мобильнику. Где, кстати, он?
Прошло несколько часов, и всю полицию подняли на ноги. Организован грандиозный
поиск. Цепи полицейских прочесывают пустыри. Отпуска полисменам отменены.
Служебные собаки. Вертолеты. Еще одна подкупающая мысль. Полицейские уже
близко. Стучатся в двери, входят в дома, освещают фонариками темные углы. С
минуты на минуту я их услышу, а потом увижу. Нужно одно: оставаться в живых до
тех пор, пока...
Я на него накричала. Заявила, что убью его. Это единственное, что я сумела
вспомнить. Кроме того, что сказала ему "спасибо", когда он дал мне воды. Теперь я
негодовала на себя за то, что поблагодарила его. Но, накричав, я его разозлила. Как он
сказал? "Хочешь меня убить? Прекрасно". Что-то вроде этого. Не слишком обещающе.
Ему это на руку, потому что он собирался покончить со мной.
Я постаралась утешить себя другим: все это выглядело очень смешно - ведь я
находилась полностью в его власти, и угроза расправиться с ним показалась просто
нелепой. Я рисковала, нагрубив ему. Он мог бы ударить меня, начать мучить. Но он
этого не сделал. И теперь, если я буду сопротивляться, он почувствует себя слабее и не
сумеет причинить мне вред. Видимо, так и надо с ним себя вести - не сдаваться.
Наверное, он похитил первую попавшуюся женщину, потому что боится женщин
вообще и таким образом приобрел власть хотя бы над одной. Ждет, что я стану
униженно просить сохранить мне жизнь. Но если я не сдамся, это нарушит все его
планы.
Или наоборот. Он ощущает свое превосходство, и ему смешно, что бы я ни
говорила. Значит, надо всеми силами показывать, что я человек из плоти и крови,
чтобы ему было труднее причинить мне вред. Угроза его только разозлит. Я не могу
сопротивляться или убежать. Остается одно - стараться его не раздражать.
Так как же лучше себя вести? Бороться? Подчиниться? Смириться? Я лежала на
полу и смотрела в удушающую черноту мешка.
Характер темноты вокруг меня изменился. Послышался звук, я ощутила запах.
Снова раздался грубый, каркающий шепот:
- Я сейчас выну кляп у тебя изо рта. Но только попробуй закричи - зарежу, как
телку. Если поняла, что я сказал, кивни головой.
Я лихорадочно закивала. Руки, большие и теплые, стали копошиться у моей шеи.
Узел ослаб и кляп грубо выдернули изо рта. Я закашляла. И содрогалась в приступе
кашля до тех пор, пока не почувствовала у губ соломинку. Я долго сосала воду.
Булькающий звук дал мне понять, что в сосуде пусто.
- Вот тебе ведро, - произнес он. - Хочешь попользоваться?
- Что вы имеете в виду? - Надо заставить его говорить.
- Сама знаешь. Туалет.
Он смутился. Хороший это знак или плохой?
- Я хочу в настоящий.
- Или ведро, или валяйся в своей моче, дорогуша.
- Хорошо.
- Я посажу тебя на ведро - ты почувствуешь его ногами, а сам отойду. Но если
начнешь дурить, зарежу. Поняла?
- Да.
Послышались звуки - он сделал несколько шагов вниз по ступеням. Затем взял
меня под мышки. Я не могла стоять, и он обхватил меня твердыми и сильными руками
и прижал к себе. От него исходил запах зверя, пота и чего-то еще. К горлу подкатила
тошнота. Меня повернули и легко усадили на твердый, посыпанный песком пол. Я
распрямилась. Ноги и спину нещадно ломило. Он собрал мои волосы в горсть, и я
почувствовала что-то у шеи.
- Знаешь, что это такое?
- Нет.
- Лезвие. Сейчас я перережу стягивающую твои руки проволоку, но не вздумай
что-нибудь выкинуть...
- Не беспокойтесь. Только оставьте меня одну.
- Здесь темно. Я отвернусь.
Я почувствовала, как он дернул мне руки, когда р
...Закладка в соц.сетях
