Жанр: Триллер
Избавление
...льше
чем пара человек. И скорее всего, они тоже не будут слишком печалиться по поводу
его исчезновения. Я скомкал карточку, скрутил ее между ладонями в шарик, потом
развернул снова, разорвал на мелкие кусочки, снова скрутил их в шарик и швырнул
с
обрыва вниз. Шарик рассыпался в потоке воздуха; кусочки будто зависли в пустоте,
потом разбрелись в стороны и медленно полетели вниз, вниз. Я отправился за
стрелой,
убившей этого человека и, подобрав ее, бросил - как бросают копье - с обрыва в
реку. Затем поднял стрелу, покрытую моей собственной кровью, и отправил ее туда
же. Потом пришла очередь лука, моей старой доброй катапульты. Поначалу мне очень
не хотелось расставаться с ним - что, если его еще можно починить? А если нет,
то
все равно, мне хотелось бы сохранить останки этого лука до конца дней моих. Но,
поразмыслив, я выбросил и его. Швырнул далеко и сильно.
Снял моток веревки с пояса и размотал его. Веревки было много, однако вряд
ли ее
хватило бы на то, чтобы спустить тело прямо до поверхности воды; в любом случае,
я
смогу опустить тело на значительное расстояние - а дальше посмотрим, что-нибудь
придумаю. Я подтащил труп к краю обрыва, обмотал его веревкой как можно плотнее,
завязывая, где нужно, простыми узлами - я знал только один вид узлов, тот,
который
знают, наверное, все; подвязал его веревкой под мышками. Каждый раз, когда я
завязывал очередной узел, его голова дергалась и качалась из стороны в сторону,
и это
очень сильно меня раздражало - пожалуй, даже больше, чем что-либо вообще за всю
мою жизнь. Больше, чем выражение лица Вильмы, секретарши Тэда, с ее по особому
сложенными губками, больше, чем весь ее облик, призванный изобразить ее
преданность долгу, а на самом деле скрывающий натуру просто скучную и грубую.
Рана на шее убитого не выглядела особо страшной, и по сравнению с моей
изрезанной,
развороченной раной в боку теперь, после того как она закрылась и кровь
свернулась,
была похожа, скорее, на глубокую царапину. Или даже на сильный порез, сделанный
во время бритья. Трудно было поверить, что рана эта уходила вглубь него,
проходила
его насквозь, что именно от этой раны он умер, что эта рана и была сама смерть.
Я привязал второй конец веревки к ближайшему дереву, потом пошел к краю
обрыва и позвал Бобби, но мой крик, срывающийся в бездну, испугал меня самого. Я
понял, что как бы громко я ни кричал, звук моего голоса не достигнет реки; я
чувствовал, что сила голоса и смысл слов гаснут в солнечном свете, наполнявшем
пустоту. Внизу, у подножия скалы, была расселина, наполненная зеленью - там
кусты подходили к самой воде. Среди этой зелени появилось лицо Бобби. Может
быть,
к шуму реки, поднимавшемуся вверх, добавлялся голова Бобби. Но если он
действительно что-то кричал, я не мог разобрать ни слова.
Но жаль все-таки, что переговариваться с Бобби было невозможно - как
объяснить, что мне нужно доставить вниз особый груз? Я, удерживая веревку обеими
руками и толкая труп ногами, спихнул его с края обрыва. Труп, перевалившись
через
край, дернулся в воздухе будто для того, чтобы развернуться и спускаться ногами
вниз; я стал ощущать, как меня тянет вниз, тянет сильно, рывками. Я вернулся к
дереву, к которому она была привязана, и оперся о него; стал мало-помалу
опускать
невидимый вес в никуда, перехватывая веревку руками. Дело шло тяжело и медленно.
Мне приходилось оборачивать тонкую нейлоновую веревку вокруг кисти одной руки,
потом другой, потом вокруг кистей обеих рук и менять руки все чаще и чаще. Я
потел,
напрягался, бухта веревки у моих ног разматывалась и уменьшалась, красные кольца
вокруг кистей становились все краснее и глубже - еще немного, и появится кровь.
Я
пожалел, что не обмотал веревку один раз вокруг ствола перед тем, как начал
опускать
тело, но теперь уже ничего изменить было нельзя, и мне приходилось удерживать
вес
только руками. Я не мог просто отпустить веревку и позволить этому человеку
полететь вниз; когда веревка вся размотается, он резко дернется вверх и,
качаясь,
повиснет; мысль об этом была шокирующей и просто неприемлемой. Я продолжал
напрягаться, потеть, упираться, пытаясь при этом представить, о чем думает
Бобби,
глядя на тело человека, опускающегося на веревке с края каменной стены,
сантиметр
за сантиметром. Это было тело того человека, который держал ружье, направленное
ему в голову, в то время как его напарник сношал Бобби в зад, и если бы Бобби
попытался сопротивляться, тут же бы пристрелил его. Еще я пытался представить,
исходя из напряжения веревки, какое положение принимает тело и где оно
находится,
что делает это тело, управляемое мною, лишенное всякого достоинства,
удерживаемое
от падения красными кругами на моих запястьях, моей болью, моим потом. Я
представлял себе, как тело опускается на какой-нибудь выступ в скале, потом
соскальзывает с него, со всех этих каменных выступов, болтается, перекатывается,
скользит. Но не падает вниз и не разбивается о камни, торчащие из воды, не
лопается,
как целлофановый кулек, наполненный чем-то желеобразным и сброшенный с
большой высоты.
Я выдал последний метр веревки и отступил в сторону, позволив теперь дереву,
не
чувствующему боли и напряжения, удерживать труп. Вынимать руки из обвивавшей
запястья веревки оказалось делом сложным. И даже потом, когда я подошел к краю
обрыва, моим рукам все еще отчаянно хотелось удерживать ее. Я посмотрел вниз,
проследил глазами весь путь зеленой нейлоновой веревки: вот она уходит вниз с
песчаного края, вот проходит по краю выступающего, опасно острого камня,
исчезает
из поля зрения, появляется вновь, напрягаясь в пространстве, ее окружающем,
цепляется за что-то, раскачивается под весом висящего на ней невидимого мне
тела.
Интересно все-таки, о чем думает Бобби? Я вернулся к дереву, проверил узлы;
затем
возвратился к тому месту, где веревка уходила с края обрыва вниз, и попытался
подсунуть под нее свой окровавленный платок - чтобы веревка не терлась о камень
- но мне уже не хватило сил сделать это.
Ну ладно, сказал я. Теперь будем играть в другую игру; которая называется -
доверие. Придется доверять вещам. Я оглянулся на лес, потом стал на колени,
схватился за веревку одной рукой над краем обрыва, а другой пониже и начал
спуск.
Было очень приятно знать, за что держаться, а не шарить руками, нащупывая
очередной выступ или трещину, которых, может быть, там и не было и не будет. Но
в
руках моих и ногах почти не осталось сил. Я знал, что не падаю, что держусь за
веревку, что в боку болит, и этого было достаточно. Я постоянно беседовал со
своими
руками, с каждым маленьким выступом камня так близко от моего лица, что я мог
рассматривать их с удивительной ясностью, во всей красе. Передо мной было то,
что с
такого близкого расстояния никогда никем не созерцалось, то, чего никто никогда
раньше не видел. Время от времени мне приходилось останавливаться - тогда, когда
чувствовал: еще немного, и я умру. Я, зависший высоко над рекой, вглядывался в
зерна
песчаника, болтаясь в текучем пространстве, в глубоком сосредоточении пытаясь
запечатлеть в мозгу все, на что смотрел, так глубоко, чтобы оно навсегда
осталось со
мной таким, каким я его тогда видел - всегда, ночью и днем. А может, даже после
смерти. Я прижимался к веревке, дышал в камень, вдыхая каменную пыль, которую
поднимало мое дыхание.
Моя последняя остановка была на выступе с неровными рваными краями,
сантиметров пятнадцать в ширину; держась за веревку обеими руками, я даже смог
там усесться, причем достаточно удобно. Теперь я уже видел труп, медленно
поворачивающийся подо мною - моя хватка за веревку сообщала ему поворотный
момент, - выглядевший ужасно тяжелым, полным мертвого веса, задумчивым,
отдыхающим.
Видел я и Бобби, но ни я, ни он не пытались заговорить друг с другом. Он
загнал
байдарку в небольшое углубление подножия скалы. Движение воды удерживало ее
там, и Бобби приходилось применять лишь небольшие усилия. Я снова полез вниз,
страстно желая оказаться в воде и стать невесомым. Труп висел, насколько я мог
судить, метрах в десяти над водой, из которой торчали прибрежные камни; у меня
пока не было четкого представления о том, что я буду делать, когда доберусь до
него.
Падать мне и ему с такого расстояния над водой было бы довольно высоко. Но,
очевидно, придется обрезать веревку и лететь в реку вместе с ним. Однако я
решил,
что буду обдумывать, что делать, лишь когда доберусь до него.
Когда я спустился почти к самому трупу, я стал думать, удерживаясь от
дальнейшего сползания и отталкиваясь от скалы ногой и коленом, как быть дальше:
ползти по нему, как это делал в старых комедийных фильмах Гарольд Ллойд, или
оттолкнуться от него и прыгнуть в реку?
Веревка оборвалась, и мы полетели вниз. Неожиданно я стал невесомым, и
планировать дальнейшие действия уже было не нужно. Однако спасло меня то, что
предыдущей ночью я обдумывал, что мне нужно делать, если сорвусь со скалы. И
теперь я знал, что следует предпринять: я успел хорошо оттолкнуться от скалы
одной
ногой и коленом другой ноги. И это позволило мне падать не вертикально вниз, а
по
дуге, подальше от стены. Камни летели мне навстречу, а я летел навстречу камням.
Развернувшись в воздухе, я увидел, что упаду не на них, а в воду, и это было
сейчас
самым главным. Обо всем остальном можно было пока не беспокоиться.
Ничего большего, кроме того, что я уже сделал, я сделать не мог. Было
ощущение
солнечной пустоты, движения в никуда, переворачивания. А где же река? Мелькнуло
что-то зеленое, голубое, одно за другим, а потом река ударила меня, будто
ледорубом,
в правое ухо. Я закричал - задавленным, оборванным воплем. И почувствовал, как
поток воды прошел сквозь меня, сначала сквозь голову, входя в одно ухо и выходя
из
другого, а затем каким-то сложным образом сквозь тело, вливаясь в задний проход
и
выходя через рот и через развороченный бок.
Теперь я находился в среде, мне хорошо знакомой - в медленной, неторопливо
текущей воде, которая тащила меня. Вода прильнула к ране и почти полностью сняла
ощущение боли. У меня уже много лет ничего так не болело, и освобождение от боли
я испытал почти как блаженство. Однако когда я попытался выбраться из-под воды,
то
понял, что ослабел намного сильнее, чем ожидал. Я чувствовал, что теряю
сознание.
Вокруг меня колебались красивые оттенки зеленого, от светлых до темных, и я
направился в сторону самого светлого оттенка. Хотя мне казалось, что он
располагается где-то сбоку от меня, а не надо мной. За мгновение до того, как я
пробился сквозь воду на поверхность, я увидел солнце, жидкое и искаженное. А
затем
оно обрушилось мне в лицо.
Теперь у меня болело во многих местах, особенно болели руки. Но, вынырнув на
поверхность и подвигав руками и ногами, я понял, что ничего себе не повредил и
вполне могу плыть. Я, отдаваясь пока на волю течения, как-то отстраненно
размышлял, как же это делать. Но оказалось, что я и так плыву, и размышлять над
тем,
что для этого требуется, уже не нужно.
Я подплыл к байдарке и, ухватившись за борт, вытащил себя настолько,
насколько
у меня хватило сил. Мое лицо оказалось сантиметрах в двадцати от лица Льюиса.
Его
глаза были закрыты, он выглядел одновременно и спящим и мертвым. Но тут он
повернул голову и открыл глаза. Он посмотрел на меня долгим, серьезным взглядом,
снова устало закрыл глаза и, лежа на спине, как-то обмяк. Та часть байдарки, в
которой он лежал, особенно вокруг его головы, была забрызгана блевотиной, в
которой я заметил остатки отбивной и всего прочего, что мы привезли из города и
ели
на ужин и на завтрак. Я опустился в воду и, плывя вдоль байдарки, пристал к
берегу.
Повернулся к Бобби:
- Это, по-твоему, первые проблески света?
- Послушай, - сказал он, - Льюису было очень плохо. В какой-то момент я
даже подумал, что он умер. Ему очень крепко досталось.
- Считай, что ты уже сам мертв. Этот тип поджидал вас там, наверху, с
винтовкой. Ты не сделал того, что я тебе сказал. И если бы не я, ты был бы уже
мертв!
Он мог застрелить тебя пятьдесят раз. Ты подставлялся ему так удобно. Он бы тебя
запросто прихлопнул, потому что ты сделал все не так, как было нужно. Посмотри
вот
туда, наверх, посмотри, как светло, дорогуша! Посмотри на себя, на свои ручки и
ножки, тебе так хотелось их лишиться! И порадуйся, что ты еще жив!..
- Послушай, - снова сказал Бобби. - Пожалуйста, послушай! Я не мог
погрузить его в байдарку, пока не стало достаточно светло. Я должен был видеть,
что
делаю. Когда я затаскивал его в лодку, он отрубался несколько раз. Честно скажу
тебе,
не дай Бог кому-нибудь провести такую ночку. Я в лучше лез по скале, с тобой.
- Отлично, в следующий раз, может быть, ты так и поступишь.
- Но как тебе все-таки удалось... это сделать? Честно говоря, думал, что у
тебя
ничего не получится. Я думал, что никогда тебя больше не увижу. Если в я был на
твоем месте, не знаю, скорее всего я бы просто смылся, если бы, конечно, удалось
залезть наверх.
- Я подумывал о том, чтобы просто слинять, - ответил я, - как видишь, не
сделал этого.
- Ты сделал все, как обещал, - сказал Бобби. - Но это про невозможно! В это
невозможно поверить. Мы до сих пор не верим, что у тебя все вышло, как надо.
Неужели я действительно вот здесь и ты здесь?.. Невероятно!
- Ну, теперь надо сделать так, чтобы всего, что произошло, времени как не
было.
Ничего. Весь вопрос в том: как это сделать?
- Не знаю, - ответил Бобби. - Ты действительно думаешь, можно что-то
придумать? Ты действительно в это веришь?
- Да, верю, - сказал я. - Несмотря на все, что с нами случилось, несмотря на
то,
что нам так крупно не повезло, мне кажется, везение теперь с нами...
- Ты убил его, да? Ты убил его?
- Да, убил. И убил бы еще раз, и еще раз. Только потолковее.
- Ты подстерег его из засады?
- Да, что-то вроде того. Я делал так, чтобы все получилось как можно лучше,
я
ждал его в нужном месте. И он сам пришел ко мне...
Мы пошли к искалеченному телу, распростертому на камнях; около головы
лежало несколько кусочков от разбившихся вставных челюстей - он ударился о
камни лицом. Мы перевернули его на спину. Лицо было в ужасном состоянии, оно
выглядело много хуже, чем все остальное. Я услышал, как Бобби с шумом втянул в
себя воздух. Потом я услышал, как он выпустил его из легких и сказал:
- Похоже, ты стрелял не в спину. Как это тебе...
- Я стрелял ему в грудь, - прервал его я. - Я стрелял в него, когда он стоял
ко
мне лицом... А я сидел на дереве.
- На дереве?
- Там полно деревьев... Знаешь, в лесу обычно много деревьев. Очень много
деревьев...
- Но как...
- Он не видел меня. Может быть, увидел только после того, как я выстрелил. А
может, и нет. Мне кажется, он собирался идти к тому месту, где сидел я - и тут в
него попала стрела... И он начал стрелять. Он выстрелил много раз. Ты что-нибудь
слышал?..
- Мне показалось, что один раз я услышал что-то вроде выстрела. Но я не
уверен... я так внимательно прислушивался, что мне могло и померещиться... Нет,
наверное, все-таки ничего не слышал.
- А теперь вот он тут валяется, - сказал я. - Еще один, подстреленный
стрелой.
Бобби посмотрел на мой бок:
- Но он попал в тебя все-таки?
В его голосе было нечто такое, что я никак не ожидал от него услышать. Мне
была
приятна заботливость, которую он так неожиданно проявил.
- Дай посмотрю, что там.
Я расстегнул молнию, и комбинезон свалился с меня. Мои трусы были пропитаны
кровью, ткань задубела. Кровь все еще продолжала сочиться, стекая на трусы.
- Боже, - сказал Бобби. - Выглядит так, будто тебя рубанили тесаком.
- Я упал с дерева и напоролся на свою вторую стрелу, - обронил он.
- Стоило ли ее дома точить так тщательно? Хорошо еще, что я не взял с собой
стрел с наконечниками, у которых четыре режущих края.
- Ну, я тебе скажу! - заметил Бобби. - Невероятно! Этот наконечник будто
специально сделан для того, чтобы вскрывать человека, как консервную банку.
- Именно так и есть. Он меня и вскрыл. Но мне кажется, что рана не рваная. И
не
грязная. А то, что в нее попало лишнего, вымыла река.
Я взглянул на свой искромсанный бок. После спуска и падения в реку рана
открылась во всю свою ширь - в лесу она старалась вовсю затянуться и позволить
крови свернуться. А теперь я истекал кровью, хотя и тоненькой струйкой. Я стянул
трусы и стоял голый, весь в крови. Потом взял окровавленный рукав, который еще
там,
наверху, отрезал от комбинезона, и потом с его помощью кое-как закрепил
скомканные трусы, приложив их к ране. Снова надел то, что оставалось от
комбинезона.
- Давай закончим с этим и будем отправляться, - сказал я. Мы стояли перед
трупом. Он был готов к тому, чтобы с ним что-нибудь сделать. На теле и рядом
лежала
кольцами веревка. На том месте, где она оборвалась, там, высоко наверху, торчали
поблескивающие как стекло нейлоновые волоски.
- А ты уверен, что это?.. - спросил Бобби. Я посмотрел Бобби в лицо, на его
открытый рот, в его воспаленные глаза.
- Нет, не уверен, - сказал я, - я мог бы сказать, что это, конечно же, тот
тип, но
полной уверенности у меня нет. Может быть, если бы мы могли заставить его взять
то
ружье и наставить его на тебя, ты бы смог мне сказать точно. Или если бы могли
вернуть ему его прежнее лицо, то смогли бы рассмотреть его получше... А так - я
не
знаю. Единственное, что я знаю наверняка - мы здесь, и это нам не снится. Давай
побыстрее утопим его в реке. Раз и навсегда.
Мы отправились вдоль берега искать камни подходящих размеров; мы ходили
туда-сюда, проходя мимо друг друга, размышляя о чем-то своем. Зачерпнув двумя
руками воду - кусочек реки в ладонях, - я стал смывать кровь с того камня, о
который ударилось его лицо. Крови было много. Стоя на коленях, я смывал эту
кровь,
и она смывалась, уходила в песок. Ушла вся. Потом я вернулся к поискам камней
рядом с телом. Я нарезал веревку на достаточно длинные куски и, обвязав ими
камни,
привязал к трупу. Самый большой камень я привязал к его шее. Веревка затянула
рану
так, что ее почти не стало видно.
- Не здесь, - сказал я. - Где-нибудь посередине реки, туда, куда труднее
всего
добраться.
Мы с трудом, борясь с его весом и с некоординированностью наших собственных
движении, втащили его, вместе с привязанными к нему камнями, в байдарку и
положили рядом с Льюисом, который слегка подвинулся, будто давая место тому, кто
по праву должен был занять его в лодке - так подвигаются ночью, позволяя хорошо
знакомому телу улечься рядом.
Управлять сильно перегруженной байдаркой было очень сложно. Поначалу мы
просто оттолкнулись от берега и какое-то время плыли вниз по течению; мы слишком
устали, чтобы ворочать веслами. Где-то впереди раздавался шум следующих порогов,
наполняя нас, и так испуганных, новым ужасом. Бобби пытался перевести лодку в
устойчивое положение, а я опустился на колени, и стоя среди блевотины, крови и
камней, поднял два камня и перекинул их за борт. Байдарка двинулась в одну
сторону,
а я - в другую, чтобы сбалансировать новое распределение веса. Тело с трудом
выползало из байдарки, но застряло на планшире. Я поднял и перевалил за борт еще
один камень, потом перекинул за борт и одну ногу трупа, но он не хотел нас
покидать.
Собрав остатки сил, я поднял последний камень, самый большой и тяжелый,
привязанный к шее трупа, и швырнул его в воду. Рана на шее резко раскрылась, но
крови не было. Мне показалось, что у тела отрывается голова - ив следующее
мгновение оно исчезло под водой. Оно было так быстро поглощено водой, что
казалось, его никогда не было. Он вообще никогда не существовал. Я опустил одну
руку в воду и вернул ему остатки его крови.
Мы остались в байдарке, плывущей по течению, втроем.
Мы вошли в длинный изгиб реки. Течение ускорилось, вода вокруг нас ожила. Я
сделал гребок веслом, и хотя сил во мне никаких не оставалось, продолжал грести.
Мы
прошли сквозь небольшие пороги без особых затруднений, и я даже стал думать о
том,
что плавание на байдарках может доставлять удовольствие. Лодка двигалась
фактически сама по себе, увлекаемая течением.
Стены ущелья с обеих сторон стали понижаться, отступать. Они опустились,
потом стали снова расти и выбрались почти на прежнюю высоту, но былой мощи в
них уже не чувствовалось. И каждый новый подъем был ниже предыдущего.
Солнце светило нам в спину и толкало вперед. Мне было приятно чувствовать
давление его лучей, я был рад этому, хотя в нашем положении, казалось,
радоваться
чему-либо было невозможно. Но мне было все труднее удерживать голову в
вертикальном положении. Мой бок отвердел и рыдал кровью; мой подбородок
постоянно опускался на грудь, и перед глазами все расплывалось; будто сквозь
туман
я видел перед собой Льюиса, лежащего на дне лодки и прикрывающего глаза рукой. Я
прижал руку ко лбу и попытался удерживать веки открытыми, подтягивая кожу вверх,
но все равно спал - я смотрел на мир так, будто мои глаза были закрыты. Мне
нужно
лечь и поспать, подумал я. Если я не лягу, упаду в реку.
Сказать по правде, в этой возможности было даже нечто привлекательное. Было
бы так замечательно еще раз отдать весь свой вес воде, может быть, навсегда. Так
тяжко здесь сидеть. Слишком тяжко. Любой на моем месте почувствовал бы, как это
тяжело.
Мы проскочили через небольшие пороги, которые тряхнули нас несколько раз, но
не сильно. Байдарка стала двигаться немного быстрее. Камни, сидевшие глубоко в
воде, выглядели очень внушительно, но проходы между ними были очень ровными и
лишенными более мелких камней, которые стояли бы на пути, и мы прошли между
ними практически без всякого маневрирования. Я был уверен, что нам осталось
плыть
не очень долго. Но в каком месте нам остановиться? Что, из сделанного руками
человека, подскажет нам, что мы приплыли? Что нас ждет после того, как мы
навсегда
покинем реку?
Льюис спокойно лежал на дне байдарки, похожий на большую сломанную
игрушку; его штаны были расстегнуты, пояс распущен. Могучие мускулы на ноге
вокруг места перелома приобрели синеватый оттенок. Свободной рукой, не
прикрывавшей лицо, он упирался в борт лодки. И я решил, что, наверное, так он
пытается смягчить толчки и дать своей ноге возможность заснуть. На его
упирающейся в борт лодки руке вздулись мускулы, пружинисто вздрагивающие
каждый раз, когда река встряхивала нас.
Река теперь, единым потоком, быстро катила свои воды, глубокие и темнозеленые.
Пороги нам не встречались, и управлять байдаркой было не трудно -
пожалуй, легче еще не было. Каждый раз, когда мне удавалось поднять голову, я, в
своем воображении, укладывал через реку мост. Но удержать его на месте мне не
удавалось - мост дрожал, зависал и исчезал.
Далеко впереди замаячили пороги - несколько больших камней. Шум,
долетавший до нас, был пока тихим, рокочущим и скорее приятным, чем пугающим;
берега реки на том изгибе, впереди, снова были покрыты лесом. Мы двигались в
полосе вспененной, белок, быстрой воды. И были уже совсем близко к ней, когда я
увидел Дрю - его тело было прижато к камням и, казалось, он смотрит прямо на
нас.
Я сказал об этом Бобби, но он не поднял головы и не посмотрел вперед. Он
просто
не мог этого сделать, я знал, что он не может, и не рассердился на него. Но все
равно
следовало разбудить его - ведь нужно было что-то предпринять. И будет лучше,
если
мы будем делать это вдвоем.
- Эй, Бобби, послушай! - Я услышал свой голос будто со стороны. -
Просыпайся и помоги мне.
Я подправлял байдарку так, чтобы мы двигались прямо к тому месту, где Дрю
лежал на камнях. Приходилось сильно грести, чтобы преодолевать сопротивление
течения - оно пыталось пронести нас мимо него. Я развернул байдарку боком к
течению и попросил камни поймать нас, держать нас, помочь нам. И они остановили
нас. Мы легко прижались к камням. Я вылез из байдарки. Дно было песчаным, на
ноги
давило подводное течение. Я сделал два шага вдоль байдарки - каждый из них
давался с трудом, - преодолевая сопротивление реки, и ударил Бобби по плечу.
Ударил изо всех сил, но все-таки недостаточно сильно. Для того, чтобы придать
больше весомости удару, я положил другую руку на рукоятку ножа.
- Ты слышал меня? - сказал я негромко. - Ты мне поможешь, а не то я убью
тебя, прямо тут, в байдарке! И ты уже никогда больше не поднимешь свою дурную
жопу! Двигайся! Нужно еще кое-что сделать.
Бобби медленно вылез из байдарки в воду; покачиваясь от напора воды, он
смотрел куда угодно, но не на меня.
Дрю сидел лицом к течению, опираясь на два камня - как будто в глубоком
кресле, изготовленном природой; его удерживало на месте напором воды, которую
отбрасывал на него плоский камень. Он сидел в свободной, раскованной позе. Вода
взбиралась ему на грудь, обтекала его, постоянно заливая рот тонкой струйкой,
вздувалась дрожащим серебристым колокольчиком вокруг его слегка раскрытых губ,
сквозь которые поблескивал золотой зуб. Вода забиралась и выше, не позволяя его
векам закрываться; казалось, глаза смотрят сквозь воду на те горы, мимо которых
мы
уже давно проплыли, на все извивы реки, смотрят в бесконечность. Давление воды
придавало его лицу выражение, которое бывает у вислогубых кретинов. Но в глазах
кретинизма не было: они были голубыми, всевидящими, чистыми.
Я спотыкающимися ногами подошел к нему - будто пьяный в баре, где все тоже
пьяны, шел к его столику. Я попытался стащить Дрю с камней, ухватившись за
спасательный жилет, но с первой попытки это не удалось. Казалось, он еще глубже
уселся между камнями. Но в следующее мгновение, выталкиваемый водой из его
нового положения, он поднялся без всяких усилий с моей стороны. Бобби подошел к
нему с другой стороны, и мы втроем побрели к байдарке сквозь два элемента
мироздания - воду и воздух, - спотыкаясь о камни, о воду, которая своим напором
запутывала нам ноги, спутывая их с ногами Дрю. Я впервые осознал, насколько
большим и тяжелым, оказывается, был Дрю. Мы все трое упали, и Дрю поплыл в
сторону, закинув голову, медленно поворачиваясь; его изуродованное лицо было
очень
спокойным, умным, ничего не выражающим, пусты
...Закладка в соц.сетях
